В октябрьском выпуске журнала за 1963 год литератор и составитель антологий Джеффри Дональд Косфорд Доэрти (Geoffrey Donald Cosford Doherty, 1927 г.р.), преподаватель английского языка из гимназии Паундсвик что в Манчестере, рассуждает о тесных одеждах фантастики, из которых жанр вырос и рвётся наружу.
Тед Карнелл: Сама суть интересной гостевой статьи Джеффа Доэрти заставляет нас немного пофантазировать над заголовком, но читайте дальше, чтобы узнать его интерпретацию одной из самых жарких дискуссий, состоявшихся на британском съезде в этом году.
Джеф Доэрти: С.кс, НФ и ц.....а
Одной из самых интересных лекций на съезде BSFA в этом году оказалась обманчиво легкая лекция Гарри Гаррисона «Секс, цензура и научная фантастика». Очевидно, он задумывал ее как комическое выступление с серьезным подтекстом, и ему очень успешно удалось вызвать как смех, так и бурные дискуссии.
Собравшаяся толпа поклонников была взбудоражена его выдающимися визуальными приемами: великолепной, надолго запоминающейся, юной обнаженной фигурой и увеличенным видом сзади пары младенцев, сидящих на горшке! Это вызвало, если не что-то еще, общий интерес, но эффект был ничтожен по сравнению с его красноречивым обращением к сочувствию аудитории, которое последовало за этим. Кто бы не проронил слезу при мысли о том, как рукопись Гаррисона разрывается на куски цензором типа Медузы в редакции известного американского научно-фантастического журнала?
Это, конечно, вызвало смех; но если серьезно, что нам думать о редакторах по обе стороны Атлантики, которые не только удаляют длинные отрывки заведомо непристойного, порнографического или садистского материала из принятых ими рассказов, но даже изменяют слова или фразы, не указывая авторов этих менее тяжких преступлений? Мелкие вульгарности, конечно, вроде «горшок», «живот» (а как насчет «пивной живот»?) или «грудь» — ничего такого, что можно было бы обойти ради ИСКУССТВА, старина, если ты сейчас живешь в мейнстриме. Нет, сэр, все, что происходит, это то, что вы открываете страницу икс печатного издания своего рассказа и обнаруживаете, что текст изуродован.
Естественно, подобное плохое обращение призвано вызвать негодование у любого уважающего себя писателя. Однако главный тезис выступления Гарри Гаррисона заключался в том, что среди редакторов научно-фантастических журналов, похоже, существует весьма инфантильный критерий того, что приемлемо и безобидно, и что это накладывает ненужные ограничения на писателя, стремящегося к определенной степени правдоподобия; ограничения, которые, кстати, вообще не требуются ни в одной другой области взрослой литературы или развлекательных изданий.
Он предположил, что, справедливости ради, в эпоху просвещения такое ретроградное отношение было принято (а) потому, что научная фантастика отчаянно пытается избавиться от совершенно неоправданной репутации непристойности, которую обложки старых журналов типа «Красавица и B.E.M.»* заслужили для последнего поколения бульварной литературы, и (б) потому, что так много научной фантастики читает молодежь, что рассказы следует сохранять чистыми и непорочными.
Это были серьезные идеи, изложенные в юмористической форме и впоследствии развитые в частных дискуссиях. Мак Рейнольдс, например, высказал несколько интересных соображений по поводу подобных ограничений — не только редакционных, но и тех, которые налагаются социальными условностями. Таким образом, он считал, что ни один профессиональный писатель, желающий продать свои произведения достаточно широкой аудитории, никогда не сможет написать то, что люди, особенно мужчины, разговаривающие с мужчинами, на самом деле говорят.
Это раздражает, но с этим смиряются писатели, которые стали мягче, повзрослели и перестали стремиться шокировать свою аудиторию и вызывать у нее какую-либо реакцию. Скрепя сердце, они, пусть и неохотно, принимают это.
