Дональд Уэстлейк «Метод исключения»

Некоторое время назад, в серии статей-рецензий (https://fantlab.ru/blogarticle91791 / https://fantlab.ru/blogarticle91716 / https://fantlab.ru/blogarticle91522), я рассмотрел несколько кинолент в жанре постхоррора. Многие и без меня, и без этих заметок уже знают об этом вполне естественном развитии кинематографического ужаса; когда то, что мы обычно (в рамках культурной традиции) называем страшным, ужасным и тревожным (привидения, монстры, натуралистичные образы насилия, убийства и смерти, умирание, абстрактные контуры в сумеречной субстанции и др.), уходит из центра повествования в фон. А, собственно, страшно-ужасно-тревожным становятся некие более обыденные, возможно, не самые приятные, но все же повседневные, обычные, привычные, рутинные факты. Темное прошлое, расставание, последствия сегрегации, недоверие, семейные разлады и проч., и т.п. И пусть так понятный постхоррор это, прежде всего и непосредственно, фильмы и сериальные творческие продукты, среди книжного мира тоже можно найти нечто, очень точно и до пугающего совпадения похожего на описанное. Именно к такому, уже литературному, жанровой тенденции я бы и отнес роман Д. Уэстлейка «Метод исключения».

Как и в случае с потрясающей экранизацией (1973 г.) романа Ф. Форсайта, «День Шакала», меня ознакомил, посоветовав к изучению, FixedGrin. Поэтому вряд ли — да это и не требуется — у меня получится и вообще того стоит написать столь же подробный отзыв-комментарий. Скажу лишь, что я не даром вспомнил о «Дне Шакала»: у Уэстлейка, как и в упомянутых книге и фильме, заранее известно (ну, в случае с шакальными сутками, «известно» — это не прям стропроцентная известность-знание, но не суть), кто же «плохиш». Кто убийцы, кто преступник, каковы его намерения, каковы его жертвенные цели. Иными словами, оба (три) произведения — это антидетективы. Антидетективы в триллерной обертке. И оба — качественные и достойные, но по-своему. В случае «Метода исключения», что интересно, самое главное любопытство и фокус внимания — как минимум у меня — были обращены не к порой довольно жестоким сценам циничного, расчетливого и спланированного убийства конкруентов-по-несчастью главного героя. Как ни странно, в это антидетективно-триллерном нарративе самое страшное прячется не в описаниях зверств, а в размышлениях вынужденного (возможно и даже скорее всего только «вынужденного») убийцы. Приведу несколько примеров подобных рассуждений, а также диалогов главного героя с другими персонажами, второстепенными и не очень. Скрывать их под спойлером не буду — в целом, аннотация к «Методу...» сама по себе спойлер. Да и не из-за разгадок-тайн-поворотов стоит эту книгу читать. Впрочем, концовка, развязка всего сюжета, была для меня, признаюсь, несколько неожиданной. Но все же к примерам:

«Я говорю:

– Нужно заполнить бланки, прежде чем я увижу сына?

– Это займет всего минуту, – отвечает он.

Все те же вопросы, обычная чушь. И, конечно, среди них есть один убийственный:

– Мистер Девор, где вы работаете?

– Я безработный, – говорю я.

Он поднимает глаза от бланка.

– Как долго, мистер Девор?

– Примерно два года.

– А где вы работали до этого?

– Я был менеджером продуктовой линейки в «Халсион Миллс», в Риде.

– А, это та компания, что обанкротилась?

– Они не обанкротились, – говорю я. – Просто две компании слились. Наше производство перевели в канадский филиал. Они не взяли с собой ни одного сотрудника из США.

– Как долго вы там проработали? – Теперь его сочувствие кажется почти искренним.

– Двадцать лет.

– Вас сократили, да?

– Верно.

– Это сейчас сплошь и рядом, – вздыхает он.

– Думаю, вашей сферы это не касается, – говорю я.

Он слегка смущенно смеется.

– Преступность, – говорит он. – Растущая индустрия.

– Интересно, почему, – говорю я»

Или:

«Несколько лет назад я смотрел какую-то передачу по телевизору, посвященную «переходным технологиям». Кажется, ведущий говорил о железных дорогах. Идея, как припоминаю, была в том, что переходная технология – это громоздкая старая система, которую люди использовали, прежде чем перешли к простому и разумному методу. И дальнейший рассказ был посвящен тому, сколько времени, усилий и средств было вложено в проекты, что были лишь временной мерой: каналы, железнодорожные мосты.

