Сегодня открыта библиография писательницы Джудит Меррил. Помещаем небольшой отрывок из ее книги мемуаров: Джудит Меррил, Эмили Пол-Виери "Биография Джудит Меррил" (Better to Have Loved: The Life of Judith Merril, 2002, рус. пер. 2019). Тут и про Балларда, и про Муркока имеется.
ВЛАСТЬ В ГЕТТО: НОВАТОРСКИЙ ЛОНДОН, РАЗОЧАРОВАННАЯ АМЕРИКА И «СВОБОДНАЯ» КАНАДА
Я была силой в литературном гетто.
К концу шестидесятых я в течение уже десятка лет редактировала ежегодники НФ, самозваные сборники «лучшего за год» в научной фантастике. Четыре года была книжным редактором журнала «Фэнтези и научная фантастика» в Нью-Йорке, задававшем тон в литературной сфере Северной Америки. После пребывания в Англии в шестьдесят шестом –шестьдесят седьмом меня в разных вариациях приветствовали и поносили как американского пророка авангардистского британского движения «Новая волна».
Мне не нравилось быть Силой. Не нравилось, когда автор, который, зная, что я рассматриваю его рассказ для включения в ежегодник, потихоньку сообщал мне, что если я возьму его, мне не надо за него платить. Не нравилось, когда другой автор, почувствовав себя обиженным, что я не включила его рассказ в ежегодник и не рецензировала подборку его коротких рассказов, вписал меня в телесценарий как злого и жестокого критика, который получает удовольствие, ломая карьеру молодых писателей. И мне понравилось ничуть не больше, когда один молодой писатель получил давно положенную перепечатку своего романа сразу же после моей восторженной рецензии. Но больше всего мне не нравилось быть выставленной пинком наверх из своей «семьи». Судья и арбитр ведь не может быть к тому же наперсником и закадычным другом, верно?
Когда я, в конце концов, иммигрировала в Канаду, я считала, это потому, что я больше просто не могла оставаться американской гражданкой. Нет, я не только так считала. Это была правда и ничего кроме правды. Но не совсем вся правда. Еще одной правдой было то, что мне надо было оказаться подальше от центров власти, дабы решить, что делать со своей неудобной долей в ней.
В шестьдесят шестом-седьмом я большую часть года жила в Лондоне. Я нашла маленькую квартирку в паре кварталов от писателей Хилари Бейли и Майкла Муркока, в районе Ноттинг Хилл Гейт. Переехала я отчасти потому, что моя дочь Энн пошла в школу на юге Англии, а отчасти поскольку была увлечена культурными тенденциями – включая свободные университеты – имевшими место в стране. Я также занималась исследовательской работой для своей антологии «Англия играет НФ свинг». Я уехала на несколько месяцев, а в результате оставалась там гораздо дольше, чем ожидала.
Вы никогда не читали книги, похожей на эту, и в следующий раз, когда будете читать нечто подобное, оно будет совсем не таким. Это «активная фотография», запись процесса в стадии перемен, взгляд сквозь окошечко из плексигласа на застывшие на мгновенье тела на корабле-разведчике, который стремительно несется ввысь и скрывается из виду в бесконечной тайне космических просторов. Не могу сказать, куда они направляются, но, возможно, именно поэтому мне все время хочется читать то, что они пишут.
цитатаВ следующий раз, когда кто-нибудь будет подбирать писателей этой, гм… «школы» слишком формально… «движение» звучит претенциозно…а «британская НФ» смехотворно ограничено…поэтому давайте просто скажем, произведения этих писателей и/или других, еще только намеревающихся работать в этой сфере – этот труд, вероятно, во многом будет походить на данную антологию, как и сама она походит на любое другое собрание научной фантастики, которые вы когда-либо читали или о котором слышали. Между тем, думаю, это путешествие будет интересным.Джудит Меррил, Предисловие к антологии «Англия играет НФ свинг», 1968 г.
(В русском издании: "Английский уклон НФ: Умозрительные рассказы")
Будучи в Англии, я очень много писала о чем-то новом и разном, происходящем в британской научной фантастике. Это была революция, возглавляемая Дж. Г. Баллардом, которая включала в себя кружок из приблизительно двенадцати писателей. Парочка из них, такие как Томас Диш и Брайан Олдисс, уже были признанны в других жанрах. За силой этого движения стояли молодые писатели, и самым динамичным из них был, определенно, Майкл Муркок.