Писатель-фантаст тоже может с этим смириться: свинью можно убить не одним способом. По крайней мере, запрет на вульгарность выражений не обязательно означает запрет опасных тем. Возьмем, к примеру, «Лолиту», книгу, вызвавшую бесчисленные споры об «искусстве», «литературе» и «порнографии»: в ней нет ни единого слова или фразы, которые можно было бы вырвать и процитировать как пример непристойности или вульгарности. Исключение, если оно и есть, выражается в отвращении ко всему происходящему. В этом романе Набоков блестяще сумел вызвать глубоко затрагивающие табуированные чувства, не прибегая к использованию каких-либо отдельных табуированных или магических слов-символов. Писатель-фантаст, обладавший значительными стилистическими ресурсами Набокова, мог бы сделать то же самое, если бы захотел. На самом деле, это в некоторой степени было сделано в «Венере плюс Икс» и «Влюбленных», хотя и с гораздо меньшей тонкостью или силой. Возможно, охотник за трендами найдет здесь свое счастливое место для охоты!
Есть ли что-то общее, на более глубоком, чем обыденный уровень, между непреодолимым желанием написать книгу, подобную «Лолите» или даже «Леди Чаттерлей», и упомянутыми мною научно-фантастическими рассказами, а также другими произведениями, такими как «Лимбо 90» или «Малая операция»? Общество все больше обеспокоено своим психическим здоровьем: концепции психиатрии, экспериментальной психологии, социологии и антропологии (признаюсь, чаще всего неправильно понимаемые) широко освещаются на страницах популярной прессы. Они распространяются подобно пятну или, в зависимости от вашей точки зрения, приносят долгожданный свежий воздух.
Секс издавна ощущался и теперь рассматривается как один из главных источников социальной и личной дезадаптации. Таким образом, у нас есть писатели, работающие в мейнстриме, которые реагируют на эти чувства через своих вымышленных персонажей, в то время как писатель-фантаст, наблюдая за теми же социальными явлениями с другой точки зрения, видит своих персонажей вовлеченными в масштабные социальные движения, над которыми они практически не имеют контроля и которые они еще меньше понимают.
В своей превосходной статье Майк Муркок недавно высказал несколько резких и весьма полезных замечаний о нынешнем состоянии и качестве научной фантастики, которые имеют отношение к данной дискуссии. В некотором смысле, я думаю, его суждения были очень строгими — лучшие достижения научной фантастики в жанре короткого рассказа выдерживают сравнение с большинством других, и лучшие полномасштабные романы, безусловно, тоже заслуживают внимания.
Он выгодно отличается от всех, кроме Чандлеров и Сименонов, в жанре детективного рассказа. Он также стремился напомнить своим читателям, что взрослая литература имеет дело с чувствами, а не с наукой, и ни один писатель или школа писателей, совершенно неспособные воссоздать человеческие чувства, никогда не смогут быть по-настоящему хороши ни на каком уровне. Я избегаю слова «литература», чтобы избежать этой семантической отвлекающей уловки, придуманной Брайаном Олдиссом.
Возьмем, к примеру, романы и рассказы Артура Кларка. Если применить к этим произведениям критерии, лежащие в основе комментариев г-на Муркока, мы увидим, что там, где его трогают чувства, связанные с технологиями, или где он имеет дело с персонажами, эмоционально реагирующими на сложные технические миры, созданные в его научной фантастике, его произведения живы и обладают редкой, до боли редкой, оригинальностью. Но когда он пытается изобразить некоторые более обыденные аспекты жизни, такие как сексуальная любовь или религиозные чувства, его стиль вырождается в приторные клише, тем самым выявляя его присущие писателю ограничения.
Если посмотреть на это с другой стороны, то мейнстримный критик вполне мог бы сказать, что творчество Кларка по сути тривиально, поскольку он затрагивает лишь один аспект, и этот аспект наименее важен, человеческого опыта, а именно непосредственную материальную среду человека. Конечно, он вызывает интерес благодаря сюжету и элементу приключений, но этого и следовало ожидать даже от детских книг! Это справедливо даже для таких произведений, как «Конец детства» или «Город и звёзды».
 |
|
London:  |
|
New York: Однако, если писатель хочет затронуть взрослые темы, рано или поздно, и, вероятно, рано, секс неизбежно поднимет свою прекрасную голову. Мне кажется, это в равной степени верно для научной фантастики, как и для любого другого вида художественной литературы — несмотря на то, что Кингсли Эмис пишет в «Новых картах ада» и других своих произведениях. То, что научная фантастика до настоящего времени была довольно слабой, может быть результатом множества причин. Возможно, писатели — просто мужчины с ограниченным кругом чувств; возможно, научная позиция автора делает его относительно равнодушным к нюансам человеческих отношений, которые являются темой романов, посвященных сексу.
