Повесть написана в конце 80-х, но читать её сегодня — занятие, вызывающее не просто интерес, а неуютный холодок. Крапивин, классик позднесоветской подростковой фантастики, в «Гусях» не только прокомментировал современные тогда (да и, в общем, вечные) проблемы беспризорности и жестокости «взрослой» системы к детям, но и предсказал механизм тотального контроля, который мы сейчас наблюдаем в новостях. Система индексов — по сути, социальный рейтинг, биометрия и цифровой паспорт в одной ампуле. Без этого индекса человек превращается в ничто, в «безынду», в статистическую погрешность.

В центре этого мира — Корнелий Глас, один из лучших крапивинских протагонистов, главная удача первой половины книги. Это не мальчик со шпагой, а сорокалетний конформист, ценящий уют, свой домик и стаканчик чего-нибудь крепкого по вечерам. Он живой, понятный, с брюшком и со своими страхами. Конфликт строится на том, что благополучный обыватель вдруг попадает под каток той самой системы, которой он лояльно служил. Его приговорили к смерти не за борьбу или инакомыслие, а просто за административное правонарушение, потому, что выпал «миллионный шанс». Это отличная завязка: не бунт героя, а трагедия жертвы обстоятельств.

В книге есть и другой мощный психологический пласт — тема памяти и предательства. Взрослый читатель безошибочно считывает линию с Альбином Ксото: школьная травля, страх быть изгоем и малодушие, за которое приходится расплачиваться спустя десятилетия. Ретроспективные главы о детстве написаны жёстко, без прикрас. Дети в воспоминаниях Корнелия — это сложные, порой жестокие существа, которые самоутверждаются за счёт слабых. В эту часть повести веришь безоговорочно.

Но тут история начинает буксовать, сталкиваясь с типичным крапивинским идеализмом. Когда сюжет переносится в настоящее, к детям-безындам в тюремном интернате, контраст с прошлым становится разительным. Эти новые дети — не живые подростки с комплексами и агрессией, а почти святые мученики. Антон бесконечно мудр, Цезарь ведёт себя как маленький стоик, а Витька — как супергерой. Автор словно отключает реализм: жертвы системы обязаны быть идеальными. Эта асимметрия мешает: веришь в жестоких и неидеальных детей из прошлого, но с трудом — в исключительную добродетель детей настоящего.

Другая заметная шероховатость — трансформация самого Корнелия. Крапивин пытается обосновать его внезапную крутость рефлексией: герой постоянно повторяет, что ведёт себя как персонаж приключенческих фильмов, потому что не было у него в жизни других образцов для подражания, а когда стало нечего терять — он был вынужден стать таким героем поневоле. Но этот приём быстро превращается в назойливое оправдание. Клерк, который всю жизнь боялся лишнего шага, вдруг начинает тактически переигрывать уланов, выбивать из рук оружие и принимать мгновенные правильные решения. Если бы его героизм оставался неловким, отчаянным и человеческим, драма была бы глубже. А так перед нами преображение в духе голливудского боевика, и оно выглядит слишком гладким.

В целом «Гуси» — это мощная, не слишком типичная для Крапивина, местами пугающе пророческая вещь, которая заставляет подумать над ценой личного комфорта и конформизма. Моя 9/10 — оценка за сильную для подростковой повести фантастическую (и конкретно антиутопическую) часть, за пронзительную честность в «детских» главах и за те вопросы, которые книга задаёт совести читателя, даже если ответы на них автор иногда подгоняет под собственный идеализм.

«Отягощённые злом» — вещь тяжёлая, неуютная и откровенно перегруженная. Это не тот роман, который читают ради развлечения или стройной фантастической концепции. Складывается ощущение, что Стругацкие понимали: время уходит, эпоха заканчивается, и это их последний шанс высказаться. Поэтому они попытались впихнуть под одну обложку всё, что наболело за десятилетия, соединив несколько разных замыслов в единое целое. Получился монстр Франкенштейна — роман умный, глубокий, но с очень грубыми швами.

Философское ядро книги безупречно и страшно. В первой сюжетной линии, происходящей, надо полагать, в конце 80-х, авторы переворачивают привычную схему отношений человека и высшей силы. Демиург здесь не судит и не наставляет; он приказывает, но в то же время растерян. Обладая абсолютной властью, он не знает, как применить её во благо. Любое его вмешательство, любое чудо неизбежно оборачивается злом, потому что сама материя мира сопротивляется добру. Демиург сидит в грязной квартире в провинциальном советском городе и ждёт Человека, который объяснит ему, как быть Богом правильно.

