Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «fortunato» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы: [1] 2  3  4  5

Статья написана 30 октября 23:54

Представляю новую книгу в серии "Библиотека авангарда" и послесловие А. Шермана:



В. Каменский. 27 приключений Хорта Джойс. Сост., подг. текста и послесл. А. Шермана. – Б.м.: Salamandra P.V.V., 2017. – 207 c., илл. – (Библиотека авангарда, вып. XXVII).


В новом выпуске «Библиотеки авангарда» – первое переиздание романа поэта, прозаика, художника, авиатора, виднейшего участника футуристического движения В. В. Каменского «27 приключений Хорта Джойс» (1924). Опираясь на традиции авантюрной и научно-фантастической литературы, Каменский синтезирует в своем романе многочисленные сквозные темы собственного творчества, выдвигает представление о действенной, управляющей событиями «радио-мысли» и идеи, близкие к концепции ноосферы. Одновременно в романе властно звучат центральные для Каменского мотивы единения с природой, возрождения в смерти. Роман «27 приключений Хорта Джойс» – значительное, но несправедливо забытое и недооцененное произведение русского авангарда – теперь впервые за долгие десятилетия возвращается к читателю. К изданию приложен рассказ «Аэроплан и первая любовь» (1911), ставший для Каменского зловещим прозрением, экспериментальные и заумные стихотворения 1920-х гг. «Вавилон фонетики», «Пляска букв э-л-е-к-т-р», «Непрерывностью тока» и поэма «Цувамма», публикуемая по первому изданию 1920 г.


_______


А. Шерман


ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ ХОРТА


(Роман В. Каменского «27 приключений

Хорта Джойс»)



Судьба романа Василия Васильевича Каменского «27 приключений Хорта Джойс», впервые изданного в 1924 г., оказалась незавидной.

Роман этот до сих пор не переиздавался, а значит, оставался неведомым и недоступным (смею полагать, что среди современных читателей и почитателей таланта В. Каменского не так много счастливых обладателей оригинального издания, давно ставшего библиографической редкостью).    

Не затронуло «27 приключений» и означившееся в последние годы резкое оживление научной, издательской и музейной активности, связанное с именем В. Каменского (1884-1961) – поэта, прозаика, драматурга, авиатора, художника, актера, путешественника и одной из самых заметных фигур в русском футуристическом движении [1].

К тому же, роман практически остался вне орбиты внимания исследователей, в основном поглощенных ранним (1910-1922) периодом творчества Каменского.  

Речь идет, между тем, о весьма значительном произведении. Трудно – с определенными оговорками – не согласиться с Д. Николаевым: «“27 приключений Хорта Джойс”  – одно из самых интересных с художественной точки зрения и недооцененных произведений первой половины 1920-х годов» [2].

Роман «27 приключений Хорта Джойс» может показаться довольно необычным для читателя, который начнет им знакомство с прозой В. Каменского. С другой стороны, это прекрасный повод для знакомства: в романе представлен в концентрированном виде весь Каменский, и «27 приключений» как бы синтезируют центральные темы и мотивы его творчества.

Многое в романе задано заглавием: «27 приключений» – это 27 главок книги, от первой, «Его невзрачная биография», начатой словами «Хорт родился…», до последней, 27-й, «Смерть Хорта». Это весь жизненный путь от рождения до смерти.

Каменский дал своему герою фамилию писателя, ставшего воплощением литературного авангарда. В 1924-м году она уже была «на слуху» в России, а в 1925-м в альманахе «Новинки Запада» появился первый русский перевод фрагментов «Улисса». Имя же «Хорт» звучит как иностранное, европейское, «немецко-скандинавское», северное имя.

«Хорт» – аналог «Глана» из романа К. Гамсуна «Пан» (1894).  И в первой повести Каменского «Землянка» (1910), ставшей одновременно его первой книгой, и в стихах, и в «27 приключениях» роман Гамсуна был и остается одним из определяющих влияний. Как указывает М. Поляков,


Сюжет «Землянки» с ее противостоянием города и природы, с бегством от мира цивилизации в мир естественной жизни прямо корреспондирует с сюжетом «Пана». Многое объединяет героя «Землянки» и Глана – героя Гамсуна: оба живут среди скал, лесов, лугов, оба захвачены первозданными голосами жизни, покорены природой, оба – одинокие странники на земле, своевольные чудаки и мечтатели. Взвинченность и самозабвенное преклонение перед природой – их характерные черты. Но есть и различие. Глан – обреченный мечтатель, бессильный и покорный судьбе. Для героя «Землянки» «жить – значит каждый новый миг открывать новую радость» [3].


Сказанное в полной мере применимо и к «27 приключениям». Хорт, доживающий свой век в лесной землянке – тот же Глан в своей сторожке; и Хорт, конечно, человек Севера.

Весь роман выстроен на простейших бинарных оппозициях: Север – Юг, городская цивилизация (Нью-Йорк) и природа (землянка), «старый» Хорт и «новый» Хорт, литература и жизнь. Интрига и «жизнедатная», как выразился бы Каменский, искра возникают там, где оппозиции смыкаются в единстве – «Нью-Йорк и землянка», жизнесмерть, североюг. Обреченный на смерть «прежний», «старый» Хорт воскресает к новой жизни в единении с природой. Наоми, дочь табачного фабриканта Старта (фамилия настолько знаковая, что и указывать неловко) и друг Хорта, австралийский писатель Рэй-Шуа – эти витальные олицетворения Юга – волей автора перенесены на Север, к колыбели возрождающегося человечества, и символически «оплодотворяют» «снег и стужу» холодных северных пространств.