Это имело бы смысл, если бы вдохновение писателя исходило из ощущения, что человек — по сути, незначительное существо, запутавшееся в неумолимой вселенной безличных сил, которые он стремится понять и покорить, — но мы же не хотим снова начинать обсуждать старый добрый вопрос определения! Посмотрите, какой нелепый беспорядок устроил Герберт Джордж Уэллс с разделами об Уине (Weena) в «Машине времени» — в остальном эта повесть действительно одно из прекрасных и оригинальных произведений конца XIX века. Или, может быть, нынешние редакторские предрассудки и страхи создали сложную ситуацию, в которой писатель-фантаст чувствует, что может описывать сексуальные отношения только в стиле «нижней трети» или «романа о насилии»?
С другой стороны, нам постоянно напоминают, что научная фантастика — это популярная литература, поэтому автор должен учитывать свой контингент. Насколько я знаю, было проведено небольшое любительское исследование рынка научной фантастики. Стоит отметить, что, судя по всему, это не свидетельствует о каком-либо особенно низком уровне интеллекта покупателей! О растущей популярности научной фантастики в твердом переплете известно немного. Судить можно только по общению с друзьями и знакомыми — я знаю нескольких заядлых читателей, а не поклонников, из высших слоев академической среды, и множество молодых людей, мужчин и женщин, которые вполне довольны Эмисом, Уэйном или Голдингом, или Керуаком, Мейлером и Сэлинджером, не говоря уже о «признанных» крупных романистах, чья работа весьма сложна.
Это люди, которые в целом читают научную фантастику в твердом переплете и библиотечных изданиях. Думаю, им бы больше подошла более тонкая трактовка! Они, безусловно, разочаровываются, когда сталкиваются с худшими образцами научной фантастики, и студенты постоянно спрашивают меня, почему постоянные читатели научной фантастики, которые, в конце концов, покупают эти книги и обеспечивают автору средства к существованию, были так ужасно некритичны в прошлом. Они также быстро уклоняются от последней отчаянной попытки защититься, ссылаясь на «развлечение»! У меня сложилось впечатление, что качество читательской аудитории улучшается: главный вопрос в том, сможет ли качество письма улучшиться достаточно быстро, чтобы удовлетворить спрос?
Мне кажется, здесь важны этические аспекты редакционной политики. На них намекнул Гарри Гаррисон в своем выступлении, и они стали проявляться с гораздо большей остротой в последующей дискуссии. Мистер Карнелл яростно защищал право редактора на вмешательство! Однако было ясно, что он вмешивался гораздо реже, чем его американские коллеги, и не без предварительной консультации. В последующей личной беседе он согласился, что не стал бы изменять текст без согласия автора, но отметил, что слишком много молодых писателей, похоже, пребывают в заблуждении, что «немного пикантности» сделает рассказ более продаваемым. Можно понять, что редакционная честность (или что-то подобное) не должна допускать непристойных инцидентов и диалогов.
Г-н Карнелл также утверждал, что хороший редактор, так сказать, держит руку на пульсе рынка. Это может быть правдой, а может и нет: предположим, однако, что рынок меняется быстрее, чем реагируют на это редакторы? Такое расхождение во мнениях относительно общей редакционной политики, очевидно, неизбежно, но, я думаю, г-н Кэмпбелл согласился бы с тем, что ни один редактор не имеет права вносить удаления и, что еще хуже, изменения, не показав их хотя бы сначала автору. Одно дело вернуть рассказ с пометкой «Удалить» или «Переписать», и совсем другое — когда редактор выполняет эту операцию сам!
Безусловно, это вопрос принципа. Неважно, слово это или абзац. Если писатель создал серьёзное произведение искусства, следует предположить, что он знал, что говорит, как он это говорит и как он предполагал, что это будет прочитано. Распространённая академическая шутка гласит, что первую и последнюю строфы "Жаворонка" П. Б. Шелли можно читать отдельно, не сильно влияя на смысл, или же можно читать строфы в любом порядке, который вам нравится, не меняя логики произведения. Обычно это не воспринимается как аргумент в пользу формального совершенства стихотворения (несмотря на восторженные отзывы некоторых так называемых современных романистов!).