Это как раз было время, когда Майкл превращал некогда умеренный научно-фантастический журнал под названием «Флагман» в тот, что стал известен как «Новые миры». Этот журнал стал издательским термометром направления, названного «Новая волна». В Соединенных Штатах это направление вызывало очень жаркие споры.
В Великобритании люди либо находили это интересным, либо нет, но в Штатах это была ересь с одной стороны, и великолепная революция с другой. Я была тогда редактором журнала «Фэнтези и научная фантастика» и почему-то широкая общественность считала, что это я ввела в обиход фразу «Новая волна в научной фантастике». На самом деле, я даже никогда не использовала этот термин.
Споры по поводу «новой волны» стали ожесточеннейшими. Внутри научно-фантастического сообщества шла настоящая война. И хотя эта полемика никак не отражалась ни на моем выборе произведений, ни на моей репутации, но была все равно что написана большими буквами у меня на лбу. Я была гнусной личностью, которая принесла «новую волну» в Соединенные Штаты. Ощущение престранное.
Большая часть научной фантастики, которая сегодня считается выдающейся, тогда называлась «новой волной». Одним из примеров этого направления был фильм «2001: Космическая одиссея» (1968) режиссера Стэнли Кубрика, снятый по мотивам короткого рассказа Артура Кларка 1950-го года «Страж». Я как раз вернулась в Нью-Йорк из Лондона, когда фильм только вышел, и одновременно шли предварительные просмотры в Вашингтоне и Нью-Йорке. Тысячи приглашений были разостланы всем, кто имел какое-то отношение к научной фантастике и мог приехать в один из этих городов. Я отправилась на показ в Нью-Йорк 1 апреля 1968 года, где были многие по той простой причине, что в городе жило много писателей-фантастов.
 |
|
Тот оригинальный показ шел на двадцать минут дольше, чем более поздняя коммерческая версия, и где-то на середине фильма был перерыв. Одним из самых больших изменений было сокращение первоначального куска чисто зрительного ряда до того, как прозвучали первые слова – «На заре человечества». Это была та часть, где показывали пещерных людей и тому подобное. Еще одним вырезанным куском стала сцена, когда астронавт бежит в центрифуге. В оригинале бег длился примерно вдвое дольше, поэтому становился невероятно скучным. Вы просто смотрели, как парень бежит, а камера постоянно поворачивалась по мере того, как менялась гравитационная тяга на корабль. Во время перерыва зрители были неумолимы. Звучали фразы вроде: «Что Кубрик сделал с Кларком?» К концу фильма те, кто не сбежал во время перерыва, поднимались, надевали пальто и готовились уйти. Мне пришлось встать на сиденье, чтобы увидеть последние несколько кадров, которые показывали «звездного ребенка» в воздушном пузыре в атмосфере.
Тот фильм научил зрителей двум вещам. Он показал, что жизнь на космической станции скучна, и помог увидеть в новом свете, что есть успех, а что есть провал.
Только два человека из научно-фантастической среды разделяли мой восторг по поводу фильма. Один из них писатель Сэмюель Делани, а второй – редактор по имени Ганс Сантессон. Всех остальных, казалось, ужасал неопределенный конец и нежелание Кубрика следовать правилам массовой литературы.
Не единожды, пока я жила в Лондоне, меня приводили в замешательство культурные ожидания этой страны. Хилари и Майкл были моими учителями и советчиками, когда что-то шло не так. Мы все трое жили в паре кварталов от знаменитого Портобелло-роуд, огромного открытого рынка, славящегося своими низкими ценами.
Вновь и вновь я обнаруживала, что на самом деле рынок для меня не такой уж дешевый. Мало-помалу до меня дошло: это потому, что меня все время обсчитывают. Я начала понимать, что люди намеренно недружелюбны или не хотят помочь из-за моего американского акцента. В сущности, такое происходило в Лондоне всякий раз, когда я пыталась получить какую-то информацию или спросить дорогу.