Однако Хорт еще и потому Хорт, что «хортом зовут особую борзую тонкого строю, например крымку, для различия от русской, псовой» (Даль). Вот почему Хорт в начале романа говорит: «Собака я, и в канаве издохнуть хочу» – и ждет «собачьей смерти. Собачьей смерти в канаве».

Вместо «собачьей смерти» несчастный железнодорожный конторщик Хорт, уже решивший было удавиться на кладбище – устремляется, словно «борзая тонкого строю», по следам своей пропавшей дочери Чукки.

Собственно, тут и должны были бы начаться приключения, авантюрная часть романа, который порой определяют как «авантюрно-фантастический». И действительно, весь антураж налицо: стремительное обогащение героя, миллионеры, пароходы, аэропланы, аборигены далекой Австралии, похищенные международной сетью торговцев живым товаром девицы, прельстительная индийская танцовщица и прославленный сыщик [4].

И все же «27 приключений» сложно назвать полноценным авантюрным романом. Действие его первой, «авантюрной» части помещено в нарочито условные декорации – Австралия, например, напоминает гибрид арабского Востока и черной Африки. Это какой-то балаган, Зурбаган [5], не Австралия.

Мало того, смяты и приключения. Ничего не говорится о том, как была спасена танцовщица Ниа. Чукка просто-напросто выходит из дворца «великого вождя Джоэ-Абао», повелителя австралийского Соленого острова, и садится в аэроплан спасителей. Имеется, правда, одна сцена нападения жуткой «громадной» змеи длиной «не менее 3-х метров».

Все это напоминает не авантюрный роман и даже не редукцию авантюрной модели к сказочно-фольклорной праоснове [6], а лихорадочно-сбивчивый рассказ увлеченного фантазиями ребенка. И в самом деле, здесь – кивок в сторону детского и юношеского чтения Васи Каменского, в сторону Ж. Верна, Т. Майн Рида, Д. Лондона и Д. Кервуда (в «северной» части), книжек-«выпусков» о сыщиках:  


То он – Стенька Разин, жгущий костры в Жигулевских горах на вольной дороге — или вдруг — храбрый путешественник Майн-Рида в тропической Мексике…» [7].


Вот в детстве все – боги, все – рыцари, все – Колумбы, все – Робинзоны Крузо, все – Стеньки Разины и все – Друзья. Детство спаси нас, научи, создай [8].  


На кой она чорт – эта взрослость. <…> Неслучайно и то, что Василий <…> проповедывал <…> о еще непотерянной возможности счастья стать всем <…> разом взрослыми детьми [9].


Под созвездиями Детства и Дружбы и проходит вся вторая половина романа. Хорт, Рэй-Шуа и Чукка живут в землянке на Севере. Охотятся, рыбачат. В своем руссоистско-толстовском опрощении они обретают чистоту и простоту детей и зверей (Рэй-Шуа любит бегать на четвереньках, уподобляясь собаке или обезьяне). Полюбившая Хорта Наоми, приехав к ним, говорит:


Мы настоящие дети <…> мы должны это помнить каждую минуту. Здесь детская человечества. Здесь домик новорожденного мира <…> Поэтому я привезла, между прочим разных ребячьих игрушек и елочных украшений.


Итак, спасение (как всегда у Каменского) в детскости, в слиянии с природой, в рождении «первого мира человечества» и «перворайских садов ощущения вселенной» в лесной землянке.

Уместно привести тонкие замечания В. Абашева, видящего в «парадигме “смерти-воскресения”» и «возвращении-воскресении <…> в природном и детском раю» – «окончательно сложившуюся и осознанную формулу собственной жизни» Каменского [10]. Это всецело относится и «27 приключениям».  

Роман несомненно «автобиографичен» в том смысле, что представляет собой еще одну проекцию автобиографического мифа; это сжатая автоцитата, разворачивающаяся в настоящий каталог тем, образов, мотивов Каменского. И в этом смысле Хорт и Рэй-Шуа совсем не случайно выступают как авторские ипостаси [11].

К ранней «Землянке» восходит проповедь единения с природой, из «Землянки» ономатопеические имитации птичьего пения и «заумные» вставки. И, как и в давней «Землянке», в романе ощутим огромный символистский пласт, вплоть до лексики.

Хрустальный корабль из видения Чукки, несущийся по серебряной реке к Мианги-бхва, «острову неотцветаемой весны, острову нескончаемой юности» – из поэмы «Цувамма» (1920), где описан одноименный «остров рубинных расцветов», «крыловейная Страна» поэтов и вечно цветущей юности. Из «Цуваммы» – загадочная горная обитель Галайя.

Отсюда же, точнее, из вариаций «Цуваммы» – подвешенная к потолку землянки механическая птица Цунта. В сценической версии поэмы «Цувамма: Легенда» появляется «Поэт-Птица из страны Цуваммы»; он «висит в огромной птичьей клетке под потолком на фоне фантастических растений» [12].

Описание «урагана в лесу» – из «Стеньки Разина» (1916).

Раздвоенность Хорта – коллизия «Его-Моей биографии Великого Футуриста» (1918); монологи Рэй-Шуа, отказывающегося от писательства и отрицающего книги, фактически перепевают первые страницы этого сочинения. В романе, кстати сказать, реализован призыв «Его-Моей биографии»:


Книгу в искусстве (мертвая форма словопредставленья посредством бумаги и шрифта) – совершенно уничтожить, а перейти непосредственно к искусству жизни, помещая стихи и мысли на заборах, стенах, домах, фабриках, крышах, на крыльях аэропланов, на бортах кораблей, на парусах, на небе электрическим свеченьем, на платьях [13].


