Владимир Набоков ««Мёртвые души» (1842)»

Первая лекция сборника посвящена Гоголю. Судя по всему, он вообще из любимых писателей Набокова, потому что Гоголю прощается вообще все. Допустим, меланхолия Достоевского Набоковым презирается, а гоголевская – чуть ли не воспета, как самосознание гения. Ну и он написал про Гоголя совершенно прекрасную биографическую книгу, которая для меня отчасти затмила его художественное творчество. Настолько она ярка, язвительна, иронична и вообще дико увлекательна.

У Гоголя Набоков (в данном издании от Корпуса) разбирает два программных произведения – «Мертвые души» и «Шинель». Первое – с трепетной нежностью, обилием цитат и двумя основными мыслями:

1) даже не пытайтесь читать это на своем английском, потому что «старые английские переводы «Мертвых душ» не стоят медного гроша и должны быть изъяты из всех публичных и университетских библиотек»:

«Даже самая погода весьма кстати прислужилась: день был не то ясный, не то мрачный, а какого‐то светло-серого цвета, какой бывает только на старых мундирах гарнизонных солдат, этого, впрочем, мирного войска, но отчасти нетрезвого по воскресным дням.

Передать простым английским языком оттенки этого животворного синтаксиса так же трудно, как и перекинуть мост через логический или, вернее, биологический просвет между размытым пейзажем под сереньким небом и пьяненьким старым солдатом, который встречает читателя частой икотой на праздничном закруглении фразы».

Интересно, кстати, что он обращает внимание на обращение с языком еще и в плане тонкостей отображения цветовых оттенков. Неожиданная перекличка с Дойчером, который утверждал, что человечество лишь постепенно научилось различать цвета и говорить о них. Вот что пишет Набоков:

«Формы, которые она (русская литература) замечала, были лишь очертаниями, подсказанными рассудком; цвета как такового она не видела и лишь пользовалась истертыми комбинациями слепцов-существительных и по‐собачьи преданных им эпитетов, которые Европа унаследовала от древних. Небо было голубым, заря алой, листва зеленой, глаза красавиц черными, тучи серыми и т. д. Гоголь первым (а за ним Лермонтов и Толстой) увидел желтый и лиловый цвета».

2) «Мертвые души» совсем не о том, о чем все думают – на самом деле это «феномен языка, а не идей», это чарующая «украинская ночь, прозрачно небо, звезды блещут», это кругленькая мягкая пошлость Чичикова, замыкающиеся вокруг него круги при каждом повороте сюжета и вся та фантасмагория гоголевского мира, которой можно только наслаждаться, но ни в коем случае не делать из нее энциклопедии нравов, не искать в ней критику русской провинции и жизни в целом, как пытаются писать в учебниках.

Вообще термин «пошлость» в лекции про «Мертвые души» повторяется раз двадцать. И акцент на этом слове и его смысле в контексте поэмы несколько противоречит основному посылу, обозначенному выше. «В пошлости есть какая‐то прилизанность и пухлость, и ее глянец, ее плавные очертания привлекали Гоголя как художника».

«Чичиков обречен с самого начала, и он катится к своей гибели, чуть‐чуть вихляя задом, – походкой, которая только пошлякам и пошлячкам города N могла показаться светской и приятной».

Тем не менее, Набоков упорно считает, что серьезно обсуждать эту поэму можно лишь перестав рассматривать ее, как «юмористическую повесть или социальное обличение».

Очень много в тексте лекции цитат из Гоголя, и прямо видно, как наслаждается его слогом автор (и вслед за ним и читатели – эти отрывки реально завораживают, и в момент их прочтения (а тем более прослушивания) четко понимаешь, что прелесть здесь совсем не в сюжете). Становится ясно, что это действительно поэма. Не могу удержаться, приведу классический отрывок, который Набоков назвал «взрывом красноречия» (причем искренне, без его обычной язвительности):

И вот когда читатель уже объят прекрасным этим поэтическим изыском, повергнут в пучину гоголевского вдохновения, Набоков выдает свой личный заключительный аккорд:

«Как бы прекрасно ни звучало это финальное крещендо, со стилистической точки зрения оно всего лишь скороговорка фокусника, отвлекающего внимание зрителей, чтобы дать исчезнуть предмету, а предмет в данном случае – Чичиков».

Про вторую часть «Мертвых душ» Набоков пишет следующее:

«задуманная книга должна была стать чем‐то вроде религиозного откровения, а во‐вторых, потому, что воображаемый читатель должен был не только восхищаться различными подробностями этого откровения, но и получить моральную поддержку, облагородиться и даже возродиться под воздействием книги».

По его мнению, вся вторая часть за исключением ряда фрагментов, это совершеннейшая фальшь, и потому прав был Гоголь, который сжег свою рукопись. Ныне она таки выходит, написанная искином, что явно дает Гоголю повод еще раз перевернуться в своем гробу.

По мнению Набокова, «подлинный Гоголь смутно проглядывает в «Арабесках» (включающих «Невский проспект», «Записки сумасшедшего» и «Портрет») и раскрывается полностью в «Ревизоре», «Шинели» и «Мертвых душах».

Итог же еще раз подчеркивает благоговейное отношение Набокова к своему любимцу:

«Цель моих беглых заметок о творчестве Гоголя, надо надеяться, стала совершенно ясна. Грубо говоря, она сводится к следующему: если вы хотите узнать что‐нибудь о России, если вы жаждете понять, почему продрогшие немцы проиграли свой блиц, если вас интересуют «идеи», «факты» и «тенденции» – не трогайте Гоголя. Каторжная работа по изучению русского языка, необходимая для того, чтобы его прочесть, не оплатится привычной для вас монетой. Не троньте его, не троньте. Ему нечего вам сказать. Не подходите к рельсам. Там высокое напряжение. Доступ закрыт. Избегайте, воздержитесь, не надо».