Но вот что я начинаю понимать: все является переходной технологией. Может быть, порой именно поэтому цели кажутся недостижимыми. Двести лет назад люди точно знали, что умрут в том же мире, в котором родились, и так было всегда. Но теперь – нет. В наши дни мир не просто меняется, он постоянно переворачивается с ног на голову. Мы как блохи, живущие на докторе Джекиле, который вечно пребывает в процессе превращения в мистера Хайда.

Я не могу изменить обстоятельства мира, в котором живу. Это карты, которые мне сдали, тут уж ничего не поделаешь. Все, на что я могу надеяться, – сыграть лучше, чем кто-либо другой. Чего бы это ни стоило»

И вот еще, к примеру:

«Мне не хватало этих маленьких насмешливых замечаний, и я уверен, Марджори тоже по ним скучала. Но нет никакой надежды, что кто-то из нас сможет прорваться через эту стену.

Лежать вместе в постели – мрак какой-то. Мы не прикасаемся друг к другу. Мы не признаем присутствия друг друга. Свет выключен, и, поскольку облака затянули небо, ночь очень темная. Мы лежим рядом, как посылки, ожидающие доставки, и какое-то время я не могу уснуть. Я не знаю, спит Марджори или нет, я только знаю, что бодрствую, и ум мечется туда-сюда.

Я думаю о многом. Я думаю о предстоящей работе в Аркадии. Я думаю об убийстве того парня, любовника, когда узнаю, кто он. Я думаю об обстоятельствах, которые привели меня сюда, на мой тернистый путь. И я думаю о тысячелетии.

Странно, да. Я никогда раньше не задумывался о том, что произвольная нумерация может оказывать на нас воздействие, но, видимо, это так. То, что первая цифра года меняется с 1 на 2 – осталось ждать меньше трех лет, – сильно влияет на умы и поступки людей, да и на само общество.

Это абсурд, конечно. В жизни не может быть более произвольного числа, чем номер года. Тот подсчет, что мы используем, начинается от рождения личности, чье существование под вопросом. И если Иисус все же существовал, то родился либо на четыре года, либо на шесть лет раньше даты, выбранной при вычислении. Так что даже если мы принимаем Христа – да, он Бог, да, он родился, да, мы ведем отсчет наших лет от его рождения, – даже тогда нынешний год не может быть 1997, как мы думаем. Нет, сейчас либо 2001, либо 2003 год; тысячелетие уже прошло, так что беспокоиться слишком поздно.

Китайцы считают, что год сейчас иной, евреи придерживаются еще одной версии нумерации. Но все это не имеет значения. Общепринятая в нашем обществе идея такова: мир очень скоро накроет магия числа 2000, и поэтому люди слегка сходят с ума.

В передаче сказали, что так было и в прошлый раз, тысячу лет назад. Возникали странные верования, случались массовые самоубийства, беспричинные миграции, всякая суета, толкотня – все потому, что приближался 1000 год.

Даже столетние юбилеи оказывают эффект, подобно тому, как, предположительно, действует полная луна. Но тысячелетняя отметка – это нечто серьезное.

Одна из причин, как говорилось в программе, заключается в том, что многие люди, даже умные, образованные, подкованные, глубоко внутри себя, на инстинктивном уровне, верят, что смена тысячелетий – это конец света. Они верят, что мир каким-то образом взорвется, исчезнет, расплавится, вылетит из Солнечной системы или сделает еще что-нибудь катастрофическое. Вот почему в настоящее время все больше и больше религиозного фанатизма, странных культов, групповых самоубийств. Тысячелетие шокирует нас, как высокочастотный звук – собаку.

Лежа в кровати и не в силах уснуть, я ловлю себя на мысли: не потому ли я остался без работы? Об этом не говорили в передаче; это моя собственная идея, только что пришедшая в голову. Но что, если это так? Все эти несгибаемые руководители, все эти бизнесмены, принимающие безжалостные решения, увольняющие сотрудников из процветающих компаний, разоряющие все до основания, игнорирующие ценность человека и свою собственную человечность, – что, если они, сами того не зная и не будучи способными принять эту мысль, поступают эгоистично, поскольку верят, что мир подходит к концу?