Параллельно разворачивается вторая сюжетная линия: студенты экспериментального педагогического вуза в Советском Союзе недалёкого будущего оказываются в центре противостояния между обывателями, на чью сторону склоняется городская власть, и Флорой — субкультурой молодых людей вроде хиппи, вызывающих одновременно отвращение, сочувствие и подсознательное понимание. Сначала абсолютно неясно, как связаны по смыслу линия будущего и линия 80-х: протагонист из будущего читает рукопись о событиях полувековой давности, а дальше-то что? Лишь в самом конце романа линии сходятся воедино:

К сожалению, роман распадается на куски. Линия современности, где астроном Манохин служит у Демиурга, довольно средне клеится с линией будущего и педагогической трагедией Носова, но обе эти линии сами по себе написаны талантливо и интересно, с характерным для АБС (особенно поздних) едким юмором. Хуже дело обстоит с историческими вставками.

Евангельская линия сегодня читается как самое слабое звено. Стругацкие писали её, видимо, в пику моде на религиозность конца 80-х и вступая в полемику с Булгаковым, пытаясь «заземлить» религиозный взгляд на историю. Но вместо деконструкции получился злой памфлет. Апостолы-бандиты, нарочитый до отвращения натурализм — всё это выглядит не как поиск исторической правды, а как попытка эпатировать и оскорбить. Эта линия кажется инородным телом, искусственно пришитым к сюжету через фигуру Агасфера, и она скорее отвлекает от основной идеи, чем работает на неё. Я не считаю себя верующим человеком, но будь я христианином — вполне допускаю, что эта сюжетная линия всерьёз бы меня оскорбила. И чего ради?

При этом арабская линия написана совершенно иначе. Здесь нет желчи, зато есть холодный анализ механики истории. Да, в тексте неоднократно сказано прямым текстом, что Мусейлима — лжепророк. Довольно явно подразумевается, что с исторической точки зрения правота — на стороне его противников, мусульман, сторонников покойного настоящего Пророка. Но при этом Стругацкие показывают историю Войн со лжепророками взвешенно, не пытаясь намеренно очернить какую-либо из сторон ради эпатажа. Основная трагедия в этой линии лежит в человеческой, а не в религиозно-политической плоскости. Здесь нет «развенчания ради развенчания», и вряд ли арабские главы способны оскорбить чьи-либо чувства. Эта линия — вполне крепкая проза, но она существует словно в вакууме, отдельно от остального текста. Без неё два основных сюжета не стали бы менее убедительными.

«ОЗ» — текст, который задыхается от собственной сложности. Это не столько цельный роман, сколько попытка соединения гениальных идей с сомнительными. Читать его трудно, местами — откровенно неприятно. И тем не менее, хочется отдать дань уважения масштабу замысла и тому, что Стругацкие не побоялись признать: старые рецепты спасения мира не работают, а новых у нас нет.

Когда пишешь о «Корабликах», меньше всего хочется говорить о жанрах. Это вроде бы и научная фантастика, и повесть о детстве, и социальный триллер — но все эти ярлыки для книги слишком тесны. Роман устроен сложнее: это разговор человека со своим прошлым и со своей совестью, помещённый в жанровые, фантастические обстоятельства.

Крапивин показывает три отчётливо разных мира, и сила романа в том, что каждый из них ощущается абсолютно реальным. Сначала мы погружаемся в послевоенный Старотополь, мир детства главного героя, Петьки Викулова. Это описание ограничивается прологом, но обладает большой тактильной и эмоциональной точностью: шершавые тополя, запах пыли во дворе, чувства святости и страха, связанные с пионерским галстуком, коллективная травля и тихий личный подвиг. Эта часть, как окажется позднее — не просто предыстория протагониста, а моральный камертон, важный для всей книги. Затем повествование переносит нас на десятилетия вперёд, в два других мира. Футуристический Византийск — благополучная, технологичная утопия на берегу моря — противопоставлена Старотополю будущего, увязшему в нищете провинциальному городу, в котором ностальгические островки прошлого тонут в атмосфере нищеты, социального распада и насилия. Именно этот мрачный, дряхлый мир становится главной сценой действия во второй половине романа.

Главный герой, Пётр Викулов по прозвищу Питвик, — фигура для Крапивина во всех смыслах далеко не типичная. Это не мальчик и не юноша, а взрослый, состоявшийся мужчина. Он обладает почти неограниченными финансовыми возможностями, серьёзным социальным статусом и уникальными навыками, но это не делает его супергероем. Наоборот, Питвик — человек с глубоким внутренним конфликтом. Сталкиваясь со злом, он постоянно рефлексирует, осознавая, что и в нём самом, как в любом человеке, дремлет зерно жестокости — то самое, что он разглядел в себе мальчишкой во время избиения одноклассника. Вся его жизнь — это сознательная борьба с этим внутренним злом, постоянный выбор в пользу человечности.

Зло в романе персонифицировано в лице, наверное, самого страшного крапивинского антагониста — Феликса Антуана Полоза, гениального учёного и музыканта, который оказывается изощрённым садистом. Это не просто злодей: Полоз — живое воплощение самой концепции зла, его апологет, выстраивающий целую философию, оправдывающую мучения невинных ради «мировой гармонии». Его ночная интеллектуальная дуэль с Питвиком — один из самых напряжённых и мрачных эпизодов в романе и в принципе в произведениях Крапивина. Но в «Корабликах» присутствует и второй антагонист — прогнившая, почти антиутопическая безликая государственная машина Республики, где детская жизнь не стоит ничего, а квазивоенные организации вроде ЧПИДа и «эскадронов смерти» становятся допустимым, почти легальным инструментом «очистки общества». Эта безликая, рациональная жестокость отличается от той, которую воплощает Полоз — но, как показывает сюжет, зло неизбежно тянется к другому злу.