В «27 приключениях» математик Хораз, герой романа Рэй-Шуа «Последняя книга»,


однажды сон видел, будто подряд шесть часов на небе ночном, вместе с миллионами жителей Нью-Йорка, большую читал вещь, большими электрическими буквами непрерывно печатавшуюся и большим экраном иллюстрированную. Кажется так это было? А через полгода весь Нью-Йорк действительно эту вещь на небе читал и гений изобретателя славил: Хораз какого-то бедняка электротехника этим изобретателем сделал, а сам в тишине своего кабинета новые вещи выдумывал и в мир посылал».


Эта фантастическая составляющая «27 приключений» весьма любопытна. Роман можно назвать если не авантюрным, то с полным правом – фантастическим.

Утопизм и фантастика были не чужды Каменскому, как и многим другим футуристам от Ф. Т. Маринетти до В. Маяковского. В уже упоминавшейся «Золотой банде», к примеру, типичное для фантастики первой четверти ХХ в. «лучевое» изобретение (здесь лучи превращают золото в газ) помогает пролетариату победить капиталистов и установить по всему миру коммунистическую власть.

Не могу отказать себе в удовольствии процитировать и сохранившийся в архиве Каменского набросок «Аэро-пророчество: (Рождественское предсказание пилота-авиатора В. Каменского)», близко связанный с темами «27 приключений»:


Через 150 лет. Все люди летать будут без исключения и дойдут в области авиации до совершенства. К этому времени приро-да изменит или, вернее, приспособит людей к их новой летучей жизни. Тогда тип летающих людей будет близко напоминать птиц. Человеческий рост сильно уменьшится, тонкие шеи вытянутся, большие зоркие глаза округлятся, грудь выдвинется вперед, голос будет громким, певучим. Дома сразу уменьшатся. Города распадутся. Люди уйдут к земле. Природа победит культуру. Никто не будет нуждаться в парламентах. Стремление к крыльям настолько возрастет, что люди только и будут думать о том, как бы скорее достичь собственных природных крыльев. Тогда же родится первый человек с большими белыми крыльями и полетит, имея от роду три года. Аэропланные фабрики, из боязни потерпеть крах, безуспешно будут покушаться на жизнь этого крылатого человека... В то же время а другой стране родится человек с такими же крыльями, – после еще, и еще, и еще...

Через 500 лет. Аэропланы совершенно исчезнут, на земле воцарится своеобразная, красивая полная чудесной поэзии жизнь. Все люди переродятся в человеко-птиц и весь мир будет подобен птичьему раю. Настанут веселые, вечно-солнечные дни. Человеко-птицы будут гнездиться на высоких горах и в тучных долинах. В неслыханно чудеснейших, благоухающих песнях человеко-птицы прославят земную счастливую жизнь и смысл бытия. Однако в это блаженное время произойдет один странный случай: родится такая человеко-птица, которая, к общему ужасу, будет походить на обыкновенную, увеличенных размеров, ворону...

Через 1000 лет. Все до единой человеко-птицы в силу естественного перерождения превратятся (смотря по вкусу и обстоятельствам), кто в ворону, кто в сороку, кто в гуся, кто в ястреба, кто в кукушку, кто в петуха. Словом, кто во что горазд. Человеко-птицы, конечно, вымрут. В это время в Австралии, среди обезьян, в одном из благороднейших семейств родится на свет такая обезьяна, которая будет походить на человека. Эту обезьяну потом назовут Адамом. Тогда будет положено основание каменному веку.

Через 2000 лет. Такие же люди, как мы, расселятся по всей земле, как мы, будут культурны, и однажды «бритый» американец с трубкой, к удивлению всего мира, выдумает первый аэроплан и полетит [14].


В «27 приключениях» Рэй-Шуа выдвигает теорию «радио-мысли»:


Работа магнитного поля в динамо и работа мозга в черепной коробке — одно явление. Посылаемые волны по радио в пространство и где-то там — за тысячи километров — организованный прием на мачтах, — это и есть представление полной картины работы мыслительного аппарата. <…> Маркони или ему подобный гений, сидя у себя в лаборатории, откроет электро-закон движения мысли, и мы спокойно по какому-нибудь психо-метрическому аппарату будем разговаривать друг с другом по всей территории земного шара.


Но заурядного чтения мыслей и передачи их на расстояние мало:


В своем последнем романе «Последняя книга» Рэй-Шуа заставляет профессора Хораза — великого героя романа — все время сидеть у себя в лабораторном рабочем кабинете и, почти не двигаясь с места, управлять всем миром. К этому идут научные достижения в области движения мысли. Профессор Хораз, сидя над книгой, отправлял и принимал радио-мысли. Спокойно улыбаясь, он проводил свои идеи, свои опыты, свои открытия, свои задачи. Великий математик Хораз, на основании цифровых вычислений, мог находить потерянных, управлять заблудившимися, отыскивать ценности. В известной степени по-моему, мы, приобщенные к высшей культуре, все — Хоразы.


Уничтоженная Рэй-Шуа новелла «об острове Мианги-бхва — острове нескончаемой весны, острове девушек» обретается где-то в пространстве мысли, «носится в пространстве, как носится многое другое – неуничтожаемое, как материя». Рэй-Шуа предсказывает


величайшую организацию радио-сцеплений отдельных интеллектов и явлений в одно целое — в один активный разум.  


В этом представлении ощущается нечто родственное концепции ноосферы Т. де Шардена, Э. Леруа и В. Вернадского, и нечто мистически-религиозное, как у Шардена, хоть Каменский и настаивает на строгом «материализме» теории «радио-мысли».

