Продолжение автобиографии Джо Холдемана. Первая часть находится тут

Я начал «Бесконечная войну» за несколько дней до того, как у Кейта (Лаумера) случился инсульт. Он и Гей уехали за продуктами – поездка занимала пару часов, поскольку он жил далеко от города и выбирался только когда у него заканчивалось пиво. Я сел за обеденный стол и напечатал: «Сегодня вечером мы покажем вам восемь бесшумных способов убить человека». Затем я продолжал печатать, сначала не зная, будет ли это рассказ или роман. Спустя неделю я понял, что это тот самый роман, который я ждал, чтобы написать, – научно-фантастическое осмысление того, что я увидел и познал во Вьетнаме.

(Эта первая строка родилась из армейского опыта. Нас подняли с кроватей незадолго до полуночи для ночных учений – мы стреляли холостыми, пробираясь по пояс в снегу – полезная подготовка для войны в джунглях – и нашей наградой за два часа этого занятия стала лекция о методах коммандос в ледяном ангаре, где мы изо всех сил старались не уснуть. Лейтенант в отглаженной камуфляжной форме пообещал показать нам восемь бесшумных способов убивать людей, куда входили такие высокотехничные и бесшумные методы, как удар лопатой по голове).

Возможно, то время было для меня самым продуктивным с точки зрения объёма работы. Однажды я увидел в газетном киоске сразу четыре своих рассказа. Я вставал в три часа утра и не останавливался, пока не напишу хотя бы тысячу слов. Эти тысяча слов давались медленно, но текст был готов процентов на девяносто; я так и не научился писать как все – быстро выдавать черновик, а потом его шлифовать. Иногда я работал до полудня или вечера, чтобы выполнить норму; иногда, когда всё шло хорошо, я успевал написать 1500 или 2000 слов к полудню (Я знаю эти цифры, потому что вёл журнал, который недавно нашёл в коробке со старыми рукописями – листы дешёвой зелёной бумаги увеличенного формата, уже пожелтевшие и высохшие по краям).

В те годы у меня всегда было несколько проектов одновременно, что, возможно, и объясняет такую продуктивность. Я вставал утром и работал над книгой или рассказом, которые казались мне самыми интересными. Если я заходил в тупик, то просто переключался на что-то другое. Спустя пару лет я променял эту свободу на стабильность, последовав модели, которую тогда использовало большинство успешных фантастов: подписать контракт на две или более книги, получить половину гонорара авансом, а затем сдать книги к назначенному сроку. Так что, когда ты просыпаешься утром, ты думаешь не «Что бы мне хотелось написать?», а «Сколько у меня осталось времени на эту книгу?»

Полагаю, это ловушка, но механика этой ловушки довольно любопытна. В среднем на завершение книги у меня уходит около восемнадцати месяцев, и несколько лет назад, когда я работал над трилогией «Миры», у нас как раз были сбережения, которых хватало бы прожить эти полтора года. И я подумал, что смогу избежать ловушки и написать книгу «на авось» – без контракта, планируя закончить её, а затем поручить своему агенту надавить на издателя, выпустившего первый том, или же продать её тому, кто предложит больше.

На деле это было похоже на попытку выбраться из капкана, отгрызая себе ногу. Мне казалось, что если у меня на руках будет полностью готовая рукопись, я смогу контролировать ситуацию. Но всё оказалось наоборот. Мой агент рассылал рукопись с заведомо завышенной ценой; редактор ждал пару месяцев и возвращался с контрпредложением, заведомо заниженным. И так – туда-сюда, с ледниковой медлительностью. В этой ситуации всё время было на стороне издателя: романы – не скоропортящийся товар. И они знали, что у писателя деньги закончатся раньше, чем у них – книги.

В итоге, после года торгов, мы заключили сделку, которая мне не нравилась, но с которой я мог смириться. Я сказал своему агенту, что хочу как минимум 100 000 долларов и чтобы он не опускался ниже 75 000; в конце концов издатель предложил заплатить 50 000 плюс гарантийные 25 000 на продвижение книги. Но когда спустя месяцы наконец пришел контракт, в нём не было ни слова о гарантии на продвижение. Редактор сказал, что издатель не позволяет включать это в контракт (потому что тогда все захотят того же), но якобы юристы уже готовят обязывающее “письмо о намерениях”. Это письмо, разумеется, так и не материализовалось, и в сущности меня надули, заставив продать книгу вдвое дешевле. Бюджет на продвижение оказался, в лучшем случае, несколько сотен долларов. Трилогия «Миры» в итоге оказалась разделена между двумя издательствами, потому что после этой циничной уловки я не мог больше работать с моим редактором из «Viking».

Мой первый редактор в «Viking», Алан Уильямс, был лучшим редактором, с которым мне довелось работать. Прочитав «Миры обетованные», первую книгу трилогии, он отправил мне четырёхстраничное письмо с одинарным интервалом, где подробно изложил всё, что вызвало у него вопросы, – но при этом добавил, что это моя книга, и я могу проигнорировать все его замечания. Около трёх четвертей его предложений в итоге вошли в книгу. Однако он перешёл в другую фирму, а мне пришлось дать «Viking» право первоочередного издания второго тома, «Миры запредельные».

Но я забегаю вперёд. Милфордский семинар оказал на Гарднера Дозуа столь же сильное влияние, как и на меня, и мы поговорили с друзьями и решили воссоздать нечто подобное, только в меньших масштабах. Костяк группы, помимо Гарднера и меня, составили Джордж Алек Эффинджер, Тед Уайт, Джек Данн и мой брат Джек (Джей) Холдеман. Мы собирались в доме Джея в районе Гилфорд в Балтиморе, так что встречи, естественно, стали называться «Гилфордскими». Иногда к нам присоединялись другие писатели, вроде Роджера Желязны, Роберта Тёрстона и Филлис Айзенштайн, но основу составляла компания, которую мы в шутку называли «Нечестивая шестёрка».

Мы встречались раз или два в год на протяжении нескольких лет. Критика была серьёзной, а порой и жёсткой, но, думаю, нас объединяла не столько учёба, сколько товарищество. Балтимор – отличный город для кутежей, и все мы были молодыми мужчинами, временно освободившимися от жён или «вторых половинок». (Жена Джея, Элис, обычно ретировалась, когда мы сходились в её доме). Тед Уайт много лет проводил менделевские эксперименты с марихуаной, что в итоге привело к появлению «убойной» травы и слишком долгому тюремному сроку для Теда.

(Тед, благоразумно, не доставал марихуану до самого конца семинара, пока не заканчивалась работа. Однажды мы предались этому занятию куда усерднее, чем следовало, и всех, кроме меня, одолел классический «жор» – вся компания толпой ринулись в местную забегаловку за мороженым. Я же поднялся наверх к своей печатной машинке, чтобы посмотреть, что же я смогу написать в состоянии глубокого «изгиба». История буквально изливалась из меня с невероятной скоростью и лёгкостью: шесть страниц примерно за полтора часа. На следующее утро, проснувшись, я обнаружил, что написал шесть страниц о человеке, который был мусоровозом. Все его друзья знали, что он мусоровоз, но не говорили ему об этом, чтобы не смущать. Так что каждый день он надевал пиджак и галстук и с грохотом отправлялся в переулок. И так далее. Оглядываясь назад, я понимаю, что мне повезло, что рассказ оказался безнадёжно плох. Писать было так легко, что, будь результат хоть сколько-нибудь стоящим, я бы, наверное, приобрёл тюк этой травы и в итоге оказался бы в углу вместе с Уильямом Берроузом, вводя внутривенно арахисовое масло).

Окончательно «Гилфорд» погубила та же постепенная эрозия смысла, что в итоге убила и «Милфорд»: основные участники стали слишком хорошо знать вкусы друг друга. Когда ты приносил новый рассказ, ты уже почти наверняка знал, что именно каждый из присутствующих скажет, ещё до того, как он откроет рот.

Последняя встреча оказалась изматывающей. Мы все принесли фрагменты романов – моим была «Бесконечная война», – так что и чтение, и критика заняли гораздо больше времени, чем обычно. Завершилось всё забавно. Джей достал покерный стол и колоду порнографических игральных карт из Швеции. Нас было семеро, а за столом – только шесть мест, так что мы установили пишущую машинку в углу и решили написать коллективный роман. Нужно было написать как минимум две страницы, обычно загнав персонажа в безвыходное положение, а затем похлопать кого-нибудь по плечу, чтобы тот уступил место за столом и сам пошёл писать. (Мы играли на зубочистки и разработали «макро-правила», вроде «постарайся, чтобы Джей забрал все карты с немецкой овчаркой»). В итоге у нас получилось больше сорока страниц похабного творения под названием «Проблема со смегмой» (The Trouble with Smegma). Гарднер забрал рукопись на хранение, но потом потерял её, утверждая, что она уползла сама.

