НАМ 30 ЛЕТ («Nowa Fantastyka» 268 (361) 10/2012). Часть 12
19. Статья польского журналиста Мацея Паровского (Maciej Parowski), напечатанная на стр. 17—19, носит название:
«Fantastyka» не задумывалась как средство распространения визуальных материалов. Это был журнал придуманный, выпрошенный у властей и основанный литераторами. Его ядро составляли переводы, критика, интервью и популяризация науки. Иллюстрации, порой красочные, но размытые из-за некачественной печати, казались несущественным приложением. А страницы, посвященные комиксам, считались читателями потраченными впустую.
Мы даже кино не сразу стали воспринимать всерьез. Безраздельно господствовала литература, фильмы не могли за нею угнаться. Станислав Лем прямо заявил об этом в интервью 1968 года для ежемесячного журнала «Кино», рассматривая гипотетический случай экранизации романа «Солярис». По его мнению, у фильма не было бы шансов поднять литературное мастерство и научную мудрость оригинала на новый уровень. Экранизация Тарковского 1973 года не изменила мнения писателя. В ходе крупной редакционной дискуссии на сессии в Дзержонëве в 1983 году молодой писатель и критик Марек Орамус также отводил кино вспомогательную, служебную роль: кино разрушает основы научной фантастики. Фильмы должны служить своего рода жанровым букварем, объяснять ключевые понятия, знакомить зрителей с реквизитом и декорациями. Все остальное -- дело писателей. Я и сам в то время так думал.
Тем временем по другую сторону Атлантического океана набирало обороты Новое Приключение, которое преобразило весь кинематографический ландшафт. Осенью 1982/83 года мы увидели на видео самые интересные из этих фильмов: «ТРОН», «Бегущий по лезвию», «Побег из Нью-Йорка». Впрочем до эпохи «12 обезьян», «Матрицы» и «Начала» было еще далеко.
⁕ ⁕ ⁕
Двадцать лет спустя, в первом номере журнала «Czas Fantastyki», анонсируя эссе «Писатели с Земли, художники с Луны», я ни мало не колеблясь, написал: «Можно попытаться сформулировать закон: обложка книги (иллюстрация), созданная художником без консультации с автором, в восьми случаях из десяти приятно удивит писателя. То же самое сказанное в более категоричной форме: обложка (иллюстрация) в старом стиле, созданная по замыслу писателя, всегда будет хуже той, что придумал художник».
И это не было случайной лестью. На рубеже 1980-х и 1990-х годов «Fantastyka» открыла свои двери для молодых художников; были созданы десятки выразительных графических миров, подобных которым никогда прежде не было на обложках и внутри книг. Аккурат в это время улетели из рассказов ракеты, куда-то делись скафандры, размылись казавшиеся ранее незыблемыми условности и материалистические парадигмы, а с другой стороны, исчезли цензоры.
Писатели, а вслед за ними и художники-графики, каждый по-своему, упивались визуальной свободой. КШИШТОФ ГАВРОНКЕВИЧ (Krzysztof Gawronkiewicz), МАРЕК АДАМИК (Marek Adamik), ТОМЕК НЕВЯДОМСКИЙ (Tomek Niewiadomski), ПЕТР КОВАЛЬСКИЙ (Piotr Kowalski), ПЕТР ГЕРАСИНЬСКИЙ (Piotr Gierasiński), ЯКУБ ЩЕНСНЫЙ (Jakub Szczęsny), ПЕТР АДЛЕР (Piotr Adler), МОНИКА РОКИЦКАЯ (Monika Rokicka), АРТУР СИТНИК (Artur Sitnik), ТОМАШ ЛЕНЧИНЬСКИЙ (Tomasz Lęczyński), СЛАВОМИР РОГОВСКИЙ (Sławomir Rogowski), ЯРОСЛАВ МУСЯЛ (Jarosław Musiał), РЫШАРД РОНОВСКИЙ (Ryszard Ronowski), АНДЖЕЙ ГЖЕХНИК (Andrzej Grzechnik), МАГДАЛЕНА ЕНДЖЕЙЧАК-НАЛЯЗЕК (Magdalena Jędrzejczak-Nalazek), ПАТРИЦЬЯ МАРОН (Patrycja Maron) и ПЕТР ПУЧЕК (Piotr Puczek) не соблюдали буквальной верности текстам, поскольку работали не с буквами, но предоставляли свидетельства внимательного и творческого чтения. Писателя, который попытался бы диктовать или навязывать им что-либо, они попросту высмеяли бы.
