Чёртовы бабки
1
Лишь сейчас, достигнув того интересного возраста, когда сам ещё девушками интересуешься, а вот они тебя уже не замечают, я могу безо всякого стеснения признать, что боюсь бабок. Конечно же, не тех сердечных, мягких, лучащихся добродушием пожилых женщин в платочке, которые, по-утиному переваливаясь, с авоськой в каждой руке вечно спешат домой к деду, внукам или избалованному донельзя котику, вовсе нет. Других, нервных и злых, тех, что отличаются от остальных так же, как осы отличаются от пчёл. Все дела их давно переделаны, супруг запилен вусмерть (а то и до смерти), дети приучены пользоваться функцией «чёрный список» на телефоне, внуки боятся выйти поздороваться к бабушке, а кот выбросился из окна на улицу, не дождавшись глубокого снега, и с невообразимой прежде прытью скачет на трёх лапах прочь при каждой показательной акции умильного «кыс-кыс-кыс» от бывшей хозяйки.
Конечно, личная жизнь этих бабок доподлинно мне не известна, и всё это не более чем мои домыслы, но всё же так их поведение получает хотя бы видимость рационального объяснения. Если не верить в него, если допустить, что окружающая нас действительность не только материальна, то мой страх – не следствие гипотетической душевной травмы, пережитой в детстве, а напрасно подавляемый первобытный инстинкт самосохранения. Бежать тогда надо было от бабушки с ножом, бежать быстро и без оглядки, а не притворяться взрослым и не верящим в глупые суеверия мужчиной в неполные тринадцать лет…
2
Довелось мне одно время поработать водителем маршрутного автобуса. Да-да, того самого раздолбанного и проклятого всеми старенького «ПАЗ-ика». Впечатлений получил море, но речь здесь пойдёт только о бабках. О чёртовых агрессивных старушенциях, которым все всегда должны и абсолютно всем в своей жизни обязаны. Им освобождают приглянувшееся сиденье (даже при наличии уймы свободных мест), беспрекословно пропускают из конца в конец переполненного автобуса, передают за них деньги в пустом салоне, им заносят и подают наружу весь их негабаритный (и ни разу не оплаченный) багаж, но они принимают всё это – и многое другое – как должное и всё равно всем недовольны. Даже их молчание и неподвижность настораживают, как затишье перед бурей, с каждым новым мгновением всё невыносимее заставляя ждать неизбежных неприятностей.
Вот как раз одна такая грозовая туча заполонила все места сразу за мной, узлы даже в проход вываливаются. И как только до остановки всё допёрла? Китайскому коробейнику столько не осилить. Сидит на них, как дракон на золоте, и по сторонам зыркает: герои возмутиться есть? Почему-то не находятся, хотя мешает рассчитываться всем. А вот и другая, тащит отруб килограммов на пять застарелой свиной шеи в сочащейся полиэтиленовой «маечке». Это летом-то, в самое пекло! Явно в ритуальных целях, поскольку воняет так, что есть это невозможно. Просто невыносимо пахнет матёрым клыкастым самцом, долгие годы использовавшим свои яйца по назначению и погибшим лишь от контрольного выстрела в голову, далеко за периметром проломленного забора. Куда, думаете, она этот пакет поставила? Себе на колени? На свою кожаную сумку, с которой можно раз в месяц в прачечную ходить? Не будьте столь наивны. Жирные пятна поди все на сиденьях видели – или прилипали к ним, не заметив и сев на них.
Если не перечить, всячески угождать, не привлекать внимание и ни в коем случае не делать замечаний таким бабкам, то всё может и обойтись. Может быть, при счастливом совпадении комбинации звёзд на небе и всплесков настроения у них в голове. Может быть, если всё это действительно происходит случайно, а не злонамеренно. Может быть, но совсем не обязательно. Катятся, крутятся, скачут разноцветные шарики из советской телепередачи «Спортлото», какой жребий и кому выпадет на этот раз?
