ЛОВУШКА ТЕСЛЫ («Nowa Fantastyka» 269 (362) 11/2012). Часть 3
15. Статья польского писателя, журналиста и критика Яцека Дукая, напечатанная на страницах 4—10, носит название:
Журналу “Fantastyka” тридцать лет, мне -- тридцать восемь. А поскольку я начал читать научную фантастику где-то в шесть--восемь лет, мой читательский возраст почти точно совпадает с возрастом ежемесячника.
И вот теперь я хочу взглянуть на эволюцию мировой фантастической литературы именно с этой точки зрения. Я мог бы попытаться проявить энциклопедическую отстраненность — вытащить из интернета списки лауреатов премий, рейтинги бестселлеров и оценки критиков — нет ничего проще. Однако такая показная объективность скрывает ложь: никто не воспринимает литературу таким образом, и никто не читает произведения в порядке, определенном позднее историками. Любая такая попытка научной беспристрастности здесь — это насилие над собственной памятью и чувствами. Сами характер, место и время этого высказывания предполагают впрочем бОльшую честность, интимность, своего рода читательскую исповедь.
Конечно, у этой медали есть и обратная сторона: выбирая путь личных воспоминаний, мы становимся рабами естественных психологических механизмов, начиная с ностальгического обожания переживаний, уходящих корнями в эпоху молодости. Не только небо было голубее, Рождество длиннее, а печенье слаще, но и книги казались нам такими интересными, какими не будут уже никогда.
Я пообещал себе, что стану сохранять хладнокровие и не буду впадать в ритуальное ворчание по поводу увядания литературы. Но и поддаваться шантажу вечного оптимизма и циничным заклинаниям релятивистов я тоже не должен: в эпоху X пишется и читается иначе, чем в эпоху Y, у каждой из них своя лучшая литература. А что, если литература ДЕЙСТВИТЕЛЬНО увядает и приходит в упадок? Любого, кто способен провести такое сравнение, уже на старте компрометирует это состояние памяти.
Молодые не помнят; старикам нельзя доверять, потому что они помнят как старики.
⁕ ⁕ ⁕
На самом деле ничьей памяти нельзя доверять. Точно так же, как существует отличающаяся от физической географии ментальная география, где не изведанные земли всегда кажутся обширнее, а ваш жилой квартал пролетает молнией перед вашими глазами в видеоклиповых моментах – точно так же существует и ментальная хронология.
Когда я попытался составить по памяти список самых важных мировых фантастических произведений последних десятилетий, быстро выяснилось, что он никак не соответствует мудрым англоязычным рейтингам и данным Википедии.
Мы жили в другом темпе, в отдельном потоке истории. Наши культурные календари пульсировали в ритме разных солнц и лун.
История польского восприятия фантастической литературы, как и западной литературы в целом, условно делится на три периода: Задержка, Наверстывание упущенного и Выравнивание.
Польское время < западное время
Эпоха Задержки, описываемая этим неравенством, продолжалась до начала 1990-х годов. По очевидным причинам мы получали тогда лишь сильно отфильтрованную часть западной культурной продукции. Конечно, мы знакомились с лучшими произведениями, но вместе с тем не имели практически никакого понятия о главном, чисто коммерческом, пальповом течении мировой литературы.
Я часто слышу заявление о том, что Польская Народная Республика невольно защитила нас от потока хлама. Но сегодня, с точки зрения тридцати лет размышлений, я склонен считать это лишение нескольких наших поколений контакта с указанным потоком большой несправедливостью. Мы не только лишились возможности развить естественный иммунитет к поп-культуре, но и так и не создали адекватных шкал оценки, карт литературы, распятой на осях искусства и коммерции.
И это неправда, что мы в конце концов наверстаем упущенное. В конце концов, параллельно происходят другие глобальные процессы, столь же неудержимые. В эпоху интернета, электронных книг и перенасыщения дешевыми визуальными медиа невозможно повторить те несколько десятилетий XX века, когда западная массовая литература медленно созревала.
Польское время ˃ западное время
С начала 1990-х годов, когда мы «пустились вдогонку», субъективное течение времени в сфере мировой литературы ускорилось. Был период, когда казалось, что на каждый польский год приходились пять-десять лет западной литературы. Для меня символом прорыва плотины остаются романы Ладлема и Мастертона, изданные огромными тиражами с шокировавшими в то время «нелитературными» обложками.
«Наверстывание упущенного» описывает исключительно читательский опыт; здесь нет никакой симметрии с ситуацией польских авторов. Наравне с «ладлемами», иконами той эпохи являются книги, подписанные Джеком де Крафтом (псевдоним Яцека Пекары. Прим. W.)
и ему подобными англосаксонскими двойниками поляков. Плотина рухнула, и нас затопило по самые крыши.
Польское время = западное время
В конце концов пробелы заполнились; конечно, многие книги еще не переведены, но препятствием является теперь уже общая нерентабельность издательской деятельности.
Это «Выравнивание» относится не только к собственно темпу усвоения литературных инноваций, но и к выравниванию под натиском глобализированной культуры. В эту эпоху книга, объявленная бестселлером нью-йоркскими литературными агентами, в тот же самый сезон наводняет полки книжных магазинов в США, Бразилии, Польше, России и остальном мире; и одни и те же социологические явления поп-культуры обсуждаются обозревателями в западных и польских еженедельных журналах и онлайн-сервисах.
Я однажды сравнил эту ситуацию с моделью центральной нервной клетки, соединенной с отдаленными группами нейронов сетью звездообразно расходящихся дендритов. Мы, как часть польско-российско-украинско-чешского кластера, не видим напрямую всплеска литературы в других кластерах — а только тогда, когда сигнал достигает центра, когда он вспыхивает в англоязычном культурном ядре. Тогда, после многолетней задержки, и у нас здесь тоже появляются книги, например, Харуки Мураками
Лилианы Бодок.