Один раз я ожидала груз из Штатов, который должен был прибыть по воздуху, но при получении посылки столкнулась с громадными трудностями. Я не знала точно, с какой авиалинией груз был отправлен, но знала, что он уже должен прибыть. Я позвонила во все имеющиеся авиакомпании, спрашивая информацию, но никто мне не помог. В отчаянии я отправилась к Майклу и Хилари и попросила у них совета: «Почему никто не желает мне помочь?»
Они переглянулись и немного помолчали. Наконец, Хилари повернулась ко мне и сказала: «Ну, возможно, потому что ты груба». «Что?» – воскликнула я. «К примеру, – продолжала она, – если тебе надо узнать про поезда до Ист-Гринстеда, чтобы поехать навестить Энни, ты берешь телефон и набираешь номер железнодорожного вокзала. Чтобы получить информацию, надо сказать: «Прошу прощения. Надеюсь, я не слишком вас затрудняю», на что они ответят: «Нет, нет, никаких затруднений». Ты: «В общем, я хотела бы узнать насчет поездов до Ист-Гринстеда». Они скажут: «Да, да, конечно. Что вы хотели бы узнать?» Ты: «Мне ужасно неловко беспокоить вас, но не могли бы вы мне сказать, какие поезда идут туда утром?» Они: «Ну, что вы, никакого беспокойства…» и точно скажут тебе, какие есть утренние поезда»
Хилари снова и снова муштровала меня в ряде разных ситуаций, объясняя, что каждый вопрос всегда начинается с «надеюсь, я не отнимаю у вас слишком много времени» или «не хочу вас затруднять». Поначалу я думала, что она подшучивает надо мной. Не могут же люди в самом деле впадать в такие крайности. Для меня было непостижимо, что даже если работа человека, с которым ты говоришь, заключается именно в том, чтобы отвечать на твои вопросы, ты должен проходить через весь этот сложный процесс. Вся система вежливости здорово отличалась от той, что принята в Соединенных Штатах.
В Штатах, если вы хотите быть вежливым, вы говорите: «Прошу прощения, не могли бы вы сказать мне стоимость проезда и расписание поездов до Ист-Гринстеда?» Но в Англии вам приходится продвигаться маленькими шажками, и каждый новый вопрос должен предвосхищаться волшебной фразой «Не хотелось бы вас затруднять». Когда Хилари объяснила мне все это, я почувствовала себя несчастной, но сняла трубку телефона и попробовала применить ее науку на практике. Я позвонила в одну из авиакомпаний и сказала: «Прошу прощения, мне крайне неловко вас затруднять», на что женщина на том конце провода ответила: «Нет, нет, что вы, вы нисколько меня не затрудняете». Я сказала: «Знаю, это глупо с моей стороны, но я не уверена, через вашу ли компанию была послана посылка для меня. Мне не сказали, какой авиалинией отправили ее».
Я весь разговор была так же чрезмерно вежлива, как и Хилари, и женщина дала мне всю необходимую информацию.
Хилари вдолбила-таки это в меня и на этом не остановилась. Она продолжала: «Если ты у кого-то дома, просто заглянула в гости, и у тебя спрашивают: «Не желаете ли чашечку чаю?», ты должна ответить: «О, нет, нет, что вы, не хочу доставлять вам лишних хлопот». Они скажут: «Ах, ну выпейте же чашечку!» И ты должна отказываться три раза. Если после этого тебе больше не предложат чаю, значит, они и в самом деле рады, что не придется делать тебе чай. Но если хозяева действительно хотят что-то для тебя сделать, тогда ты можешь сказать: «Ох, ну, если вас это не слишком затруднит».
Хилари учила меня, что я также должна говорить «спасибо» и «пожалуйста» буквально на каждом шагу. В Штатах люди почти не говорят «спасибо» и «пожалуйста». Это передается улыбкой или тоном голоса. Когда я только приехала в Англию, многие проблемы порождались тем, что я обращалась с людьми так, словно они американцы. Как только Хилари разъяснила мне правила вежливости, принятые в ее стране, я осознала, что затруднения вызывал вовсе не мой американский акцент. И все же, он доставлял мне неприятности. Он был как бельмо на глазу. Моя гордость все время страдала, потому что в Штатах я была уверена, что у меня нет никакого акцента. Поэтому я стала учиться тому, как британцы произносят слова. Я наблюдала за их лицами и обнаружила, что большое отличие между тем, как говорят американцы и британцы, это энергичное использование языка, губ и зубов. Это и дает такое различие в звучании.