«Кораблики» — возможно, самый жестокий роман Крапивина, особенно если сравнивать его с соцреалистическими книгами автора 70-х — 80-х или даже с книгами о Кристалле. Порой роман за это обвиняют в излишнем смаковании описаний, а Крапивина — чуть ли не в садизме. На мой взгляд, обвинение бьёт мимо цели. В книге практически нет графической жестокости; весь ужас кроется в намёках и недосказанности. Именно ужас: читатель вместе с Питвиком испытывает не садистское наслаждение, а страх, отвращение и гнев. И это необходимо автору, чтобы показать: зло здесь — не просто плохие люди или преступная организация, это абсолютное Зло, воплощённое в плоти и крови. Крапивин показывает его масштабы не для того, чтобы поставить нас на место палача, а чтобы мы полностью поняли поступки героев. Мы должны понять отца Венедикта, который страшно избивает человека за предложение примкнуть к системе зла — и мы должны понять Питвика, который, в отличие от большинства крапивинских героев, берётся за пистолет не только чтобы защищаться, но и чтобы убить.

На этом фоне особенно ярко выделяются персонажи, воплощающие человечность. Речь даже не о Питвике — он хотя и протагонист, но персонаж довольно сложный, сомневающийся, ошибающийся, осознающий тьму в собственном сердце. А, например, отец Венедикт, изгнанный из своего храма, — это символ деятельного добра, которое не боится запачкать руки в борьбе со злом, настоящий моральный ориентир романа. Другой резко выделяющийся на фоне мрака современного Старотополя пример человечности — обитатели городского дна вроде молчаливого Китайца, который без лишних слов приютил и кормил сбежавшего из дома мальчишку. Эти люди, живущие вне системы, сохраняют простые и незыблемые понятия о взаимопомощи и сострадании, даже если кто-то пытается пользоваться их общей бедой ради личной или политической выгоды, как Полоз или власть имущие покровители ЧПИДа.

Роман удивляет не только мрачностью тона и бескомпромиссностью описания личного и социального зла. Он успевает ещё раз поразить в финале, пожалуй, самом сложном и многозначном во всём творчестве Крапивина.

«Кораблики» при всей их мрачности — наверное, мой любимый роман Крапивина. Это не просто фантастика для детей и юношества: это вполне серьёзный, хотя и написанный довольно простым языком, роман о природе добра и зла, о связи поколений, о том, как сделанный когда-то в детстве выбор определяет всю дальнейшую жизнь, и о том, что главный путь, который предстоит пройти каждому, — это дорога к самому себе.

Есть такая редкая порода детской фантастики, которая может удивить взрослого читателя не глубиной идей при простоте их изложения, а наоборот — ювелирной точностью исполнения сюжета, основанного на довольно очевидном посыле. Крапивинский «Выстрел с монитора» — как раз из числа таких книг. Эта повесть, очевидно адресованная подросткам, использует столь богатый арсенал сюжетных приемов и столь успешно, что техническое мастерство автора полностью перевешивает некоторую простоту смыслов по меркам «взрослой» фантастики.

Главный прием — конструкция «рассказ в рассказе», доведенная до совершенства. «Выстрел» — это две абсолютно равноценные истории под одной обложкой и внутри цельного сюжета. Первая, внешняя, повествует о Мальчике, сбежавшем от семейных неурядиц и попадающем во всё более странные приключения по пути. Вторая — рассказанная Мальчику загадочным Пассажиром то ли сказка, то ли быль об изгнанном из родного города мальчике Гальке, волею судеб попавшем на мятежный военный корабль-монитор. И за героев переживаешь одинаково сильно в обеих линиях, хотя ставки, казалось бы, несоизмеримы: ссоры и обиды внутри семьи против войны, предательства и смертельной опасности. Эти сюжеты постоянно перекликаются: оба героя — изгои, оба обладают особыми способностями, в обеих историях маячит фигура таинственного Командора. Но они не дублируют друг друга: путь Мальчика — следствие попытки сбежать от проблем, изгнание Гальки — трагедия из-за ничтожной ошибки; способности Мальчика приносят облегчение отдельным людям, способности Гальки — потенциальная угроза (или спасение?) для целого города. А замыкается повествование в стабильную временную петлю — для детской литературы это прием нечастый, и выполнен он очень изящно.

