Оригинал прикреплен к посту. Критика приветсвуется.
Джоанна Расс
1966
Эту историю рассказал мне друг, когда мы, выпив по «Куантро» и послушав музыку, дожидались в сумерках прихода ночи.
После смерти Оскара Уайльда (начал он) его душу сочли неподходящей ни раю, ни аду: слишком грустная для первого и слишком весёлая для второго. Оборванный дух с повадками отпетого уличного бесёнка протащил поэта через лимб в просторную, туманную залу, очень похожую (насколько мистер Уайльд мог судить) на лондонский клуб. Здесь сопровождавший его маленький, юркий грязнуля подошёл к пюпитру, отдалённо напоминавшему те, что используют дамы для вышивания или старики для шахмат, и завертелся на одном месте, словно волчок.
— Ваше! — пискнул он.
— Моё?
Но бесёнок уже исчез. На пюпитре лежала доска, похожая на игровую, а неподалёку тёмная фигура дамы в платье винно-красного шёлка передвигала фигурки по собственной доске. Прославленный литератор наклонился, чтобы наблюдать за нею — та случайно подняла взгляд — и оказалась Адой Р***, жертвой самого громкого скандала минувшего десятилетия. Она умерла в Париже то ли от воспаления лёгких, то ли от разбитого сердца; никто не знал точно. Из-под приспущенных ресниц чёрные очи дамы бросили на поэта взгляд столь трагический, столь испуганный, столь обречённый, что мистер Уайльд (человек предельно куртуазный, даже будучи мёртвым) с учтивым кивком отошёл. Доска перед ним представляла собою лабиринт из цветных квадратов и извилистых линий, а вверху витиеватым курсивом шло «О. О’Ф. Уайльд» — то был узор его жизни, и каждый мужчина и каждая женщина в этой зале корпели над доской, изображавшей канву их собственной судьбы. Все они пытались переуложить свою жизнь в красивую и упорядоченную картину, и тому, кому это удавалось, даровалась свобода жить вновь. Как нетрудно представить, это «перепроживание», это состояние подвешенности, когда ты на доске внизу и в то же время мёртвая (если не про́клятая) душа в зале размером с целую Этну, было одновременно захватывающим и невыносимо томительным. Правда, зал этот — странно похож на лондонский клуб в тот час, когда только что стемнело и зажгли лампы. Дама подле мистера Уайльда своей полупрозрачной бледностью напоминала стекло. Ей почти пришёл конец. Она подняла руку — тёмным рукавом скользнув по доске — и в мгновение ока узор оказался разрушен. Мистер Уайльд поднял несколько упавших фигурок и протянул ей.
— Будьте так добры, вы всё ещё держите мой день рождения и мои визиты к детям, — поторопила она.
Поэт вернул их.
— Вы великодушны. Но ведь здесь каждый великодушен. Нам предоставляют всё. Нам предоставляют целую человеческую жизнь.
Мистер Уайльд ответил учтивым наклоном головы.
— Конечно, всё не так-то просто, — продолжала дама. — Я очень стараюсь. Но, похоже, не способна ничего довести до конца. Я не уверена, чего именно не хватает: должной усидчивости или, быть может, эстетического чутья, но… вечно вмешивается что-нибудь отвратительное... — Она сгребла в ладони свои разноцветные фишки и приподняла с той особой грацией, которая когда-то сделала её любимицей.общества.
— Я пыталась уже несколько раз, — вздохнула она.
Именно на этих словах поэт отвернулся, намереваясь уйти от своего второго шанса, но куда бы ни шёл, доска плыла впереди. Вставала между ним и старыми джентльменами в бархатных жилетах; парила перед дамами; и даже на миг возникла подле детского локтя.
После этого поэт овладел собой и принялся за игру; он сортировал, подбирал и раскладывал, хотя для какой публики, было невозможно угадать. Доска — густо покрытая чёрным и фиолетовым (как рисунок одного из современников мистера Уайльда) — начала приобретать нежнейшую россыпь оттенков. Дышала ветром и тенью, словно укромные аллеи парка в июне. Раскинулась, как веер.
О. О’Ф. Уайльд, успешный мастер пера, неторопливо гулял со своей женою по Гайд-парку в тысяча девятьсот двадцать пятом году. Шестьдесят девять лет. Уже закончены двадцать книг вместо одной, написанной Оскаром Уайльдом, пятнадцать пьес вместо пяти, написанных этим дегенератом и распутником*; есть бесчисленные эссе, семь исторических романов, трёхтомное собрание стихов, выступления с публичными лекциями (хотя и не в последние годы) и благодарность (пусть и давняя) от самой королевы Виктории. Тюльпаны Гайд-парка окутывали Уайльдов ровным и мягким светом. О. О’Ф. Уайльд, который написал двадцать книг и — более того — оставил двум сынам безупречную репутацию, вздрогнул, схватился за сердце и умер.
— Прекрасно, сэр, прекрасно, — раздался голос близ уха поэта.
Джентльмен — который вовсе не был джентльменом — стоял у локтя.
— Редко, — продолжал он, — кто-то из наших гостей, так сказать, завершает работу за столь короткое время, да ещё и столь прекрасное произведение. А какое трудолюбие, сэр! — восклицал он в полном восхищении, — Какой энтузиазм! Какое приятное послушание! Вы, конечно, знаете, что немногие из наших гостей выказывают такое превосходное отношение. Большинство...
— Вы правда так считаете? — полюбопытствовал мистер Уайльд.
— Прелестно, сэр! Такие приятные цвета. Такое изящество!
— Вижу, — сказал мистер Уайльд.
— Я так рад за вас, сэр. Большинство наших гостей не видят. Большинство, если вы позволите мне такую вольность, лишены благородства. Совсем лишены благородства! Но вы, сэр...
Оскар Уайльд, поэт, умерший в сорок четыре года, взял со столешницы свой второй шанс — ту самую доску — и переломил её о колено. Несмотря на свой вес, он был крупным, сильным мужчиной ростом почти в шесть футов**.
— А потом? — полюбопытствовал я.
— А потом, — ответил друг, — я не знаю, что случилось.
— Возможно, ему всё же дали второй шанс. — сказал я. — Возможно, им пришлось.
— А возможно, они ничего такого и не делали... — заметил друг. — Жаль, что я не знаю, — добавил он. — Эх, знать бы!
На этом мы и расстались.
* Оскар Уайльд (англ. Oscar Fingal O’Flahertie Wills Wilde; 1854–1900) — ирландский поэт и драматург, лидер движения эстетизма в Англии. Его жизнь и карьера были разрушены грандиозным скандалом. В 1891 году Уайльд сблизился с лордом Альфредом Дугласом («Бози»), красивым юношей на 16 лет младше. Роман с капризным и расточительным Дугласом привёл писателя к конфликту с отцом любимого человека, маркизом Куинсберри. Уайльд безуспешно попытался судиться, обвинив того в клевете, но в итоге сам был осуждён за «грубую непристойность» (гомосексуализм) и приговорён к двум годам каторжных работ, которые подорвали его здоровье и привели к ранней смерти в изгнании.
** Шесть футов — это 182 см (6 * 3,281).