Безобидному студенту досталась неожиданная боль. Высокий, щуплый, без рюкзака на спине и даже без наушников. После всех вежливых уступок и предупредительных отступлений оказался зажатым со всех сторон ровно посередине набитого в час пик автобуса, стоит на одной ноге, одной рукой держится. Кривым штопором изогнулся, только чтобы никому не мешать. И вот в заднюю дверь вплывает она: бабка полутора метров ростом и восьмидесяти пяти кило весом. Конечно же, с завязанным поверху белой тряпочкой эмалированным ведром и случайно купленным по пути пластмассовым тазом. И сесть ей непременно надо у выхода спереди! Так дикий вепрь не ломится сквозь кусты, как шла она по людям… Студенту, чтобы извернуться пропустить, пришлось сначала раскрутиться и найти место для второй ноги. Секундное промедление было сразу наказано! Я до сих пор не могу уразуметь, как смогло это существо, лишь внешне напоминающее старую больную женщину, с такой точностью и силой ударить замешкавшегося молодого человека локтем в почку. Бедняга обвис на поручне, как на канатах ринга, его почти стошнило. Всё время, пока он пытался вдохнуть и встать на подкашивающиеся ноги, бабка тыкала его краем таза. «Стоит тут! В проходе! Уши заткнул! Не пройти!» Животная ярость и дворянская непоколебимая уверенность в собственной правоте. И знаете, она прошла толпу насквозь, ей уступили место, она села – и никто из стада не возмутился. Хищник походя задрал случайно попавшую ему под ноги жертву, но не насытился, и лучше его не беспокоить – вон как хвостом хлещет.
Поджарому парню с затасканной спортивной сумкой выпала обида не по заслугам. Его и видно-то поначалу не было: сидел на одиночном заднем боковом, что как-то не вязалось с его плечами. Пока не вошёл пьяный вахтовик поперёк себя шире, расслабляющийся после «северов», и не стал предлагать всем присутствующим женщинам снять с него накопившееся сексуальное напряжение. Пока не сел на место отсутствующего как класс кондуктора и не распустил руки, пытаясь усадить себе на колени особо приглянувшуюся бабёнку. Я, кляня про себя российское законодательство и в красках представляя возможные юридические и физические последствия успокоения здоровенного пьяного дурака, находящегося в «беспомощном состоянии», уже тянулся за монтировкой – но тот парень со спортивной сумкой успел первым. Незаметно переместился, аккуратно расцепил уже сомкнувшиеся лапы гуляки и выпустил невольную «бабочку» на волю с почти не помятыми крыльями. И прежде краснолицый вахтовик аж побагровел, по-медвежьи встал на дыбы и раскрыл пасть, пытаясь протолкнуть через перехваченное гневом праведным горло нечто ещё не оформленное, но явно грозное и матерное. Парень опередил и его: «Напился – хвост прижми». Буян поперхнулся: «Напился? Хвост? Прижми? Да я…» Его правый окорок пошёл назад, взводя здоровую плюху, но опоздал. Не выпуская из левой сумку, спортсмен правой даже не бьёт, резко тычет основанием открытой ладони два раза: в низ грудины проникающим и тут же чуть выше, со скольжением по телу от центра вверх и к правому плечу. Глиняный колосс остался на ногах (видимо, так и было задумано), но был снесён из салона на ступеньку и уже оттуда ошалело «давит косяка», собираясь вернуться-отомстить, но замечает нацеленную в лоб руку и решает выйти самостоятельно, спиной вперёд. Я закрываю дверь и, не веря своему счастью, еду дальше.
Вы думаете, этим и кончилось? Дружными аплодисментами пассажиров? Я тоже так полагал, но тут пробудилось спящее зло, и всё оказалось осквернённым, вывернутым наизнанку. До сих пор сидевшая тихо-тихо и неотрывно рассматривававшая прохожих и вывески в окно бабуля-божий одуванчик вдруг жабой раздулась, приподнялась, шатко покачиваясь на кривых тонких лапках, подалась вся вперёд, вцепившись в спинку кресла, и зашипела, и плюнула ядом, с жуткой, необъяснимой ненавистью вперившись в лицо немало тем озадаченному парню с сумкой: «Пьянь! Ты, ты тоже, морду не отворачивай! Шары зальют и драки устраивают! Чем он тебе помешал? За что ты его так? Изверг! Креста на тебе нет!..»