Я начала говорить энергично, разговаривая с людьми в магазинах. Это было забавно. Мой акцент не напоминал ни один известный английский акцент, но он явно не был американским. Люди начали спрашивать у меня: «Так вы с юго-запада, что ли? Или, может, из Ирландии?» Я обнаружила, что когда хочу купить что-нибудь на Портобелло-маркет, то должна учитывать три следующие вещи: первое, это уровень вежливости; второе – мой американский акцент, и третье – разница в культурном контексте. К примеру, в Соединенных Штатах, если вы хотите купить четверть фунта, вы просите четверть фунта. В Англии вы просто говорите «четверть». Я говорила «я хочу четверть фунта говядины», а они не понимали, они слышали просто «фунт».
И американский, и британский законы вежливости, как я узнала, отличаются от канадских. Канада находится где-то между двумя этими крайностями. Мне приходилось очень старательно балансировать, чтобы не впасть ни в ту, ни в другую. Добропорядочные жители Онтарио до сих пор находят меня несколько нахальной, если я не скажу «спасибо» и «пожалуйста» в нужный момент и в нужном месте. Самым большим недостатком в Канаде считается бесцеремонность. Мои американские манеры находили дерзкими, потому что я была прямолинейна и открыто высказывала свое мнение. В каком-то смысле мне повезло, что я жила в Англии (и научилась на своих ошибках), прежде чем поехала в Японию несколько лет спустя. Все, что верно в отношении системы вежливости в Англии, еще более верно в Японии. Когда я приехала в Японию, мне уже было легко приспособиться. У японцев имеются десятки способов сказать «спасибо» и «извините». «Пожалуйста» они говорят всегда и везде. С этого слова они начинают почти каждое предложение.
Одно большое отличие в вежливости между Японией и Англией, однако, заключается в том, что в Японии тебя всегда обслужат раньше, чем ты попросишь. Они никогда не спрашивают: «Хотите чаю?». Это будет, скорее, так: «Пожалуйста, чай».
Небольшие изменения, проделанные мной в своем каждодневном общении, сделали жизнь в Англии и Японии терпимой. Я осознала, что с формальной вежливостью гораздо легче иметь дело, чем с тем кодексом, который я выучила в Соединенных Штатах, ибо это что-то вроде балансирования на краю пропасти, где ты никогда не используешь формальные слова, но все время должен быть любезным.
Между тем, новости о Вьетнаме приходили все более ужасные. Мои британские друзья, бывало, говорили мне: «Теперь, когда вы, американцы, захватили мир, и нам больше не стоит об этом беспокоиться, что вы намерены с этим делать?»
Я уже давно и остро сознавала порочность своей страны. Для меня это не было неожиданным открытием. Война во Вьетнаме вынесла эти чувства на совершенно новый количественный уровень. Весьма убедительным был тот факт, что определенная группа людей, которых я знала в Великобритании, испытывала громадное облегчение от того, что они больше не правят миром. А я не испытывала ни малейшей радости от того, что в мире правит бал теперь моя страна, и делает это из рук вон плохо. В какой-то момент я поняла, что должна поехать домой и посмотреть, нет ли там революции, к которой можно было бы присоединиться. И если нет, я чувствовала, что не желаю и дальше оставаться американской гражданкой. Поэтому я отправилась домой и с пылом принялась за поиски революции. Я продолжала искать вплоть до демократического съезда в Чикаго в шестьдесят восьмом. В Чикаго я отправилась отчасти в поисках революции, если таковая имеет место, а отчасти потому что моя семнадцатилетняя дочь Энн и ее друзья Питер и Марта хотели поехать. В Нью-Йорке ребята были подпольной группой, «художественным департаментом Маккарти», которая рисовала плакаты и наглядную агитацию для всей кампании кандидата в президенты от демократов Юджина Маккарти.
