Перечитывая классику советской фантастики
От лампы светлый круг; мерцанье камелька;
Мечтанья скромные, с рукою у виска,
Со взором, тонущим, любимый взор встречая;
Часы закрытых книг, дымящегося чая.
Поль Верлен в переводе Валерия Брюсова
— И странные эти годы — шестидесятые — остались в моей памяти как прекрасные — благодаря этой маленькой, застенчивой, отчаянно близорукой женщине. Во всяком случае, так кажется теперь. Можно было прийти в квартиру над Зоопарком, по которой расхаживал огромный вальяжный кот и где постоянно бывали интересные люди, а из окна был слышен львиный рык или крики павлинов. Там мы собирались на «посиделки» — поболтать, друг на друга посмотреть и выпить. Маленькая квартира с книжными полками вместо стен и перегородок была большим домом Фантастики. Там встречались громовой Аркадий Стругацкий и тихий Евгений Войскунский; туда однажды примчался из театра Высоцкий, чтобы спеть Станиславу Лему, — прошло двадцать лет, а я всё ещё помню, что он пел. «Истопи мне баньку по-белому» и «Охоту на волков». Он был очень болен, петь ему было нельзя, и он спел всего две песни, и непроницаемый европеец пан Станислав Лем, закрылся рукой и заплакал, — так написал об Ариадне ГРОМОВОЙ писатель Александр Мирер (статья «Наперекор судьбе» в «Советской библиографии» №6 1990 года).
Война
Ариадна ГРОМОВА одной из первых откликнулась во втором номере журнала «Новый мир» за 1967 год на «Бабий яр» Анатолия Кузнецова, оценивая его не только как критик, но и как свидетель происходившего:
— С первых же дней оккупации Киев перестал быть городом, перестал быть цельным организмом, распался на отдельные, порой поразительно разобщенные районы. Исчезли все привычные, надежные средства информации и связи — газеты, почта, телефон, радио; даже встречи стали крайне ограниченными: и ходить по городу было опасно, и люди менялись так неожиданно и зачастую так страшно, что со многими старыми знакомыми приходилось знакомиться заново, проявляя при этом максимальную осторожность.
Об этом ГРОМОВА написала свой роман – реалистический — «Линия фронта – на востоке». Первая часть опубликована в 1958 году, а от второй в 1961-м потребовали кардинальной переделки, дабы фашисты выглядели звероподобнее, а подпольщики героичнее. Она отказалась. В этой второй части немало как раз о том, как страшно и неожиданно менялись люди во время оккупации. Полностью роман напечатан лишь в 2025 году и пока малым тиражом.
Начинается он со взрывов Крещатика:
— Появились бледные, с остановившимися глазами люди, засыпанные известковой и кирпичной пылью, израненные, изрезанные, кое-как наспех перевязанные бинтами или кусками полотна. Некоторые, задыхаясь, тащили корзины, чемоданы, узлы с вещами, схваченными наспех, иногда поразительно ненужными, неуместными сейчас.
Поэт Наум КОРЖАВИН, в школьные киевские годы ходивший в литкружок при газете «Юный пионер», который вела Ариадна ДАВИДЕНКО (это девичья фамилия ГРОМОВОЙ), вспоминал в мемуарах о конце 1930-х – начале 1940-х:
— Сблизились мы и с Ариадной Григорьевной, стали бывать у нее дома. Муж ее оказался очень интересным и необычайно образованным человеком, по любому возникающему вопросу у него можно было получить самые исчерпывающие и при этом нетривиальные сведения. По профессии Адочкин муж был журналист, но я почему-то считал, что он «только» фотограф, и это сбивало меня с толку. По дикости я тогда еще не знал, что бывают фотографы экстра-класса, художники, впрочем, и сама Адочка, несмотря на молодость, была вполне ему под стать. Мне повезло, что с самого начала сознательной жизни я встретил таких людей.
Мужа Ариадны Григорьевны расстреляли немцы. Причем даже не за то, что он был евреем — хотя он был им,— а как заложника за несколько дней до «окончательного решения» еврейского вопроса в Киеве. Когда стали взрываться здания на Крещатике, немецкие солдаты ворвались в дом, где они жили, и увели всех мужчин. Так это случилось.