2000 год. И все останавливается.

Может, именно так и происходит. Это объяснение не хуже любого другого. Они пытаются привести дела в идеальный порядок перед концом света. Когда молот обрушится, когда мир замрет навсегда, они хотят оказаться в наилучшем положении.

Такой тип управления бизнесом, невиданный ранее, – увольнение продуктивных людей из продуктивных компаний – происходит из-за смены тысячелетия. Из-за 2000 года. Я без работы, потому что человеческий род сошел с ума.

С этой мыслью я засыпаю. И позже просыпаюсь от ужаса»

Зачем эти цитаты и к чему именно в тексте Уэстлейка прибивать табличку «книжный постхоррор»? Вот именно к этим встречам, обсуждениям, рассуждениям, обдумываниям своего ответа и вопроса собеседника, к мрачным прояснениям сознания. И все эти состояния сфокусированы, направлены почти в духе гуссерлевской интенциональности точно в сердцевину той самой повседневности. Ужасающей, пугающей, тревожной. Американскому мужескому, да и женскому люду клятвенно пообещали после войны: вы будете жить не просто как герои, но как короли. Среднеклассовые короли, исполняющие не особо хлопотную, интересную работу, которая позволяет иметь хороший дом, семью с двумя и более детьми, неработающую жену, две машины, ежегодный здоровский отпуск. И, самое главное, обещание-то власть имущими было дано без срока давности. Все будет именно так и только всегда. Но, внезапно, сердцевина общения — хорошая и хорошо оплачиваемая работа — была грубо выдернута из тела общественного договора власти и народа. Словно чека из гранты, она взорвала нормальность, стабильность и жизнерадостность, планы и перспективы, быт и семью. Все раскололось и истерлось в прах. И описания этого краха нормального бытия, разлома хайдеггерианского подручного мира (пусть у него это худой мир — но лучше именно мир, пусть и тощий), они-то самые жуткие, тревожные и терзающие мою читательскую душу.

Ведь посмотрите, оглянитесь, в каком мы мире живем. Вас серьезно еще пугают кинохоррорные слэшеры? С вами что-то не так. Бесконечная война и постоянная угроза безработицы — вот поступь полноценной фобии, реальной, во плоти, овеществленной в каждой крупице настоящего. Темная изнанка нормальности, тотальная ненормальность, сиюминутность и скоротечность комфортабельного мещанского спокойствия — что в России, что в любой другой стране (по крайней мере, сейчас, это и вправду почти в любой) — более всего цепляют струны души. Опять же, у меня это было так. И даже не так нагоняет кошмарности то, как простой семьянин за сорок спокойно взялся за убийства и как он же постепенно становился все более мрачной фигурой. Нет, это не отталкивает и не наводит дрожи. В конце концов, главный герой не становистя кем-то по типу Уолтера Уайта ближе к финалу «Во все тяжкие»: его не съедают монструозные амбиции и гипертрофированное тщеславие. Совсем нет — наш основной персонаж просто хочет спокойствия, быть рядом с женой, помогать подниматься и взрослеть своим детям.

А кто-то разве хочет иного?

С использованием заметки для Medium (https://shorturl.at/oOz3o).

Роль литературного первоисточника для многих культовых триллеров и кинофантастических произведений прискорбно часто недооценивается — каноническим примером из прошлого может служить https://fantlab.ru/work1482869#response480774; а вот и свежий пример для нашей с вами современности.

Дональд Уэстлейк, довольно рано и с демонстративной брезгливостью дезертировавший из фантастики после https://fantlab.ru/work88895#response330860, сделал изрядную карьеру детективщика. Тем не менее его «Топор» («The Ax»), странноватая, абсурдистская, тошнотворная, однако в своем роде безукоризненная помесь «баек из склепа после бани» (работа над книгой началась после посиделок в компании друзей, сетовавших на волну корпоративных сокращений), сеанса семейной психотерапии на мотивы Великой Депрессии, чьей жертвой пал отец Уэстлейка, неизменно модной (пост)структуралистской критики развитого технотронного капитализма и психопатологического исследования с явным прицелом на эпатаж читателя, оказался скоропостижно забыт почти сразу после публикации. Вы вправе восторгаться этой работой или остаться к ней, как я, сравнительно равнодушным — я-то, будучи принципиальным противником воинствующего прогрессивизма, неолуддизма и батлерианских джихадов, полагаю, что причину всех житейских проблем нужно искать прежде всего в личных ошибках, а оружие применять лишь для самозащиты от безумцев и чудовищ, — но как хорошо темперированное упражнение на заданную тему прикладной антигеройской социологии в каузальной расщелине между холодными войнами и кризисами глобализации роман почти эталонен. Тем печальнее, что даже в англосфере практически вытеснен из памяти людской и не удостоен никаких жанровых наград — не номинировался, к примеру, на “Золотой кинжал”. (Ладно бы только в России, где дурманяще свободные 1990-е проходили, в отличие от мира по ту сторону руин Берлинской стены, в такой обстановке, что персонаж Уэстлейка и оплате своего труда рулонами туалетной бумаги с родной фабрики бы порадовался...)