В 1992 году некоторые из них иллюстрировали нашу фирменную антологию “Co większe muchy” («Мухи, что побольше»). В 1996 году у них состоялась выставка (к нашей и их славе) в Музее карикатуры на улице Козьей под названием “Pożegnanie latających talerzy” («Прощание с летающими тарелками»). Многие из них занялись комиксами, иногда в тандеме с писателями (как ГАВРОНКЕВИЧ с Гжесеком Янушем и мной, АДЛЕР с Пятковским, МУСЯЛ с Левандовским, НЕВЯДОМСКИЙ с Янушем и мной) или самостоятельно, как ПЕТР КОВАЛЬСКИЙ или АРТУР СИТНИК. Некоторые из них открыто признавали, что открыли для себя комиксы благодаря БОГУСЛАВУ ПОЛЬХУ (Bogusław Polch) и его «Фанки Ковалю».
Журнал переживал масштабные, и не только эстетические, перемены. Предыдущий период кратко описан в очерке Гжегожа Филипа: «Мир фантастического искусства» (Grezegorz Filip “Świat plastyki fantastycznej” «Fantastyka» 6 (57)1987), в котором автор высмеивал фантастические схемы, методы достижения странности, которые бездумно и даже со вкусом принимались — гигантские объекты, космические корабли, похожие на морских рыб, соблазнительные женщины на фоне машин или монстров, с холодным или огнестрельным оружием у обнаженных боков. Все это было вторичным, не суверенным, нерепрезентативным. «Так уже больше не пишут, но часто все еще рисуют», — отмечал автор.
В условиях новой эпохи и новой эстетики возникла необходимость быстро разлюбить и пуститься искать в тех областях, где скрылась, где спряталась, где существует доподлинно изобретательная фантазия.
⁕ ⁕ ⁕
В 1990 году новый издатель (“IMM Kant”, позже “Prószyński i S-ka”) инвестировал средства в журнал, и появилась возможность печатать в нем цветные вкладки — два разворота по четыре страницы, а позже и по восемь страниц. Они предназначались в основном для рекламы, но поскольку рекламу было трудно достать, мы посвящали цветные страницы рецензиям на фильмы, информации о бесплатных показах и отчетам о конвенциях.
Конечно, не только для этого. Помимо новой школы иллюстраторов, работающих на черно-белых страницах с прозой, в журнале также была цветная «Галерея». В восьми, а позже и в шестнадцати колонках мы смогли представить противоречивых и вызывающих споры гигантов фантастики и фэнтези той эпохи: от ГИГЕРА (Giger) до КОУЛМАНА (Coleman), от РОЙО (Royo) до АХИЛЛЕОСА (Achilleos) и ХАДЗИМЕ СОРАЯМЫ (Hajime Sorayama), от МАКСА ЭРНСТА (Max Ernst -- это ретро) и МËБИУСА (Moebius -- настоящий мастер!) до ДЖЕФФА КУНСА (Jeff Koons) и… ПЕТРА ЛУКАШЕВСКОГО (Piotr Łukaszewski). До появления интернета это было источником радости для читателей.
Осенью 1994 года нас удивил сотрудник аэропорта ВАЛЬДЕМАР ПАНУВ (Waldemar Panów), который на кухонном столе, используя зеркало, вату, гипс и песок, создавал реалистичные пейзажи на слайдах в старой “Practika” (“Космос в М-1” – “Kosmos w M-1” “Nowa Fantastyka” 11/1994). Мы также расширили формат галереи, организовав конкурсы фантастической фотографии (совместно с “PLL LOT”). А позже — конкурс компьютерной графики — венцом которого стала работа и идея АНДЖЕЯ БЖЕЗИЦКОГО (Andrzej Brzezicki), который когда-то публиковал свои красочные коллажи из фольги в журнале “Fantastyka”, а теперь, с помощью молодежи успешно конкурировал с современностью в журнале “Nowa Fantastyka”. Самые интересные работы, конечно же, оказались на обложках.
Наибольшее удовольствие доставил нам несколько лет спустя другой компьютерный умелец, который ничего не прислал, а просто попросил у нас адрес одного из писателей. Он имел в виду Яцека Дукая (Jacek Dukaj), а этим умельцем оказался Томек Багиньский.