Повесть выходит за рамки просто хорошей истории для юношества не только за счет структуры сюжета, но и благодаря моральной палитре — отнюдь не чёрно-белой. Галька, в своей обиде на город готовый на суровую месть, — явно не ролевая модель. Но его можно понять, и более того — именно его путь от слепой злобы к самопожертвованию и прощению ложится в основу «внутреннего» рассказа. Политическая линия о войне мониторов показана без однозначных оценок: мятежные моряки хотя и находятся по другую сторону баррикад по сравнению с теми персонажами, за которых читатель переживает всерьёз, но вызывают чуть ли не больше симпатии, чем королевская власть в лице солдат форта и Реттерхальма в целом. Даже антагонист Биркенштакк в последнем диалоге с Галькой предстаёт не злодеем, а почти трагической фигурой, чиновником, чья трусость продиктована заботой о безопасности города. Его мотивы вызывают не принятие, но понимание. Нет чёрно-белой морали и во «внешнем» рассказе: да, Мальчик в своем бегстве скорее неправ, но в его одиночестве и ревности столько мýки, что осуждать его не поворачивается язык — ведь свою внутреннюю боль он не может снять просто наложением рук.

При этом Крапивин неизменно показывает себя мастером атмосферы. Он не перегружает текст деталями, и экспозиция о войне, Реттерхальме, жизни Гальки и его друзей пролетает легко. Точными мазками он создает очень живые, хотя и маленькие, миры: и пахнущий мазутом и речной водой пароход «Кобург», и застывший во времени Реттерхальм, и ночная дорога (Дорога!) Мальчика.

Кроме того, именно в этой повести закладываются основы всего цикла о Великом Кристалле. Понятие «койво», легенда о Командоре, модель Вселенной как кристалла, альтернативность истории — все эти идеи, которые Крапивин развил в следующих книгах цикла, появились здесь. Даже сухой, почти научный эпиграф из донесения обсерватории «Сфера» не просто объясняет фантастическую подоплеку сюжета, но и спустя несколько книг отзывается в «Крике петуха», связывая части цикла невидимыми нитями.

Конечно, было бы нечестно говорить, что повесть идеальна. В ней есть и нарочито «чёрно-белые» конфликты (благородный интеллектуал Красс против злобного и глупого выскочки Хариуса — очень прямолинейно), и другие явно формульные для Крапивина элементы вроде мудрого и однозначно хорошего Наставника или неизменно необходимой трудной Дороги. В плане посыла взрослый читатель тоже может не ждать откровений: месть разрушает, Родина — всегда Родина, сбежать от проблем нельзя, даже на войне нужно оставаться человеком и так далее. Кроме того, несколько смущает финал:

Несмотря на эти шероховатости, «Выстрел» — отличное произведение. Это не только сильное начало для одного из главных циклов в отечественной фантастике для детей и взрослых, но и просто отличная повесть, которая благодаря своей сложной структуре и уникальному смешению жанров — от привычного Крапивину «реализма о детях» до магического реализма и научной фантастики — будет интересна и вполне зрелому читателю.

Эрик Фрэнк Рассел в «Пробном камне» выстраивает напряжение с ювелирной точностью: трое землян прибывают на планету, где их встречают с настороженной надеждой, и всё будущее отношений двух миров зависит от странного испытания, завещанного триста лет назад. Эта неизвестность — что за роковые слова нельзя произносить, в чём ловушка? — держит в тисках до самого финала, который оказывается одновременно простым и «выстреливающим», заставляющим задуматься: в чём на самом деле измеряется прогресс цивилизации?

Можно упрекнуть автора в некоторой наивности. Мысль о том, что человечество будущего начисто забудет уродливые слова

Рассел предлагает нам взглянуть на себя со стороны и спрашивает: а какой окажется наша цивилизация, если положить ее на весы подлинной человечности; человечности, как ее понимает один из угнетаемых этой самой цивилизацией? И после прочтения хочется верить, что однажды ответ на этот вопрос будет таким же обнадёживающим, как и в этом наивном, слегка условном, но очень светлом рассказе.

Бытовая зарисовка медленно и неотвратимо сползает в вязкий ужас. Казалось бы, обычная утренняя сцена: жена провожает стареющего мужа на важное собеседование. Но с каждой деталью — странные ремни безопасности в поезде, одинаковые, словно клонированные, лица молодых чиновников, мантра «о вас позаботится Программа» — атмосфера сгущается. Рассказ мастерски погружает в мир, где опыт и заслуги прошлого обесценены культом вечной молодости, а за внешней заботой государства скрывается ледяной механизм утилизации «лишних» людей. Символы работают безупречно: заработанный кровью и болью значок ветерана, который вызывает лишь вежливую улыбку, или зловещее название «Пурпурные поля» (есть в этом какое-то подсознательно ощутимое сходство с «Полями смерти» кампучийских красных кхмеров).