К тому времени я была взбудоражена до предела. Я не работала с тех пор, как приехала домой из Англии. Я решила повезти детей в своем старом фургоне, чтоб они могли взять все свое оборудование. Со мной поехало четверо или пятеро. Я тоже была заинтересована в этой поездке, потому что редактор «Реалиста» сообщил в одном из номеров, что хиппи планируют запустить ЛСД в водопроводную систему Чикаго во время съезда. Я подумала: «Бог мой, если все действительно так, я должна быть там».
«Дейли-сити» называет это фортом Чикаго, а теперь еще и Западной Прагой или «Чекахо». Колючая проволока и контрольно-пропускные пункты. Слезоточивый газ и полицейские дубинки; расшитые блестками сторонницы Хамфри, ошалелые от бессонницы йиппи, бородатые, сплошь фенечки, бусы и цепи, серьезные улыбки и злые глаза; неуместные небесно-голубые шлемы чикагской полиции и длинный, неспешный армейский конвой, растянувшийся по Лейк-Шо-Драйв.
Дети, которых я привезла сюда, это подпольная группа, которая делает то же самое, что делала в Нью-Йорке, только сейчас на ткани – плакаты «ПРЕКРАТИТЕ ВОЙНУ!» для делегатов съезда, чтобы сложенными тайком пронести их в Зал. Автобусы и такси бастуют. Ребята говорят мне: носи значок Маккарти, и любой сторонник Маккарти за рулем отвезет тебя куда скажешь. Что они станут делать, если чуда не произойдет? Если делегатам удастся договориться, назначения последуют уже сегодня вечером, и настроение тут царит мрачнее некуда – растет ощущение, что они сегодня могут даже свалить Хамфа и выбрать Бирдмана – если предполагаемый кандидат Кеннеди не выставит свою кандидатуру. Ну, в любом случае, это будет не Маккарти.
Если он согласится на четвертую партию, они немножко поспят и вернутся к работе, полагаю, а если нет – на углах ждет СДО, и полиция все время ведет себя так, что йиппи по сравнению с ней – просто агнцы. Черный Чикаго рычит и кипит, и ухмыляется в гетто (за исключением дружинников, патрулирующих Луп [деловой район Чикаго, примечание переводчика]: «Иди домой, сестра, сегодня не прольется черная кровь»), но что будет, если очередной репортер, которого полицейские свалят на землю дубинкой или струей слезоточивого газа, окажется чернокожим?
С этого момента те книги, которые я привезла рецензировать, кажутся далекими и бледными.
Это был съезд демократов, на котором Линдон (Бирдман) Джонсон передал бразды правления Хьюберту (Хамфу) Хамфри, и чикагская полиция избивала дубинками детей, выступающих против вьетнамской войны: йиппи (радикальные хиппи), СДО (студенты за демократическое общество) и сторонников Юджина Маккарти . ВЕСЬ МИР НАБЛЮДАЕТ, кричали дети в объективы телекамер, и они были недалеки от истины. Те, кто видели это, никогда не забудут, но десятилетия спустя лишь те, кто находился там, в гуще событий, все еще помнят акронимы, слэнг, шутки и страх.