Хотя при чуть большей удаче роман мог бы обрести статус мгновенной провокативно-скандальной классики калибра «Бойцовского клуба», «Американского психопата» или даже «Преступления и наказания», с которым уже благодаря названию довольно прозрачно ассоциируется (но выполнена будет лишь произвольная программа, не обязательная — «выходные от истории» в моменте однополярности, незадолго до краха доткомов и гекатомб 11 сентября, взяли и петербургские, ну или сент-питерсбергские, следователи). Тут уместно заметить, что Уэстлейку в ответ на книгу прислали благодарственное письмо за подписью временно безработного менеджера среднего звена из Коннектикута, который полушутливо (но это не точно) удивлялся, как это ему самому в голову не пришла подобная формула решения проблем корпоративной конкуренции.

«Если уж на то пошло, топ-менеджеры и держатели акций, назначившие их на эти должности, суть враги, но они не проблема. Они проблема общества, но не моя личная. А резюме той шестерки — да, они моя личная проблема...

... В ранний период американской истории рабочая этика служила величайшим выражением нашей моральности, затем в течение некоторого времени этика собственности ставилась во главу угла, но недавно произошло очередное изменение. Ныне наш моральный кодекс основывается на идее, что цель оправдывает средства. Было время, когда подобное считалось неприемлемым — чтобы цель оправдывала средства, — но то время миновало. Мы не только в это верим, мы это вслух говорим. Лидеры правительства неизменно оправдывают свои действия тем соображением, что цель оправдывает средства. И каждый топ-менеджер, комментируя публично метель сокращений, которая засыпает Америку, объясняет ее в конечном счете тою или иной версией все того же принципа: ЦЕЛЬ ОПРАВДЫВАЕТ СРЕДСТВА.

... Как и топ-менеджерам, мне не о чем жалеть».

Как и работа Гордона Уильямса, «The Ax» удостоен двух экранизаций, причем обе выполнены мастерами первого звена мирового кинематографа. Дружно воспеваемый всеми кинокритиками этой осени «Метод исключения» Пак Чхан Ука, обреченный на триумфальное шествие по мировым экранам уже одним фактом выхода в эпоху кембрийского взрыва генеративных нейросетей и сживания разработчиками чатботов со свету своих же рабочих мест (вдобавок Южная Корея Пака, чудом восставшая из руин разделенного полуострова после Корейской войны, почти ежегодно обновляет мировые антирекорды рождаемости и славится жесточайшей даже для восточноазиатского региона атмосферой безжалостной потогонки равно среди белых и синих воротничков), сорвал десятиминутную овацию в Венеции и считается одним из фаворитов “Оскара”, но Пак узнал о существовании романа Уэстлейка уже после того, как приступил к подготовке фильма, которая постоянно стопорилась из-за нехватки свободных средств. А прежде, чем постичь этот немаловажный нюанс, корейский режиссер искренне полагал, будто планирует римейк напрочь забытой общественностью версии Коста-Гавраса «Нож гильотины»; за греком и оказались права на киноверсию книжки. Пак урегулировал эту коллизию взаимовыгодно, посвятив ему свое творение.

Самое, наверное, убийственное литературное произведение, прочитанное мной. Извините за невольный каламбур..

Произвело на меня просто неизгладимое впечатление своей обыденностью. Оказавшийся без работы отец семейства после долгого и безуспешного периода поиска работы и ухудшения уровня жизни и отношений в семье в условиях нехватки денег начинает методично убивать своих конкурентов в поисках работы.

Советую прочитать всем — ощущения получите самые что ни на есть непередаваемые.