Уже в третьем тысячелетии БЖЕЗИЦКОГО на посту руководителя художественно-оформительского отдела сменила ИРИНА ПОЗНЯК (Irina Pozniak), а к старым сотрудникам присоединились новые звезды графики с НИКОДЕМОМ ЦАБАЛОЙ (Nikodem Cabała), МАРЦИНОМ КУЛАКОВСКИМ (Marcin Kułakowski), ПЕТРОМ РОСНЕРОМ (Piotr Rosner) и АРКАДИУШЕМ КЛИМЕКОМ (Arkadiusz Klimek) во главе.
⁕ ⁕ ⁕
В галерее выставлялись также и польские художники. В 1993 году в галерее BWA в Ченстохове прошла крупная выставка польских сюрреалистов, и журнал постепенно опубликовал интервью практически со всеми участниками выставки. Большую часть интервью я провел сам, хотя, например, уроженца Ченстоховы ТОМЕКА СЕНТКОВСКОГО (Tomek Sętkowski) интервьюировал его земляк и приятель Якуб Мальке.
Но я начал с приуроченной к десятой годовщине журнала беседы с РЫСЕКОМ ВОЙТЫНЬСКИМ (Rysiek Wojtyński), который сотрудничал с нами с самого начала. Первое интервью с ВОЙТЕКОМ СЮДМАКОМ (Wojtiek Siudmak) стало продолжением его беседы с Яцеком Родеком (Jacek Rodek) на конвенте в Швейцарии в 1987 году. СЮДМАК говорил о своих картинах как о пространстве борьбы за красоту, о бедности наших художественных школ, а несколько лет спустя — о покорении Парижа и своем приключении с кинематографом.
Жизнерадостный профессор Академии изящных искусств и любитель комиксов, краковянин ЕЖИ СКАРЖИНЬСКИЙ (Skarżyński), не ставил красоту во главу угла, предпочитая ее обсуждению тему снов и секретов театральной и кинематографической сценографии. Захватывающей оказалась серия бесед с Мастером и учителем польских фантастов ЗДЗИСЛАВОМ БЕКСИНЬСКИМ (Zdzisław Beksiński). Я немного его побаивался, но он много раз радушно меня принял и оказался обаятельным человеком, трезво оценивающим себя и результаты своего творчества.
Я ни разу не встречал недружелюбного человека, хотя ФРАНЦИШЕК СТАРОВЕЙСКИЙ (Franciszek Starowiejski) казалось, пытался от меня отделаться. Но когда запись разговора оказалась в компьютере, после этапа уточнения вопросов и ответов, все его замечания о слабом воображении и великих греках встали на свои места. Позже художник разрешил нам перепечатать рисунок на обложке первого номера журнала «Czas Fantastyki», поставив в соглашении с нами изысканную подпись.
Я расспрашивал художников о принципах их творческих философий и технических приемах, а также знакомился с ними, как с выдающимися личностями. Я отдавал дань уважения Мастерам моей попкультурной юности, совершенно недооцененным мейнстримом, что, за исключением, возможно, ВОЙТЕКА СЮДМАКА, их не беспокоило. Эти беседы составляют одно из самых интересных приключений в моей журналистской жизни.
⁕ ⁕ ⁕
Несколько избалованный этим, я стал относиться к фантастической живописи как к чему-то само собой разумеющемуся. И для меня неожиданной стала беседа с СЮДМАКОМ в 2007 году (“Nowa Fantastyka” 8/2007), когда Ежи Жимовский спросил Войтека о зоне тени. СЮДМАК, знаток и певец красоты, нисколько не дистанцировался от темы; он говорил о поиске тьмы как об опасном, но важном для всех, кто ищет истину, пути. На самом деле, я раньше избегал этих областей, помня о том, что ЗДЗИСЛАВ БЕКСИНЬСКИЙ, когда его спрашивали о смысле всех этих ужасов на его картинах, давал уклончивые, чисто формальные ответы. Скрывал ли он что-то? Я ничего об этом не знаю; после самоубийства сына БЕКСИНЬСКОГО, Томаша, я не осмеливался говорить с художником. Его собственная ужасная смерть совершенно выбила меня из колеи.
Но когда я слышу бездумно повторяющиеся мнения о том, что ЗДЗИСЛАВ БЕКСИНЬСКИЙ сам на себя навлек беду своими картинами, призвать кого-то злого, я всегда возражаю. Его убили два жадных, избалованных щенка, а не демоны из живописных фантазий. У последних была и до сих пор есть другая роль в нашей жизни.