Я до сих пор храню свой красный матерчатый баннер с надписью «ПРЕКРАТИТЕ ВОЙНУ», который мои дети изготовили с помощью своего шелкового трафарета. Эти баннеры были развернуты на балконе съезда, потому что Демократический комитет не разрешал сторонникам Маккарти проносить какую-либо литературу или плакаты. Это был их призовой номер. Телевидение запечатлело один чудесный момент, когда все те молодые люди стояли посреди съезда с развернутыми баннерами и пели «Мы преодолеем». Но это всего лишь три минуты за всю неделю, которые не были совершенно ужасающими. Я писала все это, спрятавшись в квартире одного друга в Южном Чикаго, где смотрела телевизор между попытками работы над своим книжным обзором. Когда я увидела на экране танки, катящиеся по улицам, то забыла, что это тот самый день, когда русские ввели войска в Чехословакию. Я оставила попытки писать. В конце концов, колонка моего книжного обзора начиналась так:
Милфорд, сентябрь:
Слишком далеко. Мирный этап провалился, плакаты детей «ПРЕКРАТИТЕ ВОЙНУ» попали во все новостные выпуски на всех каналах, и вся жестокость на улицах показалась ерундой по сравнению с теми кадрами, которые вещательные сетки (наконец, проснувшись) начали показывать поочередно с освещением назначений вечером той среды. «Весь мир смотрит» скандировали протестующие на улицах, в то время как супруги делегатов поднимали свои коктейльные бокалы в окнах Конрад-Хилтон, приветствуя полицейских внизу. На следующее утро я позвонила Эду Ферману в Нью-Йорк и предупредила его, что колонки от меня не будет, упаковала печатную машинку и поехала в Линкольн-парк. Потом я возила медицинскую бригаду между пунктом медицинской помощи в церкви Христа возле Норт-сайд и Мичиган-авеню.(«Не обращайте внимания, она хорошая девочка, – сказал студент-медик, когда студентка медсестра заорала на него. – Ее только что отравили газом. Это делает их раздражительными»)
Я дошла до такого уровня отчаяния, что моя совесть требовала либо найти революцию и НЕМЕДЛЕННО присоединиться к ней, либо уехать из Соединенных Штатов, быть может, назад, в Лондон. Моя обзорная колонка продолжалась:
В течение двух дней я брала интервью у медиков и пациентов, и записывала имена и адреса людей, у которых не было времени разговаривать там же. (но никто из тех, кто не был там, не хочет поверить в то, как это было на самом деле; некоторые из издателей, к которым я обращалась, сказали, что были бы рады выпустить новую антологию научной фантастики). И тут я с той же стопкой книг. Некоторые из них очень хорошие, но все – такие далекие.
В конце недели съезда Америка вызывала у всех у нас кислый привкус во рту. Я не нашла никакой революции, но увидела выпуск «Торонто Антидрафт Мануал», в котором рассказывалось, как приехать в Канаду. Я также узнала много о программе против воинского призыва. Мы решили возвращаться в Милфорд через Торонто. Переехав через границу в Виндзоре, мы ликовали. Если б на нас были шляпы, мы бы подбрасывали их в воздух и кричали: «Ура! Мы свободны!» Я позвонила одному старому знакомому, который жил в Торонто, профессору математики Чандлеру Дэвису. Он преподавал в университете Торонто с тех пор, как ему запретили работать во всех университетах США, потому что он отказался подписать клятву верности. Он был рад меня слышать и сказал: «Конечно, приезжайте все. Мы вас примем».
Мы заехали навестить его, и он забросал нас вопросами о том, что происходило в Чикаго и Нью-Йорке. Он пригласил прийти своего друга, и тот оказался поэтом Деннисом Ли, который тогда занимался учреждением Рочдейл-колледжа. Деннис рассказал мне о своих планах в отношении Рочдейла. Внезапно я поняла: «Вот куда едут люди, у которых необходимость покинуть Штаты даже более срочная, чем у меня. Я тоже должна быть здесь, потому что могу быть полезна». Поэтому я записалась в резерв Рочдейла, отправилась домой и упаковала все свои пожитки. Вскоре после этого я написала ему:
Дорогой Деннис!
Думаю, последняя задержка позади. Я здорово сглупила, отправившись на машине на Лорг Айленд Экспрессвей в бурю, и в результате лишилась машины. Поломка не такая уж большая – сломанный радиатор, но ситуация сложилась нелепейшая: отбуксировать машину с хайвея для ремонта стоит дороже, чем сама машина! (не считая абсолютно новой), что осложнило все приготовления. Пришлось менять договоренности, бронь и т. д. Выезжаем отсюда в шесть вечера в пятницу, арендованный трейлер поведет один местный товарищ. В зависимости от того, сколько задержимся на таможне, должны прибыть в Торонто где-то после трех утра в воскресенье.
Если ты еще этого не сделал (Чэн собирался попробовать дозвониться до тебя после моего звонка ему вчера вечером), не мог бы ты отправить мне официальное письмо достаточно высокопарного характера, дабы заверить работников таможенной и иммиграционной служб, что я въезжаю как сотрудник (или резидент?) колледжа, чтоб меня уж точно внесли в вашу иммиграционную базу. Я думаю, подойдет любая бумага с заверением, что я Почетный Сотрудник с Гарантированным Жильем…???