И все же при всей мощи идеи рассказ оставляет ощущение некоторой прямолинейности. Конфликт между человечным поколением отцов и бездушной властью детей подан почти плакатно, без полутонов. Знакомый с антиутопиями читатель довольно быстро разгадает, что

«Талоны на жизнь» начинаются с идеи, блестящей в своей абсурдности: ввести карточную систему на саму жизнь, разделив общество на «полезных» и «нахлебников», — это гениальная и пугающе точная сатира не только на современный автору фашизм, но и на любую тоталитарную систему, где ценность человека измеряется его функцией. Автор с едким удовольствием погружает читателя в сознание типичного эгоиста, который сначала горячо одобряет «справедливые меры», но приходит в ярость, когда обнаруживает себя в списке «бесполезных». Эта трансформация и проявляющееся лицемерие, показанные изнутри, — одна из самых сильных сторон рассказа, заставляющая узнавать в герое вечные человеческие пороки.

Однако по мере развития сюжета бритвенно острая сатира начинает тупиться. Абсурдная, но глубоко социальная антиутопия постепенно уступает место фарсу и бытовым зарисовкам, которые хоть и забавны, но уже не несут такого же заряда. Автор будто не может удержаться и начинает жонглировать всё новыми идеями: тут и адюльтер, и черный рынок, и философские игры со временем. Из-за этого посыл размывается, а едкий сатирический накал сменяется скорее эксцентричной комедией. В итоге остается ощущение, будто тебе показали первый акт гениальной пьесы, а потом всё свели к череде остроумных, но не всегда обязательных абсурдистских сценок, растеряв фокус по пути.

Кингсли Эмис в «Хемингуэе в космосе» добился почти невозможного: он создал текст, который одновременно является и уважительным оммажем, и удачной сатирой. С первых же строк — рубленых фраз, навязчивых повторов (особенно про звезды. И про мрак. И про звезды и мрак), внутреннего монолога о «проклятой суке» — ты безошибочно узнаешь стиль Хемингуэя, умело гиперболизированный и перенесенный в декорации классической космической фантастики. Охота на гигантского марлина превращается в охоту на таинственного ксиба, а кубинский рыбак — в мудрого двуглавого марсианина с ритуальным кодексом чести. Эмис ухватил и смог беззлобно высмеять суть хемингуэевского мира: культ мужской дружбы, презрение к женщинам, не разделяющим «настоящих» мужских ценностей, и стоическое принятие судьбы перед лицом «свободы и бесконечности».

При этом рассказ ни на секунду не пытается быть чем-то большим, чем блестящим стилистическим упражнением. Его герои — это не живые люди, а ходячие архетипы, функции в пародии: старый охотник, ученик, который должен возмужать, и капризная женщина-помеха. Именно поэтому рассказ хорош — он не заигрывается в серьезную драму, а честно выполняет свою задачу: довести до абсурда знаменитый стиль, показав, как фирменная лаконичность и брутальность могут выглядеть в совершенно чуждой им среде. У рассказа нет самоценности, если вы не знакомы с первоисточником — в этом случае он покажется просто посредственным. Но в то же время «Хемингуэй в космосе» — умная, тонкая и смешная литературная игра, которая наверняка доставит удовольствие тем, кто понимает, над кем и над чем смеется Эмис.

«Путевой дневник» — изящная и едкая миниатюра, которая оставляет после себя весьма двойственное впечатление. С одной стороны, задумка остроумна: столкнуть лбами величие космической экспансии и мелочность человеческой натуры, да еще и в изящной форме через чередование эпиграфов из вымышленных, «внутримировых» источников и собственно фрагментов путевого дневника. Контраст между пафосными заметками о покорении галактик и бытовыми записями скучающей туристки, для которой Великий лондонский пожар — лишь повод купить антиквариат, работает безупречно. Первые пару страниц читаешь с улыбкой, узнавая в героях карикатурных, но до боли знакомых обывателей, чьи интересы не простираются дальше удачного шоппинга и светских сплетен даже на Альфе Центавра.

Однако именно в идее и кроется главная слабость рассказа. Осознав основной сатирический прием, начинаешь замечать, что дальше автор просто повторяет его в разных декорациях. Структура становится предсказуемой, а мысль — уже не такой острой. Сатира не уходит вглубь, а скользит по поверхности, констатируя факт, но не исследуя его причины. Бестер будто говорит нам: «Смотрите, какие люди ничтожные», но не задается вопросом, почему даже на фоне покоренной Вселенной они остаются такими. В итоге «Дневник» ощущается как неплохой анекдот, который развлекает при первом прочтении, но не оставляет ни глубокого послевкусия, ни желания к нему возвращаться.

«Собака» начинается как упоительно-мрачная зарисовка о двух пресыщенных эстетах, для которых даже декаданс стал слишком скучным. Их решение заняться грабежом могил — не ради наживы, а ради «артистического самовыражения» — не то чтобы сильная мотивация, но оно обладает своим жутким шармом. Лавкрафт мастерски выстраивает атмосферу тления: тайный музей с жуткими трофеями, запахи увядших лилий и разверстой могилы, дьявольские диссонансы на струнных инструментах. В этот момент можно подумать, что история станет глубоким погружением в психологию святотатства и его последствия для личности. Но как только из могилы извлекается прóклятый нефритовый амулет, сюжет начинает идти по до боли знакомым рельсам.