Планетарный Разум, пронзающий Вселенную «электротворчеством вольт», изображен в утопическом стихотворении Каменского «Непрерывностью тока» [15]. Возникновение его – дело будущего, однако действенная радио-мысль наиболее «сознательных Хоразов», наподобие Чукки, способна не только управлять событиями, но переделывать и преобразовывать мир, творить будущее (далее везде курсив наш):  


Своими глазами увидела я, как отец с веревкой в кармане на кладбище, идет к своим могилам и удавиться хочет. <..> Тогда пеструю женщину на улице нашла я, и упросила спасти отца, и еще другую нашла, и к кладбищу послала скорей, и слова всякие быстро, знойно говорила, и все отцу просила передать. Со страху, от тяжкого мучения к восходу проснулась и снова поверила, что от смерти отца спасла, и надо ему сказать, повелеть, надо заставить его жить новой жизнью и такой, какую я сама — я дочь его — Чукка выдумаю. Вот и поверила, я, что отец в моей полной власти, и я могу им владеть, могу. Путь его новой жизни, счастьем, как солнцем, залила, и к себе приближать начала, ближе к себе, чтобы конец его дней теплее согреть.


Но истовая вера в силу «радио-мысли», похоже, не в силах все же убедить автора в реальности сотворенного Чуккой мира. И реальность оборачивается своей изнанкой. «Все реально, все действительно. Любая мысль — материя. Сон — бытие. Бытие может стать сном, фантазией» – провозглашает в конце романа Каменский.

Хорт, следовательно, живет в сконструированной его дочерью фантазии. Отсюда недалеко до понимания финала романа и той «нетипичной для авантюрной модели» устремленности Хорта к смерти, что так смутила некоторых исследователей [16]. В романе, в сущности, никакой устремленности к смерти, никакого постепенного сближения со смертью нет.

Почему же тогда ровно в назначенный день и час Хорт Джойс, «пронзенный счастьем, пьяный от юности» – умирает? Что это – инерция фольклорной и книжной традиции сказок и легенд? Едва ли. Это всего только последнее, двадцать восьмое – и в то же время первое и единственное приключение Хорта.

Почему Хорт надевает на шею петлю? Потому, что знаменитый рассказ А. Бирса «Случай на мосту через Совиный ручей» ко времени издания романа уже давно был написан и переведен на русский язык [17]. В нем повешенному в последний миг перед смертью мерещится спасение и возвращение домой. Хорт Джойс, подобно герою Бирса, на всем протяжении романа уже мертв – он удавился на кладбище, и дочь его Чукка, всем напряжением радио-мысли, послала ему в последний миг утешительный вымысел.



Примечания


1. С 2000 г. «по Каменскому» были защищены три кандидатские диссертации, проведены две научные конференции, создан телефильм, новая экспозиция в доме-музее (с. Троица), мурал на ул. Вас. Каменского в Перми. В числе публикаций этих лет, не считая статей в научных журналах и популярной прессе – три академических сборника статей и материалов, исследования, переиздания мемуарной и автобиографической прозы, сборник ранее не издававшихся стихотворений и пр. Вместе с тем, остаются неизданными или нерепубликованными многочисленные произведения из обширного архива В. Каменского в РГАЛИ (ф. 1497), включая такие важные в контексте его творчества произведения, как драма «Жизнь авиатора» (Ф. 1497. Оп. 1. Ед. хр. 66) и «американская буффонада» «Золотая банда» (там же. Ед. хр. 99), рассказы, стихи, дневники и т.п. Даже классическая «Землянка» (1910) доступна читателям лишь в изуродованном и кастрированном переиздании 2001 г. Давно назрел вопрос и об издании научно подготовленного собрания сочинений.  


2. Николаев Д. Авантюрная модель в интерпретации футуристов: (роман В. В. Каменского «27 приключений Хорта Джойса» // 1913. «Слово как таковое»: К юбилейному году русского футуризма … / Сост. и науч. ред. Ж.-Ф. Жаккара и А. Морар. СПб., 2015. С. 434.


3. Поляков М. Василий Каменский и русский футуризм // Каменский В. Танго с коровами. Степан Разин. Звучаль веснеянки. Путь энтузиаста. М., 1990. С. 578. «Землянка» вышла в свет осенью 1910 г. (обл. – 1911).


4. Имя сыщика, Джек Питч, созвучно Пинкертону; как и прототип героя «выпусков» Ната Пинкертона А. Пинкертон, он живет в Чикаго (последнее указано в: Антипина З., Арустамова А. Америка в творчестве и биографии Василия Каменского // Toronto Slavic Quarterly. № 45. Summer 2013. С. 13). Сыщики Картер и Пинкертон действуют в «американской буффонаде» Каменского «Золотая банда» (РГАЛИ. Ф. 1497. Оп. 1. Ед. хр. 99).


5. А. Грин, по нашему мнению, неуловимо присутствует в романе – в именах, в феерических кораблях; возможно влияние «Загадки предвиденной смерти» и ряда аналогичных произведений 1910-х гг., посвященных теме предвиденной или предуказанной и неотвратимой смерти. В 1910-х годах Каменский и Грин публиковались в одних и тех же изданиях – напр. «Синий журнал», «ХХ век».    


6. Николаев Д. Русская проза 1920-1930-х г.: Авантюрная, фантастическая и историческая проза. М, 2006. С. 108-110.


7. Корнеев Б. Поэт Великого Пролома // Мой журнал Василия Каменского. М., 1922. С. 10.


8. Каменский В. Его-Моя биография Великого Футуриста. М., 1918. С. 16.


9. Там же, с. 15.


10. Абашев В. Пермь как текст: Пермь в русской культуре и литературе ХХ века. Пермь, 2000. С. 179, 182.


11. Отметим прямые автобиографические черточки: Хорт, как и Каменский в юности, работает конторщиком на железной дороге и, подобно Каменскому, провидит великое будущее авиации и восхищается Америкой; Рэй-Шуа дружен с Д. Бурлюком, оба ищут возрождения в лесной глуши и т.д


12. РГАЛИ. Ф. 1497. Оп. 1. Ед. хр. 28. Каменский также предполагал назвать эту вещь «Слушайте поэта в клетке: Театропоэмия


13. Каменский В. Его-Моя биография… С. 6.