Было бы несправедливо притворяться, что, когда я пишу о мировой фантастической литературе, то имею в виду что-либо другое, кроме англоязычной литературы. У меня нет непосредственного представления о более периферийных кластерах. Мы живем в провинции, мы всегда в ней жили. Сердце империи бьется в другом месте.
⁕ ⁕ ⁕
Независимо от разделения на обусловленные политическими изменениями культурные эпохи, в памяти каждого читателя запечатлены геологические слои, отмеченные красками впечатлений, плотностью притяжений, оттенками вкуса господствовавших литературных страстей. Один помнит: «В год падения коммунизма я впервые прочитал “Властелина колец”». Другой помнит: «В год, когда я впервые прочитал “Властелина колец”, пал коммунизм».
Публиковавшиеся в журнале “Fantastyka” в 1980-х годах рассказы западных писателей могли вызвать мурашки по коже, которые не под силу испытать ни одному современному подростку. Три из таких рассказов особенно глубоко запечатлелись в моей памяти: «Рой» Стерлинга (Sterling “Rój” – “Fantastyka" 05/84),
«Песчаные короли» Мартина (Martin “Piaseczniki” – “Fantastyka" 07/86) и «Аллея Проклятия» Желязного (Zelazny “Aleja Potępienia” – “Fantastyka" 05/83).
Основные достоинства литературных произведений того времени, черты, сделавшие их культовыми, заключались в гипнотической атмосфере представленного мира и коварной идее, обычно поражавшей читателя в конце и остававшейся в его памяти на долгие годы, как заусенец, пропитанный сладким ядом интеллектуального наслаждения.
И когда я вспоминаю всю эту литературную эпоху -- первые десять лет существования «Фантастыки» -- воспоминания о прочитанном насыщаются такой же аурой. Это относится и к романам. Даже довольно банальный «Звёздный танец» Робинсонов (Robinsony “Gwiezdny taniec” – “Fantastyka" 10-12/86) был окутан дымом литературного откровения.
В условиях такой конкуренции какие шансы у современных коротких рассказов? Разве качество современной короткой прозы не определяется прежде всего силой эмоционального воздействия, способностью эмоционально шантажировать читателя? Именно такое впечатление у меня сложилось после прочтения рассказов «Самый редкий цвет в природе» Теда Косматки (Ted Kosmatka “Najrzadszy kolor w przyrodzie” -- «Fantastyka. Wydanie Specjalnie» 03/2012), «Бумажный зверинец» Кена Лю (Ken Liu “Papierowa menażeria” -- «Nоwa Fantastyka» 06/2012) и им подобных «топовых» научно-фантастических рассказов последних лет.
И я быстро начал строить в уме грандиозные теории о поколенческом переосмыслении самого определения фантастики. Хорош тот рассказ, который способен самым мощным образом воздействовать на чувства читателя, вызывая грусть, сострадание, волнение, гнев и т.д. Фантастический элемент излишен для этих эмоций, он нужен лишь для того, чтобы обеспечить возможность отнесения текста к указанной условности. Иган и Чан не умерли, но я заметил сдвиг в социологической иерархии ценностей.
А ведь это ложное впечатление! Я специально просмотрел старые ежегодные комплекты журнала “Fantastyka”. Наряду с этими выдающимися рассказами там печаталось множество неуклюжих, нарочито эффектных текстов таких авторов, как Шекли и Гаррисон, зачастую фантастических лишь ради прикрытия. На пожелтевших страницах они тоже облагораживаются -- пока вы их не перечитаете с холодной головой.
Затем я просмотрел романы, опубликованные в журнале “Fantastyka” по принципу «продолжение следует», и из них вообще-то только «Тень палача» Вулфа (Wolf “Cień kata”) выдержала испытание временем: она не разочаровывает в столкновении с воспоминаниями о прочитанном в то время.
На них накладываются воспоминания о западной классике, усвоенной с естественной задержкой: ведь именно тогда я впервые познакомился с Толкином, Диком, Ле Гуин, Брэдбери; а также с восточной классикой, то есть с братьями Стругацкими.
Польские издания их книг часто предшествовали дебюту в журнале ”Fantastyka”, но на самом деле только тогда у меня появилась возможность познакомиться с ними поближе. Другие, такие как «Дюна» или «Конан», появились в Польше только в 1980-х годах.
И снова невозможно даже приблизительно передать то чувство, которое, например, вызвала у ребенка, жившего в ПНР, обложка «конановского» январского за 1985 год журнала “Fantastyka”. Это не было рекламой очередного голливудского блокбастера — это был пропуск в другой мир.
Ещё один слой ностальгии накладывают на годы «Задержки» воспоминания о книгах, переведённых и изданных фэнами «на правах рукописи» (бледные ксерокопии машинописных экземпляров, скреплённые толстыми скобами), и никогда не существовавших в официальном обращении. До сих пор где-то на моих книжных полках прячутся очаровательно сермяжные издания различных клубов любителей научной фантастики, такие как «Каменный бог» Фармера (Farmer “Kamienny bóg”) и «Соринка в глазу Бога» Нивена и Пурнелля (Niven i Pournell “Drzazga w oku Boga”) – впрочем до сих пор официально не изданная в Польше).
Тот, кто пережил времена, когда литература не была очередным агрессивно атакующим его товаром из культурных супермаркетов, от которого потребитель должен защищаться, как от любого красочного продукта перепроизводства капитализма, — такой человек всегда останется немного другим читателем, подобно тому как люди, помнящие жизнь в условиях мучительного голода, относятся к хлебу иначе даже во времена «макдональдовского» изобилия.
(Окончание следует)
цитировать