В итоге получается внешне красивая, но сюжетно хрупкая конструкция: великолепная атмосфера и яркие образы держатся на слишком простом и прямолинейном каркасе, который не предлагает читателю ни единого сюрприза и не задает ни единого сложного вопроса ни на уровне посыла, ни на уровне сюжета.

Читать «Потребителей» — все равно что попасть на детский утренник в аду. С первой же страницы тебя обволакивает липкая, стерильная атмосфера «группового дома»: улыбки родителей фальшивы, как у продавцов-консультантов, а детские желания — лишь эхо вчерашней рекламной кампании. Автор даже не пытается играть в полутона: мир рассказа — это гротескная и пугающе узнаваемая карикатура на общество, где индивидуальность — ошибка в системе, а привязанность к чему-то вышедшему в тираж — почти болезнь. Сюжет тоже не стремится к сложности и движется по довольно предсказуемой колее: вот появляется «неправильная» девочка Мариан, и мы с самого начала понимаем, что система попытается её либо переделать, либо отторгнуть. В этом смысле рассказ похож на несложную притчу — мораль ясна и подается в лоб.

И казалось бы, на этом можно было и закончить — на прямолинейной, но важной идее. Но настоящий яд прибережен для финала рассказа.

«Онирофильм» оставляет очень двойственное чувство — хорошая задумка спотыкается о собственное исполнение. Идея мира, где искусственные сны полностью вытеснили реальность, для своего времени не была избитой, да и сейчас может дать повод задуматься — но вместо того, чтобы погрузить читателя в этот мир, автор то и дело начинает читать скучноватую лекцию. Пространные монологи о становлении системы и принципах работы онирофильмов — самый обычный инфодамп, он больше похож на выдержки из идеологизированной футурологической статьи, чем на живую часть истории. Из-за этого мир ощущается не как живой организм, а как картонная декорация: голубые и серые комбинезоны, унылые улицы — набор антиутопических штампов, лишенный оригинальных деталей, которые заставили бы в него поверить.

Душевный кризис главной героини, актрисы Софи, тоже выглядит не слишком убедительно. Она — королева системы, ее лицо продается в каждой лавке, и ее внезапные сомнения, вызванные речью уличного проповедника, кажутся скорее сюжетной функцией, чем реалистичным внутренним бунтом. Не успеваешь поверить в ее метания, как история уже несется к финалу.

Нельзя сказать, что рассказ совсем плох: его очень во многом вытягивает жестокий и ироничный финал с двойным твистом. Он отлично совпадает с настроением мира, может удивить и хорошо завершает реализацию авторской идеи. Увы, как это часто бывает, самого по себе интересного финала недостаточно.

Рассказ привлекает внимание с первых страниц — прежде всего потому, что начинается как идеальный нуар. Кого ищет протагонист? Почему таким странным способом? Как только это успевает зацепить читателя, сюжет делает изящный пируэт и превращается в потрясающую «мягкую» НФ на грани со сказкой. Идея о детях-гениях, которые совершают невероятные открытия из-за чисто ребяческих капризов — лени, нелюбви к овощам или желания строить модельки, — хороша. Она обезоруживает и пугает одновременно. А потом сюжет снова делает резкий поворот, и рассказ вновь становится детективом. А в финале — еще один... и вот его без спойлеров не пересказать.

Увы, на пике восхищения концепцией и начинаются вопросы, которые мешают поставить рассказу высший балл. Мир, в котором происходят эти чудеса, кажется парящим в вакууме. Неужели родители не заметили, что их дочь обедает невесть откуда взявшимися пирогами? Или не нашлось ни одного внимательного гражданина, который обратил бы внимание на такие способности детей по соседству? Эта всеобщая слепота взрослых выглядит скорее удобным сюжетным допущением, чем правдоподобной деталью. Такой же холодок недоверия вызывает и ключевая для сюжета зацепка

В итоге «Звездочка светлая, звездочка ранняя» представляет собой не такой уж и частый для НФ-рассказов аттракцион — калейдоскоп жанров, которые сменяют друг друга в очень уместные моменты. Но вот последовательности, «твердости» сюжета ему не хватает — и «приостанавливать неверие» приходится слишком уж откровенно.

Рассказ захватывает с первой же, почти комической сцены с укатившимся колесом, и стремительно закручивает в вихре жанров. Здесь и психологический триллер, и чёрная комедия, и бытовое фэнтези о том, всемогущая сила оказывается заперта в теле деревенской девушки. Двигателем этого безумного аттракциона становится эта самая девушка, Эбби: поначалу забитая и нескладная, она трансформируется с пугающей скоростью, и ее превращения, как внешние, так и внутренние, составляют стержень сюжета — динамичного, смешного и местами жутковатого.

Правда, путь Эбби от случайного полтергейста до псионика с полным контролем над материей силой мысли показался мне слишком стремительным, слишком простым, почти наивным. Эта поспешность в развитии способностей, возможно, и не дает психологии персонажей раскрыться глубже: мотивации Мэтта и самой Эбби работают на сюжет, но остаются на уровне функциональных схем: он хочет поразить мир как учёный, она хочет быть счастлива как женщина.