Мы с Гарднером и Джеком побывали на одном из последних Милфордских семинаров. Деймон и Кейт уже не жили в Милфорде, так что мероприятие проводилось в Конференц-центре Келлога в Каламазу, штат Мичиган. Он запомнился мне по нескольким причинам.

Одним странным и волнующим событием стал срочный звонок, ради которого меня вызвали из-за стола во время обсуждений. Звонил некий «книжный продюсер» по имени Лайл Кеньон Энгель. Энгель видел мои работы в журнале «Analog» и хотел подписать со мной контракт на десять-двенадцать книг, объединённых одним сквозным персонажем.

Я ответил, что не представляю, как можно написать десять книг об одном персонаже, но, возможно, смог бы сделать три. Он сказал: «Отлично, я выпишу вам чек». Я вернулся на собрание в буквальном смысле ошеломлённым. Когда я рассказал собравшимся, о чём был тот телефонный разговор, все зааплодировали. Как позже выяснилось, куда уместнее были бы соболезнования.

Другим странным случаем, который мне до сих пор трудно понять, стал рассказ Густава Хэсфорда [1] – первая глава его романа «Старики» (The Short-timers). Первым высказался Харлан Эллисон: он встал на стол и заявил, что это лучшее, что он когда-либо видел в Милфорде; что мы все должны пасть на колени и благодарить Хэсфорда за возможность это прочесть, и так далее в том же духе. Следом высказались Деймон и Кейт – им тоже понравилось (очевидно, это была та самая работа, которую Хэсфорд прислал, чтобы попасть на “Милфорд”). Всем за столом она понравилась, пока очередь не дошла до меня. Я был почти безмолвен, но всё же сумел выдавить, что не верю, будто автор этой глупой чепухи когда-либо участвовал в боях. (Хэсфорд всячески подчёркивал, что он ветеран Вьетнама). Если память не изменяет, рассказ понравился всем, кроме Гарднера, который сказал, что в боях он не был, но в армии служил, и не мог поверить, что солдаты так себя ведут, разве что в дешёвом кино. В конце концов, из этого и правда сделали фильм – «Цельнометаллическая оболочка» Кубрика, который лично мне показался глупой мелодрамой, но, без сомнения, принёс всем участникам хорошие деньги. (Хэсфорд снова попал в новости лет пятнадцать спустя, когда его арестовали за кражу тысяч библиотечных книг – целый дом, набитый ими, из библиотек Лос-Анджелеса. Должен признать, что та газетная статья доставила мне огромную радость).

Рассказ, который я привез в Милфорд, был экспериментальной повестью в форме сценария «feelie» [2] – «Фантазия для шести электродов и одной капельницы адреналина» (“Fantasy for Six Electrodes and One Adrenaline Drip”). Я отправил его Харлану примерно за год до этого для антологии «Последние опасные видения». Большинству присутствующих он очень понравился, и Вонда Макинтайр предложила купить его для феминистского сборника. Она платила по пять центов за слово – самые высокие ставки в те дни – и я стал бы единственным мужчиной-автором в этой книге. Харлан сказал «нет», заявив, что рукопись лежит у него на столе; он просто не успел написать письмо о принятии. Он купит её для «Последних опасных видений» и заплатит ещё больше. Когда-нибудь. Я всё ещё жду.

(Сейчас эта вещь читалась бы как анахронизм, но появись она в семидесятых, я, возможно, «изобрёл» бы киберпанк.)

***

В Бруксвилле дела шли всё хуже. Директор школы, где работала Гей, был неуравновешенным и работа под его началом превращалась в ежедневное испытание. Это особенно тяжело сказывалось на Гей, ведь преподавание для неё всегда было радостью. Несколько лет спустя мы узнали, что этот человек был не только, мягко говоря, психически нестабилен, но и самозванцем. Он утверждал, что был адмиралом в отставке, но никогда не служил во флоте; его докторская степень существовала только на бумаге, висевшей у него на стене.

В 1973 году мы этого не знали; мы понимали лишь одно – пора уезжать. Я зарабатывал недостаточно, чтобы мы могли прожить даже в Бруксвилле, но у нас было несколько запасных вариантов.

Одним из вариантов была Мексика. Пару недель спустя после моей демобилизации из армии мы с Гей рванули в Гвадалахару, где оба учились всё лето. (На самом деле, я получил «досрочное увольнение для учёбы», хотя записался только на испанский и рисование. Испанский я бросил через неделю). Год спустя мы снова поехали – в Сальтильо, Гвадалахару и Сан-Мигель-де-Альенде.

Мы могли бы жить там вполне комфортабельно. В Сан-Мигеле, где жили Мак Рейнольдс и некоторые другие писатели, мы могли снять виллу за двести долларов в месяц, включая бассейн и горничную. Еда на рынке почти ничего не стоила; пиво – по десять центов за бутылку. Я зарабатывал четыре-пять сотен в месяц своими журнальными публикациями.

Но была и другая возможность: Мастерская писательского ремесла Айовы при Университете Айовы. Это было, и остаётся, своего рода Меккой для молодых серьёзных писателей. Я был не так молод, но был серьёзен. Я отослал им экземпляр «Года войны» и несколько рецензий из авторитетных изданий, которые были благосклонны, и изложил нашу ситуацию: если они смогут предложить мне ассистентскую должность, эти деньги вместе с пособием для ветеранов по «Закону о военнослужащих» позволят нам продержаться. В противном случае наш путь лежал в Мексику.

Они ответили, что смогут что-нибудь придумать. На этот раз мы арендовали «U-Haul» – достаток! – и поехали в Айову, чтобы обнаружить, что в июле там даже жарче, чем во Флориде. А я прихватил с собой свитер.

В Мастерской не знали, что я пишу научную фантастику; знай они это, я бы, вероятно, никогда не получил ответа на своё письмо. Её директор, Джек Леггетт, был прекрасным писателем и критиком, но он страстно ненавидел жанровую литературу.

Не знаю, как сейчас обстоят дела в Айове, но в семидесятые у тебя была практически полная свобода. Каждый семестр нужно было брать два курса – «Писательская мастерская» и «Формы художественной прозы». Мастерская была чем-то вроде милфордского круглого стола под руководством более или менее известных людей. «Формы художественной прозы» – курс, который вёл каждый приглашённый профессор, и он был неформальным: выбери десяток-другой книг, которые тебе нравятся, заставь студентов их прочитать и обсудить – и всем поставь по «отлично». Для меня этот курс был ценнее мастерской, потому что я уже умел писать, но у меня не было гуманитарного образования. Я получил возможность прочесть все те книги, которые филологи обязаны читать для зачёта, но я делал это ради удовольствия.

Остальные курсы можно было брать какие угодно – я мог бы заняться математикой или астрономией – при одном условии: за два года ты должен был написать роман или сборник рассказов. Моим романом стала «Бесконечная война» – возможно, единственная магистерская диссертация, удостоенная как премии «Небула», так и премии «Хьюго».

Большинство аспирантов первого года занимались чёрной работой: работали на мимеографах, подшивали и скрепляли документы. Мне повезло с научным руководителем – им стал Вэнс Буджолли. Он читал «Год войны». Когда я явился в его кабинет и спросил, чем мне следует заниматься, он посмотрел поверх очков и сказал: «Вы же работаете над новым романом, не так ли?» Я ответил утвердительно. «Тогда идите домой и пишите».

Оказалось, что я получил место преподавателя-ассистента, и в Айове подошли к этому разумно. Вместо того чтобы два года просто проверять чужие работы, я три семестра ничего не делал, кроме как получал зарплату. А в последний семестр у меня появилась настоящая нагрузка – два огромных курса по «английскому для бестолковых» и один продвинутый курс по написанию научной фантастики.