14. РГАЛИ. Ф. 1497. Оп. 1. Ед. хр. 142. Об этой «рождественской сказке» см.: Стяжкова Л. Тип людей будет напоминать птиц // Пермские новости (Пермь). 1993. № 11 (119). 20 марта; Желтова Е. Л. Культурные мифы вокруг авиации в России в первой трети XX века // Труды «Русской антропологической школы». Вып. 4  (часть 2). М., 2007. С. 163-193. В тексте явственно влияние «Футуриста Мафарки» Маринетти (1909, русский пер. В. Шершеневича – 1916), где описан крылатый гигант Газурмах, гибрид человека и аэроплана. Характерно, что к теме летающего человека обращался в «Блистающем мире» (первая публ. 1924) А. Грин, а много позднее и А. Беляев («Ариэль», 1941).    


15. РГАЛИ. Ф. 1497. Оп. 1. Ед. хр. 15. См. в настоящем издании.


16. Казакова С. Василий Каменский: Поиски Цуваммы // Каменский В. Корабль из Цуваммы: Неизвестные стихотворения и поэмы. 1920-1924 / Вступ. ст., подг. текста, коммент. и прим. С. Казаковой. М., 2016. С. 23. См. также в указанных выше работах Д. Николаева.  


17. Первый русский перевод В. Говсеева, озаглавленный «Происшествие на мосту», был опубликован в 1898 г. В начале 1920-х гг. рассказ был заново переведен В. Азовым под назв. «Инцидент на мосту через Совиный ручей».


Статья написана 5 октября 22:00

Представляю новую книгу, на сей раз в серии "Библиотека авангарда", и вступительную статью к ней С. Шаргородского:


сопроводительный текст


Рыцари безумия (Футуристы). Сост. и вступ. статья С. Шаргородского. – Б.м.: Salamandra P.V.V., 2017. – 174 c., илл.

– (Библиотека авангарда, вып. XXV).


Книга известного в начале ХХ века литературного критика, писателя и литературоведа А. К. Закржевского «Рыцари безумия (Футуристы)» (1914) – одна из первых монографий, посвященных русскому футуризму. Это – панегирик футуристическому «безумию» как живительному для культуры разрушению во имя созидания, «безумной идее всеразрушения и творчества из ничего». Впрочем, мало у кого из футуристов автор находит истинно созидательное «огненное» безумие…

В дополнение к «Рыцарям безумия» читатель найдет в книге главы из сочинения Н. И. Вавулина «Безумие, его смысл и ценность» (1913). Настоящий сборник представляет собой первое общедоступное переиздание этих редких текстов.

Издание продолжает тему, открытую в рамках серии «Библиотека авангарда» в 2011 г., когда нами впервые за без малого 100 лет была переиздана монография психиатра Е. П. Радина «Футуризм и безумие».


*


С. Шаргородский

ОГОНЬ БЕЗУМИЯ


Александр Карлович Закржевский (1886-1916), возможно, достоин отдельного исследования как некое «знамение времени», органической частью которого был и футуризм, однако подобное исследование не входит в наши задачи.

Закржевский вырос в Киеве, в многодетной семье отчима, бедного чиновника-поляка, чью фамилию он носил. В 1904 г. писатель, так и не получивший сколько-нибудь упорядоченного образования, опубликовал первые рассказы в газете «Киевское слово». С 1906 г. Закржевский становится профессиональным литератором, с 1907 – секретарем редакции модернистского журнала «В мире искусств» (1907-1910), где помещает ряд критических статей.  

С 1909 г. Закржевский зарабатывал на жизнь лекциями, которые читал в Киеве и других городах, знакомя публику с современными религиозными исканиями и литературным модернизмом («Проблема смерти в творчестве Л. Андреева и Ф. Сологуба», «Жизнь, как красота и тайна» и пр.). Благодаря этим лекциям он заработал скандальную репутацию аморалиста, «отравителя жизни» и «апологета самоубийства». Самоубийством одной из участниц завершилась деятельность «кружка одиноких», созданного по инициативе Закржевского в Киеве в 1908 г. В этом кружке, по замечанию биографов, «сгустилась атмосфера “достоевщины” и замысел о взаимопомощи участников выродился в обсуждение “последних вопросов” и взаимное мучительство» [1].

К 1910-м годам, как отмечают биографы, «второй натурой» Закржевского стала «потребность мыслить себя и свою жизнь не иначе как в психологическом климате романов Достоевского (с иными персонажами которых, например с Ипполитом из “Идиота”, он имел черты удивительного сходства».

«Музыка гремит на тарусском бульваре, тополя вьются в ветре, – вспоминает А. Цветаева. <…> Закржевский – бледный, русый, в берете и пелерине. Всегда молчит. <…> Он сидит на скамейке, смотрит на даль за Окой, его светлые глаза потеряны где-то вдали <…> Когда его компания поднимается, он встает с ними, и они идут по дорожкам, среди акаций, тополей, звуков духовой музыки, черная пелерина с его узких плечей свисает, как средневековый плащ, из-под берета, черного, видны недлинные светлые волосы. Нет, он совсем не занят собой, своей внешностью. Он очень застенчив, он просто отсутствует. Он идет медленно, все в той же задумчивости, и мне кажется, ему не хочется переставлять ноги: болен? Его черты довольно обычны, над губой маленькие светлые усы. Поляк» [2].