Но все эти шероховатости с лихвой окупает финал — последняя строчка бьет наотмашь своей жутковатой иронией, оставляя одновременно удовлетворение от справедливости произошедшего и лёгкий ужас от осознания того, что протагонисту предстоит в будущем. Именно это и делает рассказ удачным, превращая его из простого развлечения в смешную, лёгкую, но всё же притчу, которую не тянет забыть сразу после прочтения.

P. S. Я прочел «Где бы ты ни был» в 10 томе «Библиотеки современной фантастики», и там это произведение числилось среди рассказов, хотя в базе данных ФантЛаба и во многих других изданиях оно названо повестью. Может быть, составители «Библиотеки» просто решили, что для повести оно маловато, а может, оно было опубликовано в этом издании с какими-то сокращениями. Если так — отзыв может в чем-то не соответствовать полному тексту, не судите строго.

Идея рассказа, безусловно, хороша: столкнуть семью сверхлюдей с приземлённой реальностью местечковой коррупции и паранойи времён Холодной войны. Это благодатная почва для острой сатиры, но весь её потенциал, к сожалению, разбивается о всемогущество главных героев. Любая возникающая проблема — от решётки на окне тюрьмы до козней продажного политика — решается не хитростью или умом, а непринуждённым применением божественных способностей. Из-за этого сатира теряет всякую остроту. Какой смысл в борьбе героев с мелким городским боссом, если они могут переписывать законы физики по щелчку пальцев? Конфликт обесценивается, превращаясь в игру в одни ворота, и победа над злодеем не приносит удовлетворения, потому что она предрешена с первых строк.

Эта же проблема — отсутствие настоящих ставок — делает и самих персонажей плоскими, как карикатуры. Папаша-алкоголик, вечно спящий дядюшка, мамаша с регулярно раздаваемыми подзатыльниками — это не живые люди, а скорее ходячие функции, набор гэгов. Им не нужно расти над собой, им нечего преодолевать, и потому очень сложно им сопереживать. Они забавные и чудаковатые, они исправно генерируют юмор, но остаются совершенно чужими. В результате рассказ, который замахивается на критику вполне реальных общественных пороков, превращается в простой анекдот на острую тему. Это, безусловно, забавно и легко читается, но в памяти не задерживается, потому что за фасадом из летающих фермеров и телепатически разговаривающих дедушек не чувствуется ни реальной драмы, ни по-настоящему злой и точной сатиры. Кроме того, и коррупция, и шпиономания, и атомная истерия в фантастике неоднократно критиковались и высмеивались более удачно.

Как бы ни хвалили цикл о Хогбенах и критики, и читатели, после этого рассказа желания читать его целиком не возникло. Может быть, неудачная точка входа. А может, просто дело вкуса.

Рассказ поначалу обволакивает атмосферой и завлекает интригой. Мы видим идеального кандидата в космонавты, которого ждет последнее, самое таинственное испытание — возвращение в родной город. Прогулка Лайтнера по местам детства, его воспоминания о старом дубе, первой любви и родителях описаны очень живо и трогательно. Ты идешь по этим улочкам вместе с ним и ждешь, когда же раскроется суть теста, в чем именно состоит сложность проверки. И когда напряжение достигает пика, история делает неожиданный и, честно говоря, обескураживающий поворот.

История с прекрасным потенциалом, увы, ломается под тяжестью собственной идеи.

Что отделяет здравомыслящего человека от безумца? Возможно, всего один плохой день. Эта простая и жуткая мысль — двигатель всей «Убийственной шутки», одного из самых известных и влиятельных выпусков комиксов в истории. И величие этой истории в том, как мало ей нужно страниц, чтобы эту мысль доказать. Никаких долгих вступлений, никакой экспозиции — читателя с первых же кадров бросают в гущу событий, в мрачный и дождливый Готэм, где вот-вот начнется жестокий философский эксперимент.

Джокер, сбежав из Аркхема, решает не просто в очередной раз посеять хаос. Его цель куда амбициознее: он хочет доказать, что любой, даже самый стойкий и принципиальный человек, сломается, если на него обрушится достаточное количество горя. Что здравомыслие — это хрупкая иллюзия, за которую мы цепляемся в безумном мире, и стоит лишь немного подтолкнуть человека, чтобы она разлетелась вдребезги. И в качестве подопытного он выбирает комиссара Гордона.

В этом и заключается гениальность «Шутки» — это не просто очередной боевик о поимке маньяка. Это камерная, почти театральная история о природе безумия, которая умещается в один вечер и несколько десятков страниц. Самое интересное здесь — не в действии, а в диалогах и смысловых параллелях. Алан Мур показывает предысторию Джокера — трагичную и до боли человеческую. И показывает, что, в его понимании, Бэтмен и его заклятый враг — это не просто несовместимые, неспособные сосуществовать свет и тьма (а к такому взгляду на их конфликт мы привыкли из-за большинства произведений DC). Они — отражения друг друга в кривом зеркале.