3
Кресты… Помню их корявые и многочисленные подобия в доме у бабушки, нацарапанные мелом на каждом дверном косяке, каждом наличнике окна изнутри и снаружи, на всех печных дверцах и над заслонкой в трубе, на люке в подпол и на стене у кошачьего лаза в полу. «Под крест нечистой силе ходу нет!» – свято верила ныне бывшая коммунистка, в своё время каждый отпуск летавшая из глухой сибирской деревни по путёвкам на море, предварительно накрутив в городе «химию»… Мне было смешно и весело тогда, в детстве, и, выходя ночью по нужде во двор, я боялся не встретить домового или овинника, а вступить в липкую лепёху говна и провалиться в квадратные четверть метра отверстия не обеспеченного освещением и древнего, как шахты толкиновской Мории, деревенского туалета.
Всё началось с ангины. Привозят тебя родители в каникулы на сенокос, а тут «неожиданно» сезон дождей. Как сохранить здоровье, семь-восемь, а то и десять-двенадцать часов провисев, раскорячившись унылым гиббоном, на заднем сиденье зелёного отцовского «Урала», вцепившись одной рукой в обрезиненное кольцо седла, а другой в кустарно приваренную раму для тента на коляске? По пыльному бездорожью, под «местами дожди, грозы», в неполные тринадцать лет? Надо помочь бабушке, и после смерти так ни разу и не отдохнувшего на «югах» деда упорно не желающей сокращать личное поголовье хотя бы крупного рогатого скота…
4
Нет, от человеческих слов бабки не уймутся. Да и люди ли они вообще? Поневоле засомневаешься. Вот одно такое чудовище твёрдой поступью статуи пушкинского командора, ни разу не пошатнувшись в подпрыгивающей на кочках маршрутке, целеустремлённо прошествовало мимо всех свободных и наполовину занятых мест, чтобы перстом указующим нависнуть над собранным сорокалетним мужчиной. «Сумку убери!» Тон непререкаемый, властный, повышенный и театральный. Взгляд такой, будто только что сняла этого мужика со своей несовершеннолетней дочери. Однако, не на того напала! Демонстративно оглядев пустующие сиденья спереди и сзади, мужчина не спеша поднимает туго набитый чемодан с именной биркой и кладёт его плашмя себе на колени: «Пожалуйста!». От этого перемещения рядом с ним стало только теснее, но бабка втискивается. «Расселся и доволен!» – ёрзая и толкаясь, не унимается существо, представляющее себя стильно одетой женщиной немного за пятьдесят. «Подвинься!» «Свободные места есть, почему Вы сели именно со мной?» – ровным голосом спрашивает мужчина. «Рот закрой! Села бы, если бы ты оплатил за два места! Ты оплатил?» О как, она уже решает, кто оплачивает багаж, а кто нет. Все в такую рань с пакетами и сумками на суточную смену едут, а прицепилась к нему одному. Да и платят за проезд в нашем городе при выходе, если что. «Женщина, так разговаривать будете со своим мужем, если он Вам такое позволяет». Молодец мужик, даже лицо не изменилось. Не просто так, видно, седина на висках вылезла. «Рот закрой! Я старше!» – уже в голос орёт бабка. «Женщина, Вы старше меня лет на десять, и я до сих пор общаюсь с Вами на Вы». «Поговори мне ещё!» «И что будет?» «Рот закрой! Закрой рот! И когда ты заткнёшься?» «Женщина, я могу разговаривать с Вами всю дорогу. Вот, к примеру, почему Вы мне грубите?..» После кажущейся нескончаемой череды повторов «рот закрой» получившее отпор существо пересело к сочувствующей товарке, до того регулярно оборачивавшейся и вставлявшей ремарки об отсутствии совести у мужчин.