В интервью 1967 года газете «Комсомолец Татарии» (Казань) Ариадна ГРОМОВА упоминала о своем участии в киевском подполье в период оккупации:
— Я работала по изготовлению документов, была связной. Меня арестовали. По пути в Освенцим мне удалось бежать из эшелона. В Кракове с двумя девушками. Через линию фронта сразу перейти не сумела. Пока пробиралась в Киев, арестовывали еще. Вот такие подробности. А первая моя книга вышла в 58-м году — роман о киевском подполье. Как видите, совсем не фантастика.
Досконально об этом периоде ее жизни рассказано в предыдущем материале на основе архивных документов. Ариадна ГРОМОВА не играла в подполье ведущую роль, а была одной из тех, кто привлекался к работе. Но арест, допросы, отправка в лагерь, побег, второй арест и еще один побег действительно случились. И оставили несмываемый след в душе.
«В круге света»: отклики
Повесть «В круге света» впервые опубликована в антологии «Фантастика, 1965 год. Выпуск 2», составленной Аркадием Стругацким.
18 января (московский выпуск) 1966 года в «Известиях» появилась знаковая статья Владимира Немцова «Для кого пишут фантасты?», ставшая пробным шаром для мартовской «Записки отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС о недостатках в издании научно-фантастической литературы». Атака была на так называемую «социальную» или «философскую» фантастику. В том числе и на Ариадну ГРОМОВУ:
— Передо мной повесть А. ГРОМОВОЙ «В круге света». Франция. Война. Фашистский лагерь смерти, где томятся французские патриоты. Главный герой повести, обладающий большой гипнотической силой, на расстоянии внушает своим товарищам стойкость во время пыток, заставляет их помогать другим, более слабым. Этот «супермен» гипнотизирует даже фашистских палачей, чтобы они меньше изощрялись в пытках. Гипнотическое внушение помогает устраивать побеги, доставать бланки для справок.
Повесть, изобилующая натуралистическими подробностями, описывающими болезненную психику, написана в стилевой манере с явным влиянием Кафки. Но дело не в стиле, а в самом подходе к теме. О борьбе и страданиях французских — да и не только французских — патриотов написано много книг как писателями, так и самими участниками борьбы. Об этом повествуют пьесы и кинофильмы. Из них мы знаем и верим, что любовь к родине, непреклонная воля к победе вдохновляли патриотов на подвиги. Какой же нужно обладать бестактностью, чтобы в эту священную борьбу привносить телепатические бредни, превращать их в оружие победы!
Пафос и передергивание – стандартный набор Владимира Немцова. Телепатический талант главного героя повести Клода Лефевра не стал оружием победы и не спас от провала попытки побега и пыток в гестапо.
Писателю Анатолию Днепрову, судя по внутренней рецензии, повесть тоже не понравилась: патологическими ужасами и аналогией с хемингуэевскими романами.
Ни Хемингуэй, ни Кафка не имеют ничего общего с повестью. Она действительно необычна для советской фантастики и по форме, и по сути.
По мнению Леонида Геллера, на тот момент — профессора русской литературы Лозаннского университета, «В круге света» — одно из немногих произведений, включая сюда и американскую НФ, где научно-фантастическое допущение определяющее влияет на форму повествования: экспериментатор нащупывает электродами разные уголки памяти — отсюда смятая хронология, нелогичные ассоциации, контрасты настроения, возрастающая нервозность тона, ощущение беспокойства, проскальзывающее в подсознании... Клод Лефевр, осужденный на смерть законами жизни, но не автором, — трагический герой, его история — трагический сюжет, редчайшее в советской литературе явление» (Леонид Геллер «Вселенная за пределом догмы», Лондон, 1985 год).
Стругацкий
Аркадий Стругацкий во внутренней рецензии 1964 года заявил, что повесть — «выдающееся явление в советской, да и – не боюсь я этого слова – в мировой фантастике».
Разделю отзыв Стругацкого на две части: с одной из них частично соглашусь, со второй – категорически нет.