Оба пережили тот самый «один плохой день», который сломал их жизни. Только один направил свою боль и травму вовне, надев маску хаоса и абсурда, а другой — внутрь, создав себе броню из одержимости порядком. Они — два разных ответа на безумие мира, и их вечное противостояние — это не битва добра со злом, а спор двух сломленных людей о том, как правильно жить с незаживающей раной. Финальная сцена говорит об их связи больше, чем сотни выпусков о драках. Да, из любого комикса DC о Джокере нам очевидно, что он злодей и психопат; но не каждая история о Бэтмене осмеливается заявить, что если взрослый человек, наблюдая за жестокостью мира вокруг, решает нарядиться в костюм летучей мыши и избивать преступников — это тоже патология.

И вот тут-то и кроется единственный, но важный нюанс. Если вы знаете, кто такой Бэтмен, кто такой несгибаемый комиссар Гордон, и какой ад творит Джокер десятилетиями, «Шутка» бьет наотмашь. Она ощущается как кульминация, как важнейший эпизод их общей трагедии. Но дайте эту книгу человеку, который не в теме… И что он увидит?

Но недостаток лишь подчеркивает главное достоинство. «Убийственная шутка» — это не точка входа во вселенную, а ее краеугольный камень. Короткая, как выстрел, и такая же оглушающая история, которая не столько рассказывает сюжет (он прост и буквально замыкается в кольцо), сколько задает один-единственный вопрос, на который может быть сотня ответов (и один из них озвучивает Джокер), но однозначно правильного — нет. Что отделяет здравомыслящего человека от безумца?

Есть рассказы, которые держатся на одной-единственной, но хорошей идее. «Половина пары» — как раз из таких. Чандлер берет банальную бытовую ссору из-за потерянной запонки и превращает её в сильную историю о ценности близкого человека. Метафора, где ничтожная вещь и жизнь партнера оказываются звеньями одной цепи, разыграна безупречно. Финал замыкает композицию безупречно.

И все же, пока читаешь, не отпускает чувство какой-то искусственности происходящего. Поверить, что взрослый мужчина, космический разведчик, готов ввязаться (и ввязать жену) в смертельно опасную авантюру из-за такой мелочи, откровенно сложно. Его упрямство выглядит не столько чертой характера, сколько сюжетной функцией, необходимой, чтобы довести красивую метафору до финала. В итоге получается история с безупречным сердцем, но очень уж шатким скелетом. Идея спасает сюжет, но осадок от его неправдоподобности мешает сказать, что рассказ в целом действительно удачный.

Вот уж поистине краткость — сестра таланта. Очень емкая и при этом предельно ясная отповедь всем идейным противникам НФ, да и вообще фантастики (увы, встречаются и такие, причем нередко). Рассказ выглядит слегка наивно, когда читаешь его впервые — но после этого достаточно лишь задуматься о том, какие чудеса техники окружают нас сегодня и сколько из них еще полвека назад выглядели сказками, о которых думали всерьез лишь фантасты.

Не то чтобы у рассказа было много преимуществ, кроме лаконичности и идеи — формат не позволяет. Но и этих двух хватает с лихвой. Не бойтесь мечтать и читайте фантастику!

Как кто-то в комментариях уже отметил — удивительно перекликается с «Кое-что задаром» Шекли. Впрочем, «Тихий вкрадчивый голос» хотя и не так забавен, но, пожалуй, более интересен сюжетно — здесь протагонист умнее и хитрее, чем у Шекли. Не сказал бы, что я согласен с авторским посылом (

Отличный рассказ. Хорошая идея реализована хорошим языком, и сюжет действительно держит в напряжении вплоть до главного сюжетного поворота. И мысль-то, которую хочет донести автор, вроде бы не такая уж сложная, но как-то о ней не задумываешься, пока этот самый поворот не наступает. Интересно, конечно, насколько в действительности хорошо сработал бы подход, предложенный автором, в науке и технике (знать бы, проверяли ли где-то подобное на практике) — но как минимум в качестве идеи очень интересный посыл.

И вроде нет каких-то уникальных достоинств в построении сюжета или в языке — но тем не менее это очень качественная, крепкая классическая НФ. Побольше бы таких рассказов.

Сложно сказать, понравилась ли книга.

С одной стороны — сам эксперимент показан достаточно полно, история важная, посыл понятен и правилен. Требования к книге, основанной на реальных событиях, как минимум на базовом уровне соблюдены.

С другой стороны — слишком простой язык. Не просто подходящий для подростков, а прямо нарочито простой, настолько, что читать становится скучно. Читал в русском переводе, поэтому не могу сказать наверняка, это особенность языка автора или переводчика.

Наверное, для средней школы книга подойдет неплохо. Для старших же подростков и тем более взрослых, на мой взгляд, будет немногим интереснее, чем прочесть какую-нибудь научно-популярную или публицистическую статью о том же самом эксперименте.