С 1911 г. Закржевский публикует одну за другой книги: «Сверхчеловек над бездной» (К., 1911), «Подполье» (К., 1911), «Карамазовщина» (К., 1912), «Религия» (К., 1913) – последние три, все с подзаголовком «Психологические параллели», составили трилогию «Достоевский и современная литература». Весной 1914 года выходят «Рыцари безумия», в 1915 г. – «Лермонтов и современность», затем – брошюра «Одинокий мыслитель: (Константин Леонтьев)» (К., 1916). Тем временем автор этих книг мечется между православием и католичеством, Достоевским и Ницше, Леонтьевым и Гюисмансом, «болью о Христе» [3] и неверием, Религиозно-философским обществом и мечтами об очистительном пожаре, что обновит мир и жизнь. К середине 1910-х годов, истерзанный болезнью, он доходит до бедственного положения.

«Он все тяжелее болел; писал: “…боли, как будто сняли с креста”, – продолжает в воспоминаниях А. Цветаева, много переписывавшаяся с Закржевским в эти годы. – Его комната была сырая, это ухудшало нефрит. <…> Болезнь крепла. Он писал о том, как трудно преодолевать мучения. Об одиночестве. О счастье от моих писем. “Почувствуйте мою радость, – писал он, – она, как последняя звезда в ночи…” Затем он смолк» [4].  

Благодаря вмешательству Л. Шестова и Вяч. Иванова и протекции великой княгини Елизаветы Федоровны Закржевский незадолго до смерти был помещен в гостиницу Покровского женского монастыря в Киеве, где и скончался в конце мая 1916 г.


*


  

В основу книги «Рыцари безумия» была положена лекция «О футуризме», прочитанная Закржевским в московском Литературно-художественном кружке 17 декабря 1913 года, едва ли не на пике общественного интереса к футуризму (в том же декабре 1913 г., к примеру, в Москве выступали с лекциями и докладами о футуризме Г. Тастевен, М. Фриче и М. Неведомский). Читателю не следует ждать от этой книги глубокого анализа футуристических теорий и практики. Закржевского интересует иное – футуризм как элемент необходимого обновления культуры.

Как нам уже приходилось замечать, начало книги выдержано в духе парадигмы дегенерации (вырождения) и распада, выдвинутой в книге врача и литератора Макса Нордау«Вырождение» (Entartung, 1892-93) и в статьях, книгах и выступлениях многочисленных русских последователей Нордау [5]. «И в жизни, в литературе мы переживаем печальную эпоху конца… Для внимательных и тонких людей уже стало истиной сознание, что мы исчерпали себя, выдохлись, померкли, – пишет Закржевский. – Мы словно дошли до предельной черты, за которой хаос и мрак неведения, эта конченность поражает наблюдателя наших дней, он приходит к выводу, что положенный круг бытия стремится сомкнуться, а может быть уже и замкнут… <…> Все одряхлело, все рушится, все требует или починки, или разрушения».

Естественно было бы ожидать, что подобное вступление выльется в острую критику футуристов как носителей бациллы «вырождения» – но не тут-то было. «Безумие» футуристов, подарившее название книге, выступает у Закржевского положительным фактором – это живительное для культуры разрушение во имя созидания, «нечеловеческая задача творчества из хаоса и мрака <…> безумная идея всеразрушенья и творчества из ничего. Эти огненные рыцари безумия должны пройти из края в край земли огненным пожаром – и если не встрепенется и не оживет от этого застывшая и мертвая культура, то во всяком случае ей придется прибегнуть к стойкой защите от этих неумолимых мятежников и поджигателей».

В футуристическом безумии Закржевский видит даже метод мистического, «теософского» познания: «До сих пор люди мыслили в пределах логики и разума, футуристы должны мыслить сверхразумно, они должны заглянуть в мучительно-темные недра невыразимого, невозможного, сверх-жизненного и жизнь уничтожающего, они должны не останавливаться в мышлении своем перед безумием, ибо только в безумии возможно последнее откровенье. Мышление и творчество должны стать интуитивными. Лишь в интуиции возможно познание тайн и окрыленность, граничащая с вознесением <…> Познание неведомого, выработка внутренней силы, стремление покорить стихии и завладеть тайнами, желание постичь мир всесторонне, но не в пределах только разума, а сверхразумно, не тремя, а четырьмя и больше измерениями – вот теософический элемент в эго-футуризме».

Трактуя футуристическую условность как безусловный факт, Закржевский вчитывает в любимый им эгофутуризм мистическую систему, выстроенную на понимании «безумия» как магического приема и некоторых положениях популярного учения А. Бергсона и «Четвертого измерения» П. Успенского (1909). Оставляя в стороне вопрос о правомерности такой трактовки футуризма, отметим, что в этой проповеди безумия и отказа от «земной» логики Закржевский, возможно, видел ответ на постулат Успенского: «В мир высших измерений можно проникнуть, только отказавшись от этого, нашего мира. Кто ищет в высшем мире подобия низшего или продолжения его, не найдет ничего» [6].

Кубофутуристов Закржевский, вслед за К. Чуковским, в основном считает идейными наследниками нигилизма и подражателями западных футуристов, выделяя среди «гилейцев» Е. Гуро и А. Крученых. Именно последнего, а также В. Гнедова и И. Игнатьева, Закржевский объявляет истинными рыцарями безумия, «не побоявшимися довести средства исполнения своей программы до настоящего абсурда и подлинного бреда». Тем не менее, Закржевский отказывает этим поэтам в благородном, созидательном или, как он выражается, «огненном» безумии. Их стихи и прозу он считает холодной и бесплодной «алхимией слов», сомневаясь, что процесс подобного делания в силах сотворить искомый философский камень. Игнатьева же Закржевский открыто сравнивает с душевнобольными, причем сравнение это – не в пользу Игнатьева: «Его проза сильно напоминает те записки и дневники обитателей желтых домов, ко-торые были опубликованы в некоторых психиатрических книгах, но нужно заметить, что у сумасшедших все же больше духа в их творчестве, чем у Игнатьева. Там безумное горение, у Игнатьева же только “заумное” холодное и намеренное умничанье <…> Творчество Игнатьева не столько безумно, сколько глубоко трагично по существу. <…> Пожар безумия не коснулся его души».