Вы думаете, бабка смирилась со своим поражением? Нет. Она отступила лишь для того, чтобы сменить тактику и объединить силы с другой бабкой. Чётко слышным всем шёпотом и уже вдвоём травля дичи продолжилась, но уже без предоставления мужику возможности ответить, в виде безличного эмоционального обсуждения. Так вараны острова Комодо сначала кусают, а после берут измором страдающую от сепсиса жертву… Если справиться с бабкой не смог даже служака за сорок, явно выдернутый с утра по учебной тревоге (судя по «тревожному» чемодану с биркой), то кто вообще на это способен? Средневековый испанский инквизитор? Прожжённый охотник на ведьм? Уж точно не двенадцатилетний пацан с больным горлом…
5
Сколько лет прошло, а я всё помню. Жар и ломоту от поднявшейся до тридцати девяти температуры. Озноб по всему телу и заледеневшие до онемения босые ноги, стоящие на высоком пороге распахнутой на улицу двери. Холодный металл разделочного ножа, медленно, с нажимом скользящий по моему горлу. «Вата» в голове, лёгкое головокружение и ощущение нереальности происходящего. Это не со мной! Вжик-вжик лезвием по длинному бруску оселка, и снова высохшая рука бабушки с крупной костистой кистью плашмя проводит ножом мне по шее, раз-два. Мне смешно, но улыбаюсь я через силу. Улыбка застыла на моём лице кривой гримасой. Это сначала было смешно, но тут же поднялось что-то вдруг изнутри, вздыбило несуществующую шерсть на загривке, стянуло в узел кожу на затылке, натягивая губы и обнажая зубы. Страх? Пожалуй, нет. Ощущение такое же, как в ночном уличном нужнике, когда уже прихватило невмочь, но медлишь, осторожничаешь, не мечешься, зная, что где-то прямо тут под ногами есть огромная дыра в полу, из которой вовек не выбраться, но не видишь её, и подсветить нечем. Мерзкое чувство.
Вжик-вжик по точилу, и снова холодный нож ведёт черту по моему воспалённому горлу, от уха до уха, раз-два. Взгляд у бабушки хищный, сосредоточенный, и смотрит она на меня, будто скотину режет, не видя или не узнавая. И шёпот, непрекращающийся невнятный шёпот. Всего не разобрать, но лучше бы я совсем ничего не слышал: «раба божьего», «сухота», «ломота», «на четыре стороны», «на восемь ветров», «на тридцать лет и три года»… Гланды мне всё равно потом удалили, заговора не хватило и на три года. Или что там имелось в виду на самом деле? Боюсь и предполагать. Но на всю жизнь, наверное, запомнились мне пронзительный чужой взгляд на знакомом лице моей бабушки, разделочный нож в её руке, холод металла у своего горла и ощущение невообразимой бездны под моими ногами…
6
Что вселяется в бабок, этих ныне скандальных, фанатично набожных или простонародно-суеверных бывших активных коммунисток? Чёрт его знает. Они совершенно неожиданно и будто специально набрасываются на вроде бы ничем не выделяющегося из толпы человека и словно выпивают из него тепло и свет, лишая радости жизни. После их нападения надолго пропадают чувство собственного достоинства, душевное равновесие, удовлетворение от добросовестно выполненной работы или правильного поступка. Чувствуешь себя израненным, измаранным, опутанным липкой паутиной, отравленным. Огромных усилий стоит перебороть этот яд внутри себя, не выплеснуть его на встречных прохожих, не принести в свой дом, к семье и близким. Так и тянет расплакаться, напиться или сотворить зло в ответ. Не удержав зло и всё же сорвавшись, после, придя в себя, недоумеваешь и думаешь по старинке: «Бес попутал!»
Я всё пытаюсь объяснить себе поведение бабок с позиций материализма, но у меня никак не получается. Сидит в них что-то такое, нечеловеческое, отчего оживают атавистические обезьяньи инстинкты: пытается встать дыбом давно пропавшая шерсть, оскаливаются зубы, подбородок прижимается к груди, пытаясь прикрыть горло, спина горбится, а руки так и шарят сами собой в поисках увесистого камня, крепкой палки или топора Родиона Раскольникова… Будто подтверждая мои догадки, именно сейчас две бабки сцепились на входе уже между собой, и ни одна не даёт войти другой первой. Дерутся жестоко, молча и механически, как два краба, только куски друг у друга не вырывают, и это уже действительно страшно. Кажется, что ещё немного, и из-под тонкого слоя старушечьей дряблой плоти прорвутся вздувшиеся мышцы, выстрелят многочисленные суставчатые конечности, покрытые чешуёй и редкой грубой щетиной, и вцепятся в соперницу. Выкатится этот сплётшийся воедино, клацающий клешнями и челюстями клубок наружу, покатится по остановке, сминая и разбрасывая людей, а я с места выжму газ в пол и уберусь подальше от разъярённой нечисти. Надолго ли? Чёрт его знает. С удивлением ловлю себя на внезапно возникшем желании купить пару икон и в автобусе их повесить. Вы знаете, я так, пожалуй, и сделаю. На всякий случай.
цитировать
свернуть ветку