Более того, насколько мне известно, в массовой художественной литературе не принято относиться к авторам таким пренебрежительным образом. Единственный вывод, который можно сделать, заключается в том, что научная фантастика не считается серьезной литературой многими издателями, которые ее публикуют. Они низводят своих писателей до уровня халтурной журналистики.
Редактор, возможно, возразил бы, что я преувеличиваю, но авторы, с которыми я общался, похоже, очень серьезно относятся к этому вопросу. Ситуация, позволяющая вносить изменения в работу автора без учета его мнения, не может быть здоровой, и помимо подразумеваемого неуважения к тому, что он, возможно, пытается сделать, она указывает на другое, более коварное давление. Писатель должен прийти к пониманию того, что, если он не примет определенный стиль или не ограничится определенным кругом переживаний, у его работы мало шансов быть принятой, по крайней мере, журналами.
Возможно, почти полное отсутствие экспериментальных работ в научной фантастике отчасти является результатом этого «царского» режима со стороны редакторов. Интересно, вышла бы тогда книга Брайана Олдисса «Малая операция»? (в журнале — Minor Operation, книжное издание — под названием "The Primal Urge")
 |
|
Точно так же, если бы он чувствовал себя менее ограниченным в отношении тона, стиля, сюжета и т. д.? Конечно, большая заслуга мистера Карнелла в том, что это было опубликовано в "New Worlds Science Fiction" — в конце концов, сам Олдисс говорит, что это не научная фантастика.
Это, безусловно, еще один признак времени. Границы между научной фантастикой и мейнстримной литературой все больше размываются, и это развитие событий угрожает благополучию научной фантастики целым рядом опасностей, которые я не вправе здесь обсуждать. Два факта, которые кажутся мне чрезвычайно важными в контексте этой редакционной статьи, заключаются в следующем: во-первых, если научная фантастика находится в процессе перехода от подросткового возраста к зрелости, следует надеяться, что редакторы журналов смогут проявить достаточное уважение к тому, что они публикуют, чтобы воздерживаться от инфантильного изменения текстов; и, во-вторых, что они будут все более и охотнее поощрять эксперименты в форме и подходе. Было бы печально, если бы творческая инициатива перешла от журналов к издательскому делу в твердом переплете: это вполне может произойти.
Насколько мне известно, существует очень мало научно-фантастических рассказов, которые могли бы предложить что-то большее в плане формальной структуры, чем старый добрый, проверенный временем неожиданный финал или избитый детективный сюжет. По всей видимости, именно это редакторы решили, исходя из потребностей рынка.
Однако есть признаки того, что старый порядок меняется — одному Богу известно, есть куда стремиться. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем у нас появится научно-фантастический роман в стиле потока сознания? Сколько времени пройдет, прежде чем какой-нибудь современный писатель-фантаст (пусть это будет Олдисс!) заметит, что ранние романы Герберта Уэллса имеют больше общего с Кафкой, чем, скажем, с Хайнлайном? Кто знает, может быть, где-то на заднем плане скрывается потенциальный драматург-фантаст, который увидел элементы научной фантастики в пьесах Ионеско, Дюрренматта и Пинтера. Признаки времени, которые, увы, не всем понравятся, и очень скоро меня снова обвинят в попытке сделать научную фантастику респектабельной… что, пожалуй, является подходящим моментом для завершения.
=============================
*) Вот что писал про БЕМ-литературу И.А. Ефремов в 1961 году: "Надуманный бред преимущественно религиозно-мистического оттенка лишь для занимательности оснащается переносом действия на другие планеты или в отдаленное будущее. Иногда местом извечной борьбы добра и зла становится какая-нибудь лаборатория с маньяками-учеными во главе. Сами читатели издеваются над подобной литературой, называя ее "БЕМ"-литературой ("Bug and Monster"), подчеркивая постоянное присутствие чудовищ или гигантских насекомых, вторгающихся на Землю из космоса или встречающих астронавтов на планетах иных звезд".