— Лагерь для военнопленных, страшный Маутхаузен, гестапо, пытки, пытки, пытки и... борьба. Человек боролся, но он не был активным борцом, не был коммунистом. Это был буржуа по воспитанию и мировоззрению, хотя и прекрасный человек с чистой душой и огромной, сверхъестественной чуткостью к добру и злу. Человек боролся не за идею. Он боролся за друзей, во имя ближайших друзей. И в этой борьбе он надломился. Когда война кончилась, и он оказался на свободе, он повис в вакууме. Зажили рубцы на теле, кое-как залечена отбитая печень, вправлены выломанные ребра. Но душа человека не зажила. Она кровоточит и пронизана дикой болью, словно ее продолжают ранить ежедневно и ежечасно. Человек искалечен войной. Сколько их таких осталось после войны с выломанными душами, изуродованной моралью, свихнувшихся от ужаса на всю жизнь!
Это первая часть рецензии. Во второй начинается идеология. Дескать, с активными, идейными борцами слома не происходит:
— Разоблачению, глубокому художественному анализу психологии такого напуганного человека и посвящена повесть ГРОМОВОЙ... Одно-единственное фантастическое допущение (да и фантастическое ли?) – герой повести наделен мощными парапсихологическими свойствами – позволило ей в сравнительно небольшом и концентрированном объеме безжалостно и последовательно разрушить идею «Круга Света», эту рафинированную и интеллектуализированную модификацию древней как мир и особенно страшной в наше время мещанской идейки «моя хата с краю». Особую убедительность художественной аргументации громовской атаки на эту идею придает тот факт, что Клод Лефевр – отличный человек, прекрасный товарищ, нежный муж и заботливый отец. Но он мещанин, как бы он ни кричал о своей ненависти к мещанству. Ибо в наше интересное время можно быть либо борцом-коллективистом, то есть коммунистом, либо сусликом-мещанином... Отчаянная тяга изувеченной души Клода Лефевра к любви, к тесной связи с родными и близкими, ко ограждению их от бурь времени закономерно оборачивается деспотизмом, моральным обнищанием... гибелью.
В начале 1960-х Стругацкие считали мещан основным тормозом движения к светлому будущему. Наиболее ярко это проявились в «Стажерах» 1962 года. И в «Хищных вещах века» 1964 года они еще держались этой позиции. Не только они одни. В декабре 1961-го – феврале 1962-го Институт общественного мнения «Комсомольской правды» под руководством Бориса Грушина проводил опрос. Среди других задавался вопрос «От каких пережитков прошлого, бытующих ныне, необходимо освободиться молодым семьям?». 37,8% — каждый третий – ответил: от мещанства (Борис Грушин. Четыре жизни России в зеркале опросов общественного мнения. Эпоха Хрущева», 2001 год).
Проблема лишь, что повесть Ариадны ГРОМОВОЙ не об этом. Пара-тройка фраз про мещанство в тексте смотрятся инородно.
В конце повести выясняется, что не только «мещанин» Клод Лефевр лезет в мозги своим родным и пытается менять их, но и его друг – Робер Мерсеро, идейный боец, инициатор сопротивления в нацистском лагере, тоже без спроса лезет в мозги Клода – с благой целью: ради дружбы — и именно ему, а не Клоду говорит их третий товарищ: «эти твои шутки здорово попахивают лагерем. На более высоком уровне, да эсэсовцам бы до этого ни в жизнь не додуматься...».
Так что или Аркадий Натанович увидел в повести то, чего там нет, или попытался замазать глаза цензуре.
Другая критика
Всеволод Ревич в «Перекрестке утопий» пишет, что «Ариадна ГРОМОВА вслед за милыми, но бесконфликтными "Глегами" пишет новаторскую повесть "В круге света", где утверждает ценность и автономность каждого человека, его способность силою воли сопротивляться безумию окружающего мира».
Игорь Бестужев-Лада в предисловии к 14-му и 15-му томам «Библиотеки современной фантастики» заявил, что «фантастическое «зерно» сюжета позволяет вести психологический анализ философии крайнего индивидуализма такими приемами, которые недоступны «обычной» повести того же плана».
По прошествии двух поколений, в 2020 году, Мария Елиферова опубликовала на сайте «Горький» статью «Апокалипсис вчера, сегодня, завтра: «В круге света» Ариадны ГРОМОВОЙ» с подзаголовком «Об одном незаслуженно забытом фантастическом романе 1960-х».