Футуристическая критика в целом благосклонно отнеслась к книге Закржевского, увидев в нем нового защитника движения; В. Шершеневич, правда, нашел сопоставление футуризма и ницшеанства поверхностным. Футуризм кажется Закржевскому «необходимым разрушителем, продолжателем дела Достоевского, Ницше <…> даже немецких романтиков», писал С. Бобров. Однако для лидера «Центрифуги» тот разрушительный и «огненно-безумный» футуризм, о котором писал Закржевский, был уже мертв: «И все уже кончено. Затеи футуризма – сожжение музеев и библиотек уже осуществлены в значительной мере в Бельгии <…> А литературу, которую так не любит литератор Закржевский, поведут совсем не “футуристы”» [7].

Как бы то ни было, Закржевский не на шутку увлекся футуризмом. Он увидел родственную душу в Д. Бурлюке, которого неожиданно объявил в книге «поэтом-мыслителем» от футуризма, преисполненным отвращения к «тюремности» жизни. Восторгался Гуро («это, может быть, самое значительное, самое серьезное, что есть в футуризме») и начал писать о ней работу «Земля преображенная». Родное и близкое кликушество и надрыв – слово это и его производные то и дело мелькают на страницах «Рыцарей безумия» – Закржевский узрел и в Р. Ивневе: «В Рюрике Ивневе зажигается религия футуризма, в нем надрывная и пылающая “осанна!”, в нем мост между сегодня и завтра, воздвигнутый  над костром страданья и исступленного оргиазма духа!.. Это самый талантливый, потому что самый живой и горящий духом певец футуризма».

Весной 1914 г. (29 апреля) Закржевский выступил с рефератом о футуризме и И. Северянине на вечере последнего в Киеве. Судя по сходству формулировок, реферат был основан на «Рыцарях безумия». Как отмечала пресса, референт «охарактеризовал футуризм и остановился на Игоре-Северянине – “главе русского футуризма, его зачинателе”. Восхваляя на все лады поэзию Северянина, называя его “<…> поэтом Божьей милостью”, г. Закржевский указал, что особенно хорош И. Северянин в тех стихотворениях, где он забывает, что он футурист и пишет свободно, без футуристических тенденций» [8].

  


*


Закономерно, что к вопросу творческого и, в частности, футуристического «безумия» обращались не только критики «охранительного» толка и прочие противники пресловутой артистической «дегенерации» либо психиатры, но и авторы, в той или иной степени сами испытавшие хватку безумия. Таков Закржевский с его «духовно-биографической темой мученичества, потенциально чреватого мессианством», о чьем психическом состоянии красноречиво свидетельствуют слова биографов: «Усугубляя и провоцируя друг друга, литературные и биографические факты сливались в уме Закржевского в некий симбиоз, то и дело выявлявший свою двусмысленно-амбивалентную сущность. Озлобление против людей, длительные уходы в “подполье”, видения и разговоры с дьяволом сменялись поиском родственных душ, когда он писал горячие письма незнакомым литераторам, чьи произведения казались ему близкими <…> Он и писал как в трансе; с концом работы наступала депрессия и обострялась болезнь» [9].

Таков и журналист Николай Иванович Вавулин (1891-?). Арестованный в связи с революционными событиями 1905 года, он сидел в одиночной камере и – будучи прежде здоровым человеком – начал испытывать галлюцинации [10].

В предисловии к своей книге «Безумие, его смысл и ценность» (1913) Вавулин откровенно признается, что его «заинтересованность психологической стороною безумия имела свои основания. Я боялся безумия так же, как боялись его все те, кто не познал самого безумия. Мои представления о разрушающем зле безумия были настолько преувеличены, что безумие чуждых мне лиц отражалось во мне страхом, а безумие близких – ужасом» [11].

«Личные мои впечатления от обитателей “сумасшедших домов” и мои наблюдения над ними дали мне возможность приподнять ту завесу, которая ранее разъединяла наши миры, – пишет он. – Знакомясь с этим сокровенным миром безумцев, я уже не мог, как психиатры, ограничиться признанием душевной болезни за сложнейшими душевными переживаниями людей, отличающихся от нас только содержанием своего душевного мира» [12].  

Далее Вавулин излагает концепцию «безумия высшего порядка» – по его мнению, движущей силы человечества: «Безумие двигало человечество вперед, освещая будущее <…> Безумие вносило содержание в эмоциональную жизнь народов, будило их мысль и способствовало развитию культуры и цивилизации. Чем больше было безумцев, тем скорее развивалось человечество». Безумцы «высшего порядка», по Вавулину, «представляют собою также одну из высших форм Бытия» и типологически сходны с гениями: и те, и другие «соль земли и без них не существовало бы ни эволюции, ни культуры» [13].

Построения Вавулина, конечно, не лишены иронии и полемической заостренности. В ходе работы над книгой он встречался как с пациентами психиатрических клиник, так и с психиатрами, снабжавшими его необходимыми материалами. Любопытно, что одним из этих психиатров был «много содействовавший» [14] автору Е. П. Радин (1879-1939), автор книги «Футуризм и безумие: Параллели творчества и аналогии нового языка кубо-футуристов» (1914). Однако тему футуризма и авангарда в целом Вавулин не затрагивает; кажется, единственное исключение – замечание о «модных в наше время “молодых” юродствующих художниках» [15], в котором явно читается намек на общество «Союз молодежи».