Отправляю копию Чэну, чтобы послание, которое ты оставишь, не потребовало объяснений. Увидимся в субботу – или тогда, когда ты вернешься оттуда, где будешь.
С наилучшими пожеланиями,
Джуди Меррил
Итак, я вернулась в Торонто уже в качестве постоянного жителя, сменив репрессии Соединенных Штатов на свободу Рочдейла. Разумеется, лишь несколько месяцев спустя, задумавшись, я осознала, что в полном смысле слова в душе иммигрировала в Канаду.
Рочдейл и Торонто в то конкретное время означали разные вещи для разных людей. Думаю, лучшей иллюстрацией того, что это значило для меня, может быть случай, который произошел, когда я жила в моей первой квартире в Рочдейле, которая располагалась на третьем этаже и выходила на Блор-стрит. Я жила там недели две или три, когда мне позвонил Питер Тернер (приятель Энн в Нью-Йорке – Энн как раз собиралась вернуться в Англию и поступить на курс психиатрии, но, в конце концов осталась в Торонто, чтобы основать первую молодежную клинику в городе). Он сказал мне, что только что получил повестку в армию и хочет уехать из Штатов. Спросил, найдется ли у меня для него место. Я ответила, что найдется.
В день своего приезда он сидел в гостиной и смотрел в окно. Я была в глубине комнаты и краем глаза увидела, как он внезапно отскочил от окна. Я удивилась, но потом до меня дошло, в чем дело. Такси в Торонто или, по крайней мере, самые частые такси на Блор-стрит такого же цвета и внешнего вида, как полицейские машины в Нью-Йорке. Целая вереница их припарковывалась или курсировала по улице перед Рочдейлом. Первые пару дней в той квартире моя реакция была такой же, потому что я предусмотрительно спустилась вниз, постояла на улице и поняла, что оттуда можно заглянуть в мое окно. С такими вещами мы столкнулись в Нью-Йорке, где какой-нибудь фургон., якобы, принадлежащий электрической компании, мог стоять на другой стороне улицы в течение нескольких дней, и ты понимал, что в нем подслушивающее устройство. Поэтому всякий раз, когда мимо проезжало что-то, похожее на полицейскую машину, я отскакивала от окна, а теперь и Питер делал то же самое.
Я рассмеялась и сказала: «Питер, это такси». Он вздохнул с облегчением.
Та ситуация в чистом виде была квинтэссенцией разницы, которую я чувствовала между Торонто шестьдесят девятого и тем местом, откуда я приехала; эта страна была свободной.
В девяностых меня попросили написать послесловие для новой антологии канадской научной фантастики «Ледяной ковчег»:
Когда-то давно, в сияющие годы молодежных движений, во времена включений и настроек, в дни уклонистов и дезертиров, купола Фуллера, первых высадок на Луну и каталогов всей Земли, в Торонто было одно высокое здание, называемое Рочдейл-колледж: «свободный университет», принадлежащий студентам и руководимый студентами, приверженный концепции образования как учения, но не как преподавания. Старшие члены, вроде меня – любой, кому больше тридцати пяти, был старшим – были не профессорами, а «Личностными резервами». Это было хорошее место, и, как все хорошее, разумеется, продержалось недолго. Но в течение нескольких лет Рочдейл являлся бурлящим коллективным центром для разных людей – художников, социологов, проектировщиков, политиканов – пытающихся создать (да!) по-настоящему новый мировой порядок, придать будущему форму и содержание, больше подходящие планете и ее обитателям, чем то тягостное настоящее, в котором мы жили, не говоря уж о том, что мы знали о прошлом.
Большинство людей в Рочдейле читали научную фантастику. Я прибыла в Рочдейл в 1968 году из довольно благоприятного месте в мире научной фантастики Штатов – мире, который как раз тогда находился в процессе прорыва из маленького жанрового гетто как в литературную, так и коммерческую респектабельность. Я приехала в Рочдейл и, если уж на то пошло, в Канаду, по той же причине, что и вложила большую часть своей взрослой жизни в литературу размышлений: мне хотелось изменить мир.
Перевод любезно предоставлен М. Комцян
цитировать
свернуть ветку