«Английский для бестолковых» на самом деле назывался «Риторикой 10» и был обязательным курсом для всех, кого приняли в университет, но у кого не было базовых навыков чтения и письма. (В Айове действовала система «открытого приёма»: если ты был резидентом штата, тебя обязаны были принять в университет независимо от уровня подготовки). Этот опыт, вероятно, стал самым ценным в моей преподавательской карьере. Среди студентов были бездельники и просто недалёкие люди. Но гораздо больше было тех, кто был достаточно умен, но по каким-то причинам не получил необходимых знаний в школе, и они были невероятно мотивированы. Ощущать, как студенты за семестр совершают реальный, поразительный рывок вперёд, – это поистине прекрасно. Я уже четырнадцать лет преподаю в MIT, и там такое редко случается. Ребята приходят умными и, несмотря на моё влияние, остаются такими же умными тринадцать недель спустя.

Курс по научной фантастике доставлял огромное удовольствие. Я вёл его совместно с профессором-лингвистом Ларри Мартином, который стал одним из моих самых близких друзей. Мы собирались в задней комнате бара «Мельница» каждую среду вечером, сочетая лекции с мастер-классом. Одна из студенток, Джоан Гордон, в итоге написала докторскую диссертацию о моём творчестве и превратила её в популярную книгу для серии «Starmont Reader’s Series».

(Ларри был первым открытым геем, с кем я близко познакомился, и я многое узнал от него о наших различиях и сходствах. Он был причудливым сочетанием непреклонного скептика и невольного романтика и оставался одним из двух или трёх моих лучших друзей до самой своей смерти от СПИДа в начале девяностых).

Когда семестр в Айове подходил к концу, студенты пожелали продолжать встречи и основали клуб научной фантастики, который более двадцати лет спустя до сих пор собирается в «Мельнице» по средам вечером. Они попросили меня придумать ему название, что было ошибкой, ведь я всё ещё был их преподавателем, и им пришлось бы принять любой мой вариант. Я предложил «Лига научной фантастики студентов Айовы» — Science Fiction League of Iowa Students (SFLIS). Под этим названием клуб и существует по сей день.

Моими лучшими наставниками в Айовской мастерской были Буджолли [3], Уильям Прайс Фокс [4], Рэй Карвер [5], Стэнли Элкин [6] и Стивен Беккер. Я также посещал мастер-класс Джона Чивера [7] – добродушного человека, переживавшего в тот период сильную тягу к выпивке; его врач посоветовал ему уехать в Айову, чтобы дистанцироваться от пьющего нью-йоркского окружения. Совет оказался неудачным: зимой в Айове нечем заняться, кроме как пить. Единственное, на что ты способен, – это пробираться из бара в бар сквозь завывающую метель. Чивер на занятиях в основном дремал и говорил слова поддержки, когда его к этому подталкивали. (Все, кроме меня, казалось, знали, что Чивер завёл романтическую связь с одним из моих однокурсников – парнем, который был одним из лучших писателей в мастерской и впоследствии добился вполне заслуженной известности. Это произошло до того, как Чивер «открылся», так что скандал был вдвое пикантнее).

Элкин был желчным, саркастичным человеком, невероятно умным и проницательным, но он страстно, до ярости, ненавидел научную фантастику. Он утверждал, что в этом жанре невозможно создать ничего по-настоящему ценного. Вместо того чтобы спорить с ним, я написал длинное произведение не в жанре фантастики, которое пятнадцать лет спустя стало началом романа «1968».

Мы подружились на последней неделе его пребывания в Айове. Мы все собрались на раннюю рождественскую вечеринку в доме Джейн Говард, и выяснилось, что Элкин довольно неплохо поёт и играет на пианино. Так что пока все остальные были заняты литературными беседами и интригами, мы со Стэном распили бутылку скотча и во всю глотку орали старые песни Эла Джолсона и мюзиклы.

Рэй Карвер был преподавателем, чьё творчество я больше всего ценил, но, кажется, я ни разу не видел его трезвым. (Он и Чивер жили в квартирах на разных этажах Студенческого союза, и все знали, что они часто просыпались в комнатах друг друга – не из-за романа, а потому что были слишком пьяны и накуренны, чтобы найти лифт). Он всех очень поддерживал, но как преподаватель был весьма неконкретен. Мне кажется, он и сам не до конца понимал, как создаёт свои произведения, что, конечно, не мешало ему творить. Эта неуверенность проявлялась и в его преподавании: он не решался сказать, что что-то плохо. Прочитав его автобиографические заметки, я подозреваю, что он боялся нанести травму неосторожным замечанием, поэтому большая часть его комментариев сводилась к чему-то вроде: «Мне это очень нравится. Не знаю почему, но нравится».

Брак Рэя трещал по швам, и он улетал в Лос-Анджелес два-три раза в месяц, пытаясь всё наладить. (Он договорился с авиакомпанией, что напишет статью для их бортового журнала в обмен на безлимитный билет между Айова-Сити и Лос-Анджелесом). Из этого ничего не вышло, но он подружился с моей однокурсницей Тесс Галлахер, и эта дружба переросла в сказочный роман, хорошо известный публике. В последний раз я видел Рэя на выступлении в Гарварде за несколько месяцев до его смерти. Он казался счастливым и умиротворённым, даже зная, что ему осталось недолго. На приёме, где все пили, он оставался трезвым, держа в руке бокал вина и лишь изредка пригубливая.

Стивен Беккер приехал в Айову в качестве срочной замены Уильяму Прайсу Фоксу – девятилетний сын Билла умер от рака, и он не мог стоять перед классом. Стива заинтересовала моя научная фантастика, поскольку он и сам в молодости писал немного в этом жанре. Он был самым умным и эрудированным из моих преподавателей, излучавшим в аудитории удивительную тлеющую энергию. Он передвигался на костылях – дегенеративное заболевание сделало его инвалидом в тридцать с небольшим – и раздавал поощрения и сарказм примерно в равной мере. Он испытывал лишь презрение к прохладному отношению мастерской к жанровой литературе. Почему бы не написать то, что кто-то за пределами академических кругов действительно прочитает?

Примерно через пять лет после мастерской Стив связался со мной и предложил вместе написать научно-фантастический роман. Мы с Гей нанесли ему и его жене Мэри недельный визит в их чудесном доме на Тортоле, на Виргинских островах, где мы набросали план книги и написали несколько глав. В последующие годы мы его понемногу дорабатывали, но по-настоящему он так и не сложился, хотя некоторые написанные им фрагменты превосходны. Он побывал в Китае по программе Фулбрайта, а несколько лет спустя вернулся туда и использовал свои знания о культуре этой страны, чтобы создать уникальный футуристический сценарий о китайской колонии на Марсе.

Мне удалось насладиться изысканной местью за предвзятое отношение Айовы к научной фантастике. В город на неделю приехал уважаемый критик Леонард Майклс и соблаговолил провести один мастер-класс. Не помню, отбирали ли студентов по жребию, старшинству или способностям, но так или иначе я оказался среди них. Я представил первые двенадцать или около того страниц романа «Мост разума», но Майклсу хватило и одной страницы. Он отказался читать дальше, зато написал пространную, яростную отповедь, предупреждая, что моя писательская карьера пойдёт прахом, если я не перестану писать эту чепуху и не направлю свой скромный талант в более достойное русло.

Спустя несколько месяцев права на издание этого романа в мягкой обложке были проданы за 100 000 долларов – на тот момент самая высокая цена, когда-либо уплаченная за отдельный научно-фантастический роман. Возможно, больше, чем Майклс заработал своими критическими статьями.

Примечания:

[1] Густав Хэсфорд (1947 – 1993) – американский журналист, писатель и поэт. Он действительно был во Вьетнаме, но, как я понимаю, скорее военным корреспондентом, чем бойцом. В 1978 г. он посетил писательский семинар в Милфорде, где познакомился с Фредериком Полом. Ф. Пол купил у Хэсфорда роман «Старики». Интересная ситуация была с библиотечными книгами, о котором упоминает Дж. Холдеман в автобиографии. В 1985 г. Хэсфорд взял в одной из библиотек 98 книг и не вернул их. На него был выдан ордер на арест по обвинению в незначительном хищении, но местным властям не удалось его найти. В марте 1988 г., незадолго до церемонии вручения Оскара, на который номинировался фильм «Цельнометаллическая оболочка», полиция кампуса Калифорнийского политехнического университета в Сан-Луис-Обиспо обнаружила почти 10 000 библиотечных книг в арендованном Хэсфордом складе. Писателя приговорили к 6 месяцам тюрьмы. В письме к родным Хэсфорд утверждал, что книги нужны ему для исследования неопубликованной работы о Гражданской войне (нелегко жилось исследователям в доинтернетовскую эпоху)… Г. Хэсфорд отрицал, что он «книжный маньяк», человек, одержимый книгами. «Я писатель, а не коллекционер книг, – говорил он в одном из интервью. – Для меня книги – это инструменты, а не предметы искусства. Я использую их для разных проектов, которые исследую. Я собирал свои книги примерно тридцать лет; покупаю те, которые, как мне кажется, могут пригодиться. Когда я путешествую, я навещаю могилы писателей и подобные места и, конечно, заглядываю в книжные магазины».

