Вилум Хопфрог Пагмир. Мальчик с окровавленными устами

Вилум Хопфрог Пагмир

Мальчик с окровавленными устами

The Boy with the Bloodstained Mouth, 1989

В. Х. Пагмир родился в Сиэтле, штат Вашингтон, 3 мая 1951 года, и с тех пор является частью местной андеграундной сцены. Ну в самом деле, кому ещё удавалось соединить лавкрафтовские мотивы с панк-культурой? Уже много лет Пагмир публикует свои стихи и рассказы в малых издательствах и продолжает редактировать журнал, посвященный лавкрафтианской фантастике. О своих последних проектах Пагмир говорит: «Мой первый сборник рассказов, по большей части состоящий из всякой мифической хрени про Ктулху, будет издан английским "Sarcophagus Press". Два моих рассказа проиллюстрированы для местной радикальной андеграундной книги "Табу", что издал и оформил один крутой местный художник из битников. На обложке "Табу" будет фото моего обнажённого тела анфас, в окружении самодельной гильотины, окаменевших кошачьих трупов, мёртвых роз и арфы».

Мой взор обнаружил его в задымленной комнате, прислонившимся к погрязшей в выбоинах стене. Безразличным к шуму и чаду. Большие тёмные очки скрывали глаза. Не думаю, что он поддался моде. Мне кажется, очки призваны скрыть его взор.

Меня обуяла жажда увидеть эти глаза. И — О! — как трепетала моя душа от мысли, что могло открыться мне во взгляде темноволосого юноши.

Он поднял на меня незримый взор. Верю — он заметил, как я разглядываю его. Мне не отвести глаз. Он держит меня, завораживает. Чёрное пламя безымянного желания испепеляет мою уставшую душу.

И вот я рядом с ним.

Его волосы — хаотичное месиво, крысиные хвосты чёрного бархата, торчащие из бледной кожи головы.

Его рот — запёкшаяся кровь.

Алая жидкость поблёскивает в тусклом синем свете комнаты, сводит меня с ума.

Мои пальцы коснулись его лба. Его кожа холодна как лёд, словно он пышет смертельным жаром.

Он берёт мою руку в свою. Я наклоняюсь к нему, наши губы встречаются.

Такой желанный поцелуй мальчика с окровавленными устами. Но никакое чувство не пронзает меня, когда наши губы соприкасаются — ни вспышка желания, ни сладостный экстаз.

Я отшатываюсь, внезапный страх охватывает меня. Выражение его лица не изменилось, но его рот, чистый, незапятнанный рот, жутко насмехается надо мной.

И когда я облизываю губы, из меня вырывается крик, полный древнего, как сам мир, ужаса.