Она признает, что «по устройству повествования это один из самых необычных фантастических романов 60-х»:
— Перед нами и не сюжет ядерного постапокалипсиса, и не сюжет о телепатии — это психологическая драма о травме сепарации. Истинная история Клода — это история самоуверенного абьюзера, считающего, что любовь к близким дает ему моральное право насильственно навязывать им то, что, по его мнению, хорошо и правильно. В свое оправдание он беспрерывно повторяет мантру об «ответственности», не замечая, что его гиперопека раздражает людей, а иногда и напрямую калечит им жизни, как в случае с его дочерью. Клоду приходится выслушать неприятное откровение: его любовь — в действительности эгоизм.
В целом, как в известной притче, критики делали вывод о концепции повести — один по хвосту, другой по хоботу, третий по ноге. Когда фантастика рассматривается как идея, облечённая в художественную форму, произведение, построенное по иному принципу, просто не считывается.
Война
На мой взгляд, лишь Леонид Геллер приблизился к сути:
— ГРОМОВА не занимается описанием послеатомного мира, причин катастрофы, сюжет ограничен или, вернее, расширен до переживаний человека, на практике испытывающего, способна ли любовь и дружба спасти мир. Научно-фантастические предпосылки создают условия для опыта, в результате которого рождается новый вопрос: допустимо ли вмешательство во внутренний мир человека? Повесть ГРОМОВОЙ — не только история принудительного исправления людей для их же блага; в еще большей степени это рассказ об отравлении лагерной памятью.
Отравлены все, кто лагерь пережил — и идейный борец Робер и мещанин-индивидуалист Клод. Как у Варлама Шаламова:
— Убежден, что лагерь — весь — отрицательная школа, даже час провести в нем нельзя — это час растления. Никому никогда ничего положительного лагерь не дал и не мог дать. На всех — заключенных и вольнонаемных — лагерь действует растлевающе.
У ГРОМОВОЙ лагерь – концентрированная война. В начале повести Клод вспоминает детство, отца, вернувшегося с первой мировой, развод родителей, разговор с отцом:
— Клод, мой мальчик, война это такая штука... тебе этого не объяснишь. Но она человека всего переворачивает. Она тебя убивает. А если ты все-таки остался в живых, приходится вроде как заново на свет рождаться. И все по-другому. А твоя мама, она этого не понимает. В тылу никто этого не понимает.
И разговор с матерью:
– Они все вернулись из окопов какие-то чудные, — говорила она, — но у других это прошло понемногу, а ему, видишь, с работой не повезло, вот он и озлился.
И опять с отцом:
— Ты на меня никогда не сердись, ладно? Я ведь не виноват, что война была. И никто не виноват. Только — или бы уж всем воевать, чтобы все друг друга понимали, или никому. Никому-то, оно, конечно, лучше…
На войне, а особенно в концлагере нет цветного спектра. Все черно-белое: друг и враг, жизнь и смерть. Так проще принимать решения. Повесть Ариадны ГРОМОВОЙ в том числе и о том, что, в жизни обычной простых и единственно правильных решений нет. Военный опыт в мирное время как ящик динамита в кладовке с домашними вещами.
Одиночество
Если ты был на войне, она тебя уже не отпустит. Даже снова проживая памятью самые свои счастливые дни с Валери в 1937-1938 годах, Клод теперь видит незамеченные ими тогда признаки надвигающейся войны, а значит, не в силах воспроизвести всю полноту тогдашнего их счастья. Пропало чувство безоблачности.
Ариадну ГРОМОВУ война не отпустила.
«В круге света» пронизано невыносимостью одиночества. Чувства, очень знакомого автору повести.
Станислав Лем вспоминал:
— Квартира Ариадны ГРОМОВОЙ во время каждого моего пребывания в Москве превращалась в нечто вроде штаба, где все время было полно народу, где составлялись планы на ближайшие дни, просматривались последние издания, переводы, статьи («Книга друзей», 1975, стр.252).