Умер писатель от диабета в возрасте 45 лет.

[2] feelie, согласно викисловарю – (в научной фантастике, часто во множественном числе) — предполагаемая форма будущего развлечения, подобная фильму, в которой зритель может физически ощущать то, что происходит с персонажами.

[3] Вэнс Буджолли (1922 – 2010) – американский писатель, драматург, журналист, преподаватель литературного мастерства и эссеист.

[4] Уильям Прайс Фокс (1926 – 2015) – американский писатель

[5] Раймонд Карвер (1938 – 1988) – американский поэт и новеллист, сторонник предельного минимализма в творчестве и представитель школы «грязного реализма». Лауреат нескольких литературных премий.

[6] Стэнли Элкин (1930 – 1995) – американский писатель, эссеист, сценарист. Подписант документа против войны во Вьетнаме

[7] Джон Уильям Чивер (1912 – 1982) – американский писатель, обладатель Пулитцеровской премии 1979 года

Продолжение будет...

Воспоминания Джо Холдемана опубликованы в 1996 г. в журнале Contemporary Authors: Autobiography Series (Vol. 25).

Дым от сосен и запах пластмассы – два самых ранних и ярких моих воспоминания. Оба связаны с довольно экзотическими местами: утренние костры на грунтовой дороге, ведущей на Аляску по трассе Алкан, в 1948 году, и дешёвая фенольная смола, из которой делали детские маски в Новом Орлеане в 1946-м на первом после войны карнавале Марди Гра [1]. Я был Микки Маусом, а мой брат – Дональдом Даком, тащившим меня в маленькой повозке. Мы оба задыхались в этом пластике.

Запахи. Учёные говорят, что мы запоминаем запахи острее, чем информацию от других органов чувств, потому что произошли от маленьких, похожих на грызунов существ, которые шныряли в ночном подлеске, прячась от динозавров, и жили в основном за счёт обоняния, а не зрения. Наш большой неуклюжий мозг развился из маленького специализированного «орешка» того существа, и мы сохранили как невозможность игнорировать запахи, так и умение помнить их и связанные с ними образы.

Двадцать восемь лет спустя после Вьетнама запах раздавленного на дороге животного всё ещё возвращает меня к запаху трупов, гниющих в жаре джунглей. Мой первый боевой опыт – прыжок из вертолета на «горячую посадочную площадку», зону высадки, которая находилась под огнем противника.

Мы выпрыгнули в шестифутовую слоновую траву высотой под два метра и потеряли из виду друг друга, а вместе с этим и всякое чувство направления. С обеих сторон строчили пулеметы. Одна сторона орала по-английски, и я, не усвоивший ровным счетом ничего из двадцати лет военного кино, побрел на эти крики и перекатился через пыльный бруствер в относительную безопасность.

Едва я сбросил свой груз – пластиковую взрывчатку, бензопилу и долгожданный ящик пива Budweiser – меня накрыло смрадом мертвецов. В основном это были вражеские тела, лежавшие слишком близко от нашей позиции, чтобы их можно было эвакуировать, но там же лежали и четверо или пятеро наших, упакованные в стрейч-пленку, в ожидании, когда всё достаточно утихнет, чтобы вертолет смог, наконец, приземлиться.

Я никогда раньше не видел мёртвого человека, если он не лежал в гробу. Их ноги были вывернуты под неестественными углами. Теперь я думаю, почему их не поместили в мешки для тел? Обычно у нас их хватало на всех.

Запах пластмассы, который всегда приносит мне покой, — это запах бакелита. Мой первый настоящий телескоп, который отец купил, ворча и неохотно, когда мне было лет двенадцать, имел гладкую чёрную бакелитовую трубу. В течение многих лет я почти каждую ясную ночь проводил на улице, глядя на звёзды, планеты и особенно на Луну.

Сначала я рассматривал её при небольшом увеличении, затем вставлял окуляр средней мощности, а потом самый сильный, воображая себя на космическом корабле, приближающемся к этому тогда ещё таинственному миру. Пока Земля вращалась, покрытая кратерами поверхность тихо скользила под моим «иллюминатором», словно я находился на опасно низкой орбите. Я полностью погружался в это зрелище – Платон, Коперник, Тихо, Кеплер… Все они были моими близкими друзьями, но не как философы и учёные, а просто как странные имена лунных кратеров.

Я всем говорил, что, когда вырасту, стану космонавтом (spaceman) (слово «астронавт» появилось лишь спустя годы), и почти все смеялись. Дядя Гарри, у которого не было своих детей и потому обращавшийся с ними как со взрослыми с небольшим опытом, сказал, что верит в меня, и попросил привезти ему камень с Луны.

Никто тогда не знал, что я не полечу на Луну просто потому, что родился слишком поздно. Первые люди, которые вышли на орбиту Луны и ступили на её поверхность, сражались во Второй мировой войне и в Корее; для них запах боя ассоциировался с резиновыми масками и холодным кислородом, а не с влажными джунглями и кошмарным смрадом гниющего мяса.

Жизнь каждого человека делает неожиданные повороты, и мы все оглядываемся на её ключевые развилки с вопросом: кем бы мы стали, сложись всё иначе? Я отчаянно не хотел попадать во Вьетнам, и одной из возможностей избежать этого была работа на военных. За год до того, как я получил диплом по астрономии (к тому времени я уже год был женат на Мэри Гей Поттер), я подал заявку на работу своей мечты в Военно-морскую обсерваторию и был близок к тому, чтобы получить её.

Работа на этой должности заключалась в съёмке астрофотографий с помощью небольшого телескопа, установленного высоко в горах Аргентины. Заманчивой стороной этого занятия – особенно для человека, мечтавшего быть и астрономом, и писателем – было то, что флот оплачивал стандартную сорокачасовую рабочую неделю, хотя на деле приходилось трудиться по восемьдесят часов, проведя неделю на горе. Зато следующая неделя была полностью свободной. Её можно было провести в маленьком городке у подножия гор, занимаясь чем угодно, например, писать стихи и прозу.

Моим главным преимуществом при получении этой работы была не столько страсть к астрономии и образование, сколько то, что моя жена Гей как раз завершала обучение по специальности «испанский язык» и с энтузиазмом мечтала поехать туда, чтобы общаться с местными жителями. Ни одна из жён других астрономов не говорила по-испански, и они уже начинали понемногу сходить с ума от языковой и культурной изоляции.

Меня призвали в армию, пока ВМС всё ещё раздумывал. Я также подавал заявку в Корпус Мира, заявив, что лучше проведу шесть лет, копая канавы в Африке, чем один год, убивая людей во Вьетнаме, но ответа так и не получил. Ранее я просил предоставить мне статус сознательного отказчика от военной службы, но призывная комиссия даже не начинала этот процесс без письма от священника, а у атеистов священников нет. По глупости, я на этом успокоился. Годом позже один человек подал на правительство в суд из-за этой политики – отделение церкви от государства – и выиграл право провести шесть лет, копая канавы в Анголе.

Я был в Канаде, когда пришла моя повестка. Моя мать, обожавшая всемирные выставки, взяла нас с Гей на Экспо-67 в Монреаль в качестве подарка на выпускной. Вернувшись и разобрав наш крошечный, до отказа забитый почтовый ящик, мы сразу поняли, что содержится в письме от призывной комиссии. Мы уже обсуждали это. Я мог бы оставить повестку нераспечатанной, забить «Фольксваген» одеждой и книгами и вернуться в Монреаль, чтобы стать гражданином менее воинственной страны. Мы также обсуждали Швецию и тюрьму.

Моим формальным поводом не садиться в тюрьму и не уезжать в Швецию, было то, что я по-прежнему был полон решимости стать космонавтом, а это, в обозримом будущем, была бы правительственная работа.

В конце шестидесятых в NASA существовала программа «Ученый-астронавт»: они брали обладателя докторской степени в области науки или техники и учили его (или, теоретически, её) управлять реактивными самолетами, что считалось проще, чем заставить опытного летчика возвращаться в аспирантуру.

Когда я вернулся из Вьетнама двумя годами позже, программа была при смерти. График подготовки, как выяснилось, был безумным: молодых учёных втискивали в сумасшедшие курсы подготовки летчиков-испытателей, оставляя лишь пару часов в воскресенье, чтобы ознакомиться с журналами и немного поразмышлять о предмете, которому они посвятили свои жизни. Лишь один ученый, геолог Харрисон Шмитт, завершил программу и ступил на Луну.

И лишь спустя годы я начал подозревать, что за моей покорностью призыву скрывалось нечто более глубокое, чем просто желание ступить на Луну, – нечто достаточно сильное, чтобы подавить естественное отвращение к тому, что большинство людей моего поколения считало несправедливой войной.

Если бы я отказался от гражданства или сел в тюрьму, я не смог бы стать астронавтом. Но, возможно, важнее был страх, что я никогда не буду по-настоящему уверен, не была ли эта позиция на самом деле замаскированной трусостью. Мой пацифизм был тщательно продуман и, как мне казалось, глубоко искренен – но я был американским мужчиной послевоенной эпохи, выросшим на фильмах с Джоном Уэйном и комиксах о солдате Джо, и во мне жило нечто, что отчаянно жаждало доказать, что и я могу быть солдатом.

Полагаю, окажись я в Канаде, Аргентине или Африке, я все равно стал бы писателем – хотя, вероятно, начал бы не с военного романа. К тому времени я уже написал столько плохих стихов, что ими можно было бы заполнить целый сборник (моей первой публикацией было стихотворение в «Вашингтон Пост», когда мне было девять лет), и к моменту призыва я уже написал первые два научно-фантастических рассказа, которые потом продал.

***

В последний семестр колледжа мне оставалось пройти всего один-два курса для выпуска, но я мог взять пять или шесть без дополнительной платы. Я добавил пару курсов по информатике и курс творческого письма, что повергло моего научного руководителя в шок. Она настаивала, чтобы я взял курс дифференциальных уравнений повышенной сложности, но мне не слишком нравились и обычные дифференциальные уравнения, а курс писательского мастерства казался лёгким.

Профессор, доктор Шауманн, приносил на каждое занятие стопку книг и зачитывал нам отрывки, которые, по его мнению, были образцами хорошего письма. Это могло бы быть скучно, но на удивление не было. Он также просил нас писать рассказы и приносить их ему, давая советы по доработке. Мой первый рассказ вернулся с минимумом правок и единственным вопросом: стоит ли человеку, который, очевидно, уже публикуется, посещать базовый курс?

На самом деле, на том курсе я написал два научно-фантастических рассказа, которые впоследствии продал, хотя и не сразу. Когда ты возвращался из Вьетнама, армия предоставляла тридцать дней «отпуска по соображениям гуманности», чтобы твоя семья, а не армия, помогла тебе справиться с проблемами адаптации. Я перепечатал те два рассказа и разослал их в журналы. Первый из них был куплен спустя несколько недель – это был «Не в фазе» (Out of Phase), которая вышла в сентябрьском номере «Galaxy» за 1969-й год. Второй же рассказ в итоге принял журнал с гонораром в один цент за слово, «Amazing», и принес мне целых пятнадцать долларов. Однако позже, в 1980-х, его адаптировали для сериала «Сумеречная зона» (The Twilight Zone), заплатив уже в пятьдесят раз больше. Неплохо для рассказа, состряпанного за ночь, чтобы успеть к дедлайну курса.

Люди, которые говорят о «литературной игре», обычно делают это с иронией или цинизмом, но во многих отношениях это действительно похоже на игру с её странными правилами и наградами. И, как в большинстве интересных игр, успех в ней – результат как мастерства, так и везения. Обычный путь писателя – собрать кипу отказов, и лишь спустя месяцы или годы наконец совершить первую продажу и в итоге построить репутацию, продавая большую часть написанного. Но значительная часть профессиональных писателей, которых я встречал – четверть или треть, – шли не этой дорогой. Как и я, они продали свой первый рассказ и продолжали продавать дальше. Я также продал свой первый роман первому же издателю, который его увидел, свою первую пьесу, свой первый сценарий. Когда я вернулся к поэзии после десятилетнего вынужденного перерыва (я любил её, но считал, что силы следует беречь для писательства, которое приносит доход), я написал длинную повествовательную поэму, которую журнал «Omni» купил за 1800 долларов.

Это – удача. Это также и талант, но после пары десятков лет преподавания писательского ремесла, я знаю, что талант не так уж редок. В группе из двадцати человек обычно найдется один, два или несколько, у кого достаточно способностей, чтобы в итоге зарабатывать на жизнь писательством. Но вот готовы ли они играть в эту игру и принять её награды и издержки – совсем другой вопрос.

Даже после того, как я продал несколько рассказов, я считал писательство чем-то побочным, заработком на пиво. Меня приняли в аспирантуру только что созданного факультета информатики в Университете Мэриленда, и я планировал получить двойную докторскую степень по информатике и физиологии: я хотел сравнить структуры данных в компьютерах с микроструктурой мозга и посмотреть, не прольёт ли одно свет на другое.

То, что мешало мне конкурировать с Марвином Мински, – это Милфордский писательский семинар. Это ежегодное мероприятие устраивал Дэймон Найт в своём обветшалом особняке в Милфорде, Пенсильвания: он приглашал около двадцати профессиональных писателей научной фантастики и двух-трёх новичков на недельный круглосуточный семинар. Однако это было не просто собрание, где разбирают рассказы на части. Для меня важной была социальная часть – общение с мужчинами и женщинами, чьи работы я читал большую часть своей жизни: Найт и его жена Кэт Вильгельм, Гордон Р. Диксон, Бен Бова, Кейт Лаумер, Джоанна Расс и Харлан Эллисон. Там же были Джин Вулф и Кэрол Эмшвиллер – прекрасные писатели, чьи работы были известны интеллектуалам, но не мне; а среди других начинающих оказались Гарднер Дозуа и Чарльз Плэтт, которые позже сделали карьеру, занимаясь писательством и редактированием.

Самым важным для меня стало знакомство с этими людьми и осознание того, что, если я готов вкладывать время и силы и мириться с неизбежными трудностями и рутиной, я стану одним из них. Меня приняли как равного, пусть и начинающего. Фантастика всегда была щедра на такое – старшее поколение помогало младшему. (Правда, сейчас эта область повзрослела, и её тысячи адептов всё больше походят на «настоящих» писателей – самовлюблённых и злобных).

Переломный для меня момент наступил ближе к концу конференции, когда мы пили пиво с Беном Бовой. Я упомянул, что хочу написать роман – не фантастический, а о моём опыте во Вьетнаме, но, поскольку первые романы – это почти всегда лотерея, я собирался отложить эту затею. Он сделал щедрое предложение: написать пару глав и план и показать ему. Если ему понравится, он передаст материал своему редактору в издательство «Holt» вместе с рекомендательным письмом.

Я решил, что займусь этим как-нибудь позже, и в основном направил энергию, полученную в Милфорде, на рассказы. Когда наступил сентябрь, я записался в аспирантуру на неполный день, чтобы иметь больше времени для писательства. В первый же день занятий выяснилось, что профессор, который вёл единственный нужный мне курс – «Моделирование физических систем», – сбежал в другой университет, оставив свои конспекты аспиранту, и тот пообещал «стараться быть на неделю впереди нас». Я бросил учёбу. Сел, написал две главы и план романа «Год войны» (War Year) и отправил их Бове. Две недели спустя у меня на руках был контракт от «Холт, Райнхарт энд Уинстон». Я бросил математику и никогда об этом не жалел.

Мы получили 750 долларов, первый аванс за роман, как раз перед Рождеством. Гей подрабатывала учительницей в местной католической школе; пока она не вернулась с работы, я обналичил чек на купюры по пятьдесят и сто долларов и украсил ими небольшую рождественскую елку.