Приехавший в начале 1960-х из Ленинграда в Москву Рафаил Нудельман писал о том, как впервые попал на встречу писателей в редакции фантастики издательства «Молодая гвардия»:
— Потом семинар как-то незаметно распался на группки, и обнаружилось, что Аркадий и несколько других едут к Громовой; взяли и меня. По дороге «заскочили» в большой магазин на Краснопресненской, взяли коньяк и колбасу, прошли на Большую Грузинскую, и с тех пор так оно и пошло на долгие месяцы – встречи на семинаре или в редакции у Клюевой, возбужденные разговоры о делах и очередных планах, а затем – магазин, Большая Грузинская, допоздна у ГРОМОВОЙ, коньяк и колбаса... ГРОМОВА пылко теоретизировала, Аркадий шумно витийствовал, заполняя собою весь четырехугольник между стеллажом с книгами и стеной, к которой был приткнут накрытый стол, язвительный худолицый Мирер подавал едкие реплики, улыбаясь тонкогубым, умным ртом... я прислушивался, разинув рот на правах новичка... (Рафаил Нудельман «Встречи и расставание»).
Спустя год-два на аналогичных встречах в квартире переводчицы Евдокимовой впервые побывал Кир БУЛЫЧЕВ, тогда еще не писатель, а лишь переводчик:
— Здесь я и увидел фантастов. Главная фигура на этих сборищах — Ариадна ГРОМОВА. Она была по натуре Главной Женщиной. Ариадна приходила и садилась в кресло. А за креслом стояли ее молодые оруженосцы — Шура Мирер и Рафа Нудельман. Первый — начинающий фантаст, один из лучших в нашей стране; второй — критик, переводчик и соавтор Ариадны. Аркадию Стругацкому, который тоже заходил раз или два, почетного места не доставалось, потому что он был начинающим и еще не понимал, насколько велик.
В тех же «Встречах и расставании» Нудельман утверждает:
— То было время напряженных нравственных и социальных поисков, и «наша группа» сложилась именно вокруг убеждения, что фантастика в этих поисках может сыграть едва ли не ведущую литературную роль.
Тоже, в какой-то мере, светлый круг... Но времена изменились и группа распалась.
Во второй половине 1970-х Ариадна ГРОМОВА много и сильно болела – об этом пишет Нудельман в письмах Станиславу ЛЕМУ. О том же вспоминает Галина Щербакова, прославившаяся повестью «Вам и не снилось» подруга Ариадны ГРОМОВОЙ:
— Последние годы она очень болела. Я стеснялась спрашивать о ее болезни, видя, сколько она пьет таблеток, обезболивающих и успокоительных. Но она никогда не была одна. Квартира кишела разным людом: чуть свихнутым водопроводчиком и барышней, влюбленной в «Мастера и Маргариту» и мечтающей забеременеть на Патриарших прудах, пижоном, одетым haute couture, и девушками, исполняющими индийские танцы на пространстве в два квадратных метра. Здесь были экстрасенсы и нумерологи. Все они говорили громко и исключительно о себе, а в углу, на диване, свернувшись в комочек, сидела мудрая больная женщина, которая их всех любила. Она звонила мне в этом гаме по телефону и просила приехать и помыть кота. И я ехала, злясь и любя одновременно. И мыла кота, и выносила мусор, и смеялась над ней, и плакала сразу. Но понимала главное: она не может без этой толчеи вокруг себя, но и толчея не может без нее. Она, толчея, вся из себя разная и никому на белом свете не интересная. Но не Ариадне.
Судя по вышеизложенному, Ариадна ГРОМОВА не выносила одиночества. Эта значимая деталь в повести «В круге света» автобиографична. Возможно, она, как и болезни, – наследие роковых сороковых.
Проницательный Станислав Лем в сентябре 1984 года так писал Урсуле Ле Гуин:
— Вчера, о чудо, мне позвонил из Гамбурга Рафаил Нудельман: я думаю, Вы, возможно, слышали что-то об этом человеке, он еврей-эмигрант из России, живет сейчас в Израиле, издает там русский журнал для примерно 1000 русскоязычных евреев... А его подруга и моя русская переводчица Ариадна ГРОМОВА (она потеряла мужа, еврея, в Киеве в Украине, когда немцы убили там всех евреев в Бабьем Яру) тоже умерла [в 1981 г.] от дозы сомниферы. Но я думаю, что даже если это не было самоубийством, она умерла от печали в одиночестве, так как всех русских или нерусских ее друзей, знакомых и так далее, как, например, Нудельмана, покойный Андропов либо вынудил уехать за границу, либо посадил в какой-нибудь Гулаг.
Тот самый эшелон, который в Освенцим, ее все же догнал.
цитировать
свернуть ветку