«Год войны» был очень коротким, меньше 40 000 слов. Издательство «Holt» хотело включить его в свою серию «Pacesetter» – по сути, это книги для использования в программах образования для взрослых, со «взрослыми» темами, но написанные простым языком. Я закончил его примерно за шесть недель. Основой послужили мои письма Гей из Вьетнама. Я писал почти каждый день – это было и способом поддерживать связь, и ведением дневника, – а она сохранила все письма в хронологическом порядке. Я лишь перегруппировал события для большего драматизма и добавил кое-что из услышанного от других, а также те вещи, которые видел сам, но не решался описать ей в письмах.

(В итоге серия «Pacesetter» была закрыта ещё до выхода «Военного года», так что издательство «Holt» выпустило его и как мэйнстримовский роман, и как произведение в категории «литература для молодёжи». Это привело к ряду занятных рецензий, поскольку язык солдат в книге передан откровенно. Ещё книга ненадолго стала причиной скандала на Аляске. Одна школьница взяла её в библиотеке и попросила отца объяснить незнакомое слово. Этим словом было «motherfucker». А отец как раз входил в школьный совет. Он попытался изъять книгу из библиотеки, но библиотекарь отказался. Об этом узнала газета Анкориджа и подняла шум. Видимо, в ту неделю новостей было мало.)

Пока я служил в армии, Гей получила степень магистра по испанскому языку, и мы заключили соглашение: она найдёт работу преподавателя и будет содержать нас два года. Если за это время писательская деятельность не начнёт приносить доход, я найду работу, а писательство снова станет серьёзным хобби.

Мы и так хотели переехать из района Вашингтона. В 1968 году, пока Гей ждала моего возвращения из Вьетнама, она с тревогой наблюдала по ночам зарево пожаров после беспорядков, вспыхнувших вслед за убийством Мартина Лютера Кинга. Уровень преступности рос. На нашей улице убили женщину – грабитель зарезал её ножом. И жизнь в этом районе была дорогой для зарплаты школьной учительницы и тех грошей, что мог заработать начинающий писатель.

Мы решили перебраться во Флориду. Мы несколько раз бывали на мысе Канаверал, наблюдая за запусками ракет, и оба были заядлыми поклонниками космоса. После Милфорда мы также ездили в гости к Кейту Лаумеру, и его маленький городок Бруксвилл показался нам привлекательным. Продукты и аренда стоили там примерно в два раза дешевле, чем мы привыкли платить. Мы купили старый фургон – дешевле, чем брать в аренду «Ю-Хаул» – и загрузили в него и на него всё наше имущество. Кейт сказал, что мы можем пожить у него недельку, пока Гей ищет работу.

Возможно, было безрассудно бросить всё и переехать, но для нас это был не последний такой случай, и в итоге всё устроилось, несмотря на серьёзную и дорогостоящую аварию в пути и беду, случившуюся вскоре после того, как мы поселились в гостевой комнате Кейта. Мы сидели с Кейтом у камина после ужина, разговаривая о добыче полезных ископаемых на астероидах, как вдруг он внезапно упал, частично парализованный. На несколько дней ему стало лучше, но затем случился обширный инсульт, и в итоге мы с Гей ухаживали за ним несколько месяцев. К счастью, Гей устроилась преподавать испанский в местной маленькой средней школе – во всём округе была ещё одна учительница, знавшая испанский, но она была беременна, и, разумеется, нельзя было допускать, чтобы дети её видели. (Конечно, сами учащиеся не прекращали заниматься любовью, как кролики, но школьное руководство предпочитало делать вид, что этого не происходит.)

Эти несколько лет были интересными, хотя условия работы Гей были ужасными. Мы обрели много друзей, с которыми близки до сих пор. Я написал множество рассказов, один приключенческий «роман» под псевдонимом, а также бо́льшую часть «Бесконечной войны» и «Вспомнятся мои грехи...».

Примечание

[1] Марди Гра — вторник перед Пепельной средой и началом католического Великого поста, последний день карнавала. Праздник, который знаменует собой окончание семи «жирных дней» (аналог Всеядной недели). Жирный вторник подразумевает собой последнюю ночь перед началом поста (Википедия)

Продолжение будет...

Ли Брэкетт делится личным опытом о том, как избегать штампованных сюжетов и раскрывает подход к построению хорошего рассказа. Впервые статья вышла в журнале Writer’s Digest в 1943 году (No 7, Vol. 22), а в 2007-м была переиздана в сборнике Legends of Literature: The Best Articles, Interviews, and Essays from the Archives of Writer’s Digest Magazine под редакцией Филлиппа Сэкстона (Phillip Sexton).

Ты выглядишь так знакомо, распластавшись в сточной канаве. Я тоже когда-то проводила там большую часть своего времени, когда ещё была под каблуком у Большого Босса Сюжета.

Что ж, поднимайся снова на ноги, приятель, и не падай духом. Я открою тебе кое-что.

Этот тип, Джон Л. (Формула) Сюжет [1] – он фальшивка. Он вовсе не крут. На самом деле, с ним справиться проще простого, если раскусишь его секрет. И я расскажу тебе, как я его раскусила.

Я перехитрила его. Я пошла к людям. А к людям, мальчики и девочки, рано или поздно должен прийти каждый писатель, если он хочет кушать и, может быть, когда-нибудь стать гением – даже если это всего лишь гений младшего разряда.

И вот с тех пор Сюжет меня больше не беспокоит. Я с ним справилась. Мои рассказы продаются, пара редакторов, храни их Господь, отозвались обо мне лестно, и временами я чувствую себя вполне довольным всем этим. Я даже начинаю думать, что, возможно, стала настоящим писателем – с полным правом заполнять печатные страницы.

Мне нравится писать. Я не променяю это занятие ни на какую другую работу на свете. Быть Голосом Народа – задача не из лёгких, даже если ты всего лишь слабый писк.

Когда я только начинала в этом ремесле, я была под огромным впечатлением от Сюжета.

Итак, я покорилась Формуле. Я прочла все книги о ней. Я прослушала курс о ней. Я познакомилась с её бандой и приобрела определённую, весьма лестную, степень знакомства. Я называла Перипетии по имени. Я хлопала Повороты сюжета по плечу. (Не забегай вперёд, малыш.) Я водилась с Кульминациями, Развязками, Началами, Серединами и Концами.

Писать было сущей физической пыткой. Все эти Развязки, Кульминации и прочая братия отказывались сотрудничать. Стоило мне сесть за пишущую машинку, как они тут же становились угрюмыми и строптивыми. Мне приходилось уговаривать, пинать и вколачивать каждую из них на своё место.

В конце концов, я обратилась со своими бедами к одному весьма достойному джентльмену, который рекламировался на внутренней стороне задней обложки Writer’s Digest. В его кабинете в тот момент находился Генри Каттнер, тот самый знаменитый заводчик и ценитель монстров высшей пробы. Хэнк настоял на том, чтобы прочитать каждую из моих историй и указать мне на их недостатки.

Диалог выглядел примерно так:

БРЭКЕТТ: Ну, какой вердикт по этому рассказу?

ХЭНК: То же самое. Это не рассказ. В нём нет жизни.

БРЭКЕТТ: (стонет) Но почему? Я до кровавого пота работала над ним. Сюжет в порядке, разве нет? У героя есть проблема, он борется с ней, он побеждает. В чём же дело?

ХЭНК: О, сюжет технически вполне приемлем. Беда в том, что у тебя есть Герой с большой буквы. Великолепное мускулистое создание со стальным взором, настолько закосневшее в доблести и благородстве, что и присесть не может. У тебя есть злодей, который буквально источает Злодейство, без какой-либо особой причины, кроме того, что Герою нужно хоть какое-то оправдание для существования. А что до Героини... ну, давай просто забудем о ней.

БРЭКЕТТ: (в отчаянии) Но эти персонажи... их внешность я списала с реальных людей! Я сделала всё, как велят учебники: дала им яркие черты, мотивацию, всё прочее. Они все реагируют на сюжет...

ХЭНК: Это сюжет должен реагировать на них. Ты сооружаешь ситуацию, а затем швыряешь в её середину манекена, набитого опилками, и он тут же начинает делать положенные ему вещи. Они не живут. А если они не живут, то и сюжет не живёт.

Самое забавное, что мне самой мои персонажи были скучны не меньше, чем ему и всем остальным. Это должно было бы меня насторожить уже тогда. Я писала о Героях, Героинях и Злодеях, потому что так велела Формула.

Как я ни билась, результат всегда был один и тот же. Мёртвый. Мёртвый и безжизненный. А Хэнк терпеливо говорил: «Рисуй с жизни», а я восклицала: «Но я так и делаю!»

И верила в это. Честно, искренне верила, что рисую своих персонажей с жизни.

Эта психологическая блокировка, эта семантическая травма, стоили мне больше времени, денег и душевных мук, чем я могу вынести, вспоминая. Оглядываясь назад, я удивляюсь, как такая дура, как я, до сих пор не утонула, ведь у меня не хватало даже ума, чтобы вовремя укрыться от калифорнийской росы.

Причины моего бессознательного тупоумия две. Первая – чисто культурная. В глянцевых журналах, среднестатистическом американском романе и, прежде всего, в кинематографе существует определённый набор штампованных персонажей. Все используют их бесстыдно и с полной убеждённостью. Конечно, есть исключения, и в последнее время Голливуд, в особенности Warner Bros., смог отказаться от некоторых своих излюбленных клише. Но, в общем и целом, мало что меняется.

Мы, публика, впитываем этих вымышленных созданий с того возраста, как только начинаем читать комиксы и посещать субботние утренние киносеансы. Мы узнаём героя с первого взгляда. Мы знаем, что все героини прекрасны и несравненны, за исключением тех немногих бедняжек, которых ввели во грех помимо их воли. Мы всё знаем про банкиров, таксистов, швейцаров, портье, фермеров, ковбоев, морпехов, седовласых матерей, жертвующих всем, гангстеров, полицейских, хористок и так далее. Мы всё знаем о мужестве, благородных сценах смерти, самоотречении во имя долга и о трусливой кончине негодяя, что грешил против Кодекса Хейса [2]. Мы всё знаем о любви. О, да, в этом-то мы точно знатоки!

Или же мы – другие. Мы умны и взрослы. Мы читаем Серьёзные Романы. Мы знаем, что порядочность, храбрость, всё лучшее в человечестве – это сплошная иллюзия и самообман. Мы знаем всё о репрессиях, о Фрейде, о пороках общественного строя и любого другого строя. Мы погружаемся в грязь по самые уши, и для нас запах протекающей канализационной трубы – единственный подлинный аромат на земле.

О, да. К какой бы из этих групп мы ни принадлежали, мы уж точно знаем, что такое люди!

Ещё одна причина, и куда более важная, – социальная. И она не имеет ничего общего с классом, деньгами или положением в обществе. Она почти так же универсальна, как секс, и чертовски сложнее для понимания. Это взращённая в нас, ставшая условным рефлексом иллюзия о жизни, с которой мы вырастаем.

Ребёнок рождается. Его родители принадлежат к определённой группе, занимаются определённым родом деятельности или не занимаются никаким, исповедуют определённую религию или не исповедуют никакой, придерживаются определённых моральных норм или не придерживаются никаких. Ребёнок растёт, веря, что именно этот узкий срез человеческих мыслей и поступков является нормой. Он, его окружение, его образ жизни – это и есть истина, это и есть правильный путь. Всё, что за пределами этого, – неправильно, в большей или меньшей степени. Ему это не нравится. Он этого не понимает. Он закрывает для этого свой разум. Он навешивает на людей ярлыки и аккуратно раскладывает их по полочкам, и когда ему нужно понять, что это за человек – такой-то и такая-то, он просто читает ярлык, и на этом всё. Точка. Ему не нужно разговаривать с этим человеком. Он может даже никогда его не видеть. Он знает. Итак, ребёнок, впитавший в себя влияние социальных стереотипов и несокрушимые образы с печатных страниц и серебряного экрана, вырастает и решает стать писателем.

И он сразу сталкивается с вопросом: «О чём мне писать?» Ну, о людях, конечно. Это и дураку понятно. Берёшь парня с правильными взглядами, сильного, смелого и неподкупного, красотку, в которую он влюбляется, и злодея, который создаёт им проблемы. Добавляешь копа или таксиста для комического эффекта, и пару второстепенных персонажей – чтобы те проявили благородство и погибли, или наоборот, оказались подлецами и разделили ту же участь. Всё это просто. Что тебе на самом деле нужно, так это Сюжет. Хороший, прочный, безупречный Сюжет, с перипетиями, неожиданными поворотами, кульминациями и оглушительной развязкой.

Конечно, все сюжеты уже использовались снова и снова, но что поделаешь? Сюжет всё равно нужен.

И вот он пишет свой сюжет, и вскоре он уже наизусть знает все эти формулировки: «слишком поверхностно» и «не держит интерес». Он думает, к чёрту всё, двери закрыты для новых талантов, мне просто не дают шанса.

Я не совсем помню, когда и как мне удалось перелезть через ту самую ментальную стену. Возможно, толчком послужила встреча с несколькими непохожими (на меня) и полными жизни людьми, чьи реакции я не могла классифицировать. Так или иначе, я перебралась через неё, и бац! – открыла для себя человечество.

Не сразу, конечно. Но я начала понимать, что люди – это не Персонажи. Они не носят ярлыков и не помещаются в готовые ящички. Они не Герои, не Героини и не Злодеи. Они просто люди. Они отказываются соответствовать стереотипам и, видимо, никогда не слышали о Сюжете и жёстких законах, управляющих человеческими реакциями в художественной литературе. Они не правы. Они не неправы. Они просто живут.

Мне стало по-настоящему интересно. Я читала книги по психологии и криминалистике, особенно об убийствах, не с целью осудить, а чтобы понять.

И после этого люди говорят, что писать не о чем! Что у них нет сюжетов. Они кричат о несправедливой дискриминации по отношению к новым талантам. А ведь всё это время, прямо у них под носом, в автобусах и в автокинотеатрах, на рынках, на кухнях и во дворцах, в коттеджах и трущобах, да даже в самом Голливуде, люди проживают все сюжеты, которые только можно придумать или написать.

Не думая о них, а проживая их. Женятся, рожают детей, умирают, планируют убийства, совершают их, размышляют о самоубийстве и сексе, о красоте и загробной жизни, любят, ненавидят, смеются, работают, потеют и надеются. Самые разные люди – глупые, блестящие, добрые, жестокие, и всё это смешано в каждом из них вместе со страхом и храбростью, желанием причинить боль, желанием помочь, желанием продолжить род, желанием быть счастливым, желанием сбежать.

Когда я это поняла, со мной кое-что случилось. Я сказала: к чёрту Сюжет. Я буду писать истории о людях, которые мне интересны, такими, какими я их вижу. Я устала от формул. Я устала от Героя, Героини, Злодея. Я устала от аккуратных, чистеньких, кастрированных эмоций, от этих марионеток, дёргающихся в такт тому, что должно быть, а не тому, что есть на самом деле. Я устала от Персонажей.

Я буду писать о мужчинах и женщинах всех классов, типов и положений – в меру своих собственных возможностей. О людях с недостатками, со скверным характером, со слабостями, привязанностями, ненавистью, страхами и обидами друг на друга. О людях, в которых я могу поверить, потому что знаю и понимаю их. О людях, не похожих ни на чьих персонажей, потому что они – это они, нравятся они вам или нет.

И, прежде всего, о людях, которые оказались в своей передряге по воле естественных поступков и чувств; которые противостоят друг другу в яростной вражде, потому что таковы их натуры; и которые сами, без моей помощи или помощи Великого Бога Сюжета, пробивают себе дорогу, надеясь лишь на собственные силы.

Так я и стала писать, насколько могла хорошо, вкладывая весь свой талант, ум и опыт. Я получала от этого удовольствие. И внезапно мои работы стали продаваться. Я не произвела фурор, но провалов становилось меньше, а новые горизонты для размышлений открывались каждый день. И тогда я поняла кое-что ещё.

Сюжет перестал быть врагом.

Я была изумлена. Старина даже пикнуть не посмел. Я была так чертовски увлечена своими героями, так занята тем, как они любят, ненавидят, смеются и потеют, что у меня совсем не оставалось времени думать о нём. И теперь он оказался не крепче, чем порция пудинга. Я одолела его. Всё стало до боли очевидно. Я действовала с точностью до наоборот. Сначала сюжет, потом персонажи. Почему я не поняла годы назад, насколько это дурацкий подход, я никогда не узнаю.

Сюжет – это не отдельная сущность, не каркас, который можно выставить, как лабораторный скелет, для изучения. Сюжет – это люди. Человеческие эмоции и желания, основанные на реалиях жизни, сталкивающиеся друг с другом, накаляясь и разгораясь от этого столкновения, пока, наконец, не происходит взрыв – вот что такое Сюжет.

Не верьте мне на слово. Вспомните свои любимые книги и фильмы. Что вы помните? Д’Артаньяна, сражающегося с гвардейцами кардинала, Бо Жеста, умирающего у ног своего пса [3], Сэма Спейда, отправляющего Бриджит на виселицу – или же те механические рельсы, по которым Персонаж А был приведён к столкновению с Персонажем Б?

Сюжет или «Plotto»[4] не вытащат вас из передряги. Ваше единственное спасение – ваши персонажи. Да, «Plotto» – хороший трамплин для идей. Но вы же не станете брать из него готовый сюжет и затем подстраивать под него людей. Ваш парень, Джо Доукс, влип в такую-то историю. Как его вытащить? Ответ прост. Позвольте Джо вытащить себя самому. Вы знаете Джо вдоль и поперёк. Вам не нужно заглядывать в книгу или в формулу, чтобы узнать, как ему следует выбраться. Он сделает то, что заложено в его природе, потому что он именно такой парень. Позвольте ему сделать это.

Когда вы придумываете историю, начинайте с людей. Если они настоящие, сильные и знают, чего хотят, они сами прекрасно справятся с сюжетом. Они будут попадать в неожиданные ситуации и находить из них оригинальные выходы, потому что они не манекены, которых толкают по клетке с формулой. Они мужчины и женщины, у которых есть собственный разум.

Отбросьте клише, штампованных персонажей, романтические иллюзии. Материнство не превращает автоматически всех женщин в святых. Бедняки не всегда образцы чистого благородства, не все портье слюнтяи, и, хотите верьте, хотите нет, богачи зачастую такие же порядочные люди, как вы и я.

Отложите свои предрассудки на полку хотя бы на время. Перестаньте судить всё с позиций «правильно или неправильно», «хвалить или порицать», и просто попытайтесь понять. Осуждать Джона Диллинджера [5] достаточно легко, но это неинтересно и бесполезно. Гораздо важнее понять, почему Джон Диллинджер стал Врагом Общества Номер Один. Знакомьтесь с людьми. Слушайте, как они «тикают». Научитесь принимать их – не теоретически и издалека, а вблизи, снисходя к их недостаткам, потому что они есть и у вас самих.

Это не значит, что вы должны барахтаться в луже сентиментального непонимания, подобно Сарояну [6], с братской любовью, льющейся из вас через край. Это не значит, что вы должны отказаться от своих идеалов, перенять привычки, которые вам не по душе, или «жить ради опыта». Вы не обязаны принимать всё, что видите. Но пока вы не знаете людей, не чувствуете их, не понимаете их, вы не можете называть себя даже начинающим писателем – да и человеком, пожалуй, тоже.

То, что я предлагаю – идея «Люди и есть сюжеты» – это не безотказная формула. Хотела бы я, чтобы так было. Хотела бы я не совершать ошибок, не писать мусор и не скатываться время от времени в грубую коммерческую формулу. Хотела бы я суметь превзойти собственные ограничения. Но я не могу. Я могу только пытаться вырасти как можно выше и надеяться, что мой верхний предел окажется не слишком низким.

А пока я счастлива. Теперь я могу писать истории, которые мне нравятся и в которые я верю. Мои герои заботятся об этом. А за дверью – целый огромный мир, бесконечная сокровищница красоты и жестокости, смеха и боли. Настоящая, подлинная жизнь. Всё, что мне нужно, – это открыть свой разум и сердце и позволить историям войти внутрь.

Спускайтесь на землю, ребята. Особенно те из вас, кто, как и я когда-то, даже не осознаёт своей оторванности. Идите к людям. Это единственное место, куда вам, как писателю, когда-либо придётся отправиться.

Примечания:

[1] Понятия не имею, что понимается под именем или фразой "John L." Мне понравился ответ одной из нейросетей, что это означает "John Law". Сленговой выражение, которое в Америке первой половины XX века означало "полиция", "закон" или "власти" вообще. Другими словами, эту фразу можно перевести как "Власть Сюжета"

[2] Свод правил, принятый кинематографистами США в 1930 году для самоцензуры (примечание автора). Дополню. Это система правил самоцензуры в голливудской киноиндустрии, действовавшая с 1930-х по 1968 год. Неофициальный национальный стандарт нравственной цензуры кинематографа в США. Назван по имени политика-республиканца Уильяма Харрисона Хейса, в 1922—1945 годах возглавлявшего Ассоциацию кинокомпаний. Согласно википедии: снимать фильмы, не соблюдая кодекс Хейса, было можно, но такие фильмы не имели шанса быть выпущенными в прокат кинотеатров, принадлежавших членам ассоциации.

[3] «Бо Жест» или «Красавчик жест» – Голливудский фильм 1926 года с кучей римейков и сиквелов (1939, 1966 и т.д.), снятый по мотивам романа П. К. Рена "Бо Жест".

[4] «Plotto» — это метод построения сюжета по шаблону, созданный Уильямом Уоллесом Куком в 1928 году. На протяжении многих лет он был популярен среди авторов бульварной литературы. В 1941 году руководство «Plotto» было переиздано под названием «Plotto: The Master Book of All Plots» («Плотто: Главная книга всех сюжетов») (примечание автора). Дополнение: об этом способе построения сюжета я писал в своей авторской колонке Pulp fiction, Колесо сюжетов и Перри Мейсон

[5] Джон Герберт Ди́ллинджер (англ. John Herbert Dillinger, 12 июня 1903 — 22 июля 1934) – американский преступник первой половины 1930-х годов, грабитель банков, враг общества номер 1 (англ. public enemy number one) по классификации ФБР.

[6] Уильям Сароян (1908–1981) – писатель и драматург эпохи Великой депрессии, чьи произведения воспевали оптимизм посреди трагедии. Одна из его самых известных работ — пьеса «Время твоей жизни» (1939) (примечание автора).

Маленькое эссе Ричарда Матесона из сборника, посвящённого памяти Генри Каттнера (Henry Kuttner: A Memorial Symposium, 1958, Edited by Karen Anderson)

Самое яркое воспоминание, которое сохранилось у меня о Хэнке Каттнере, — это его самоотверженность. Он не тратил время на болтовню с другими людьми о своих надеждах, мечтах, проектах, успехах. Я не помню, чтобы Хэнк когда-либо употреблял слово «я». Он умел мягко, но абсолютно искренне вникать в писательские проблемы тех, кто находился рядом с ним. Я знал Хэнка около шести лет, и за всё это время, если бы я не знал, каким прекрасным мастером он был, я бы никогда не догадался, что он вообще пишет, за исключением, конечно, того, как умело он обсуждал все аспекты писательского мастерства.

Когда я впервые встретил Хэнка, я упомянул (к сожалению, я не Хэнк Каттнер и не могу не употреблять «я»), что написал роман на 760 страниц, который моему агенту (моему агенту на тот момент) не понравился, и я был очень расстроен из-за этого. Хэнк попросил дать ему почитать рукопись и вскоре прислал мне шесть страниц текста, напечатанных через один интервал, с подробным разбором романа, который он проанализировал так же тщательно, как если бы это было его собственное произведение. Ничего путного из этого романа не вышло, но, если не считать других причин, я рад, что написал его, потому что он помог мне понять, каким вдумчивым и внимательным человеком был Хэнк Каттнер.

В то время я только начинал работу над своим первым научно-фантастическим романом «Я – легенда» и безнадежно увяз в технических проблемах, не говоря уже о проблемах с сюжетом. Один лишь Хэнк помог мне выбраться из них, шаг за шагом направляя меня (Хэнк никогда не навязывал своего мнения, никогда не догматизировал) с помощью советов и обсуждений, пока все проблемы не были решены. Я посвятил эту книгу Хэнку, но это мелочь, если учесть, что Хэнк посвятил свою жизнь писательству и писателям. Его жизнь имела смысл. Разве это не самая лучшая эпитафия для любого человека?

Продолжаю публиковать редкие фотоснимки знаменитых фантастов, выполненные талантливым американским фотографом Джэй Кей Кляйном (Jay Kay Klein, 1931–2012). Сегодня главным персонажем моей публикации стал выдающийся писатель-фантаст Фредерик Пол. Постарался подобрать снимки писателей в непринуждённой обстановке. Все фото кликабельны...

Спасибо за внимание.

Продолжение будет...

P.S. фото взяты с сайта https://calisphere.org/