*


Данный сборник напрямую продолжает тему, открытую нами в 2011 г., когда в серии «Библиотека авангарда» была впервые за без малого 100 лет переиздана работа Е. Радина «Футуризм и безумие» [16].    

В издание вошла переизданная полностью книга А. Закржевского «Рыцари безумия» и избранные главы из книги Н. Вавулина «Безумие, его смысл и ценность» (примеры творчества душевнобольных и заключение). Настоящий сборник представляет собой первое общедоступное переиздание этих редких текстов.


Примечания


1. Никольская Т. Л., Чанцев А. В. при уч. Барабанова Е. В. Закржевский Александр Карлович // Русские писатели 1880-1917: Биографический словарь. Т. 2. М., 1992. С. 318-320. Из этой статьи, где взгляды А. К. Закржевского освещены гораздо подробнее, нами взяты некоторые факты биографии писателя.

2. Цветаева А. И. Воспоминания: В 2 т. Т. 1: 1898-1911 годы. М., 2008. С. 396.  

3. Прохаско О. Загробная исповедь: (Памяти А. К. Закржевского). К., 1916. С. 29.

4. Цветаева А. И. Воспоминания: В 2 т. Т. 1: 1911-1922 годы. М., 2008. С. 471-472.  

5. См.: Шаргородский С. Безумство храбрых. Русский футуризм и дискурс вырождения: вокруг «Футуризма и безумия» Е. Радина // Авангард и остальное: Сборник статей к 75-летию Александра Ефимовича Парниса. М., 2013. С. 283-312.

6. Успенский П. Д. Четвертое измерение: Обзор главнейших теорий и попыток исследования области неизмеримого. Пг., 1918. С. 100. Курсив авторский. Хотя о влиянии идей Успенского на русских авангардистов написано немало, не стоит забывать, что сам эзотерик обвинял футуристов в мистической несостоятельности, если не шарлатанстве (там же).

7. С. П. <Рец.>. Александр Закржевский. Рыцари безумия (Футуристы) // Современник. 1915. Январь. С. 290, 298. Под «осуществлением футуристических затей» в Бельгии имеются в виду события Первой мировой войны.

8. «Поэзо-вечер» И. Северянина // Киевлянин. 1914. № 118. 30 апр. С. 3.  

9. Никольская Т. Л. и др. Закржевский…, с. 319.

10. Вавулин Н. Безумие, его смысл и ценность: Психологические очерки. Спб., 1913. С. 66-68.

11. Там же, с. XIII.

12. Там же, с. XIV.

13. Там же, с. 128, 134, 138.

14. Там же, с. XVI. В книге нетрудно заметить влияние Радина.

15. Там же, с. 217.

16. Радин Е. П., д-р. Футуризм и безумие: Параллели творчества и аналогии нового языка кубо-футуристов. Salamandra P.V.V., 2011.


Статья написана 16 июня 14:19

Представляю новую книгу. Себя хвалить не полагается, но, объективно, в ней есть очень интересные вещи. Пока планируется три тома.



Кровь ангела: Мистическо-агитационная фантастика Первой мировой войны. Сост. и прим. М. Фоменко. Том I. – Б.м.: Salamandra P.V.V., 2017. – 158 с., илл. – (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CCXIV).

«Кровь ангела» – первый том уникальной антологии мистическо-агитационной фантастики эпохи Первой мировой войны. Подавляющее большинство произведений, относящейся к этой забытой и неисследованной ветви фантастической литературы, переиздается впервые. Читатель найдет здесь истории о роковых предчувствиях, таинственных замках, призраках на поле боя, чудесном спасении и возмездии, написанные как безымянными  пропагандистами, так и известными литераторами.

Cодержание:

И. П-ский. Легенда

А. Степанов. Дело с белой птицей

М. Б-р. Легенда Зачорохского края

В. Полещук. Война (Белорусская легенда)

Современная казачья легенда

Народная легенда о Суворове

Видение Вильгельма

Белая дама. Рассказ прусского офицера

А-с. Черная кошка Габсбургов

Эжен. Молния. Сенсационный рассказ

П. Б. Привидение

Н. Руденко. Желтая красавица

Б. Садовской. Двойник

Язычники ХХ века

Г. Полилов. Перстень

Арамис. Привидение

Г. Павлов. Двое

А. Грин. Бой на штыках

А. Грин. Тайна лунной ночи

А. Грин. Легенда войны

Из мира таинственного

А. Оссендовский. Услышанные молитвы

Л. Гумилевский. Хранитель св. Девы

А. Будищев. Кровь ангела

Д. Балик. Кантор

Н. Киселев. Колдун

М. Сазонов. Благодать сошла

П. Карпов. Заповедь Солнца

П р и м е ч а н и я

(Курсивом выделены факсимильные материалы)


Статья написана 30 мая 00:34

Cодержание двух вышедших томов фантастики русской эмиграции. Курсивом обозначены факсимиле и иллюстративные материалы, не связанные с текстами.


Том I. Железная земля


B. Никифоров-Волгин. Кошмар

Н. Смирнова. Фантазия и реализм

Представители науки и спорта...

C. Серый. На святках

А. Аверченко. Выходец с того света

И. Матусевич. Пар — душа человечья

Остров затонувших кораблей

О превращениях с одного пола в другой

A. Куприн. Суд

«Удар смерти» ужасное изобретение

B. Никифоров-Волгин. Лучи смерти

В. Никифоров-Волгин. Колдунья

В. Бельский. Думы покойника

Г. Алексеев. Человек и смерть

П. Потемкин. Смерть в клетке

Фантастические обещания американского врача

И. Лукаш. Путешествие на Марс

И. Лукаш. Потерянная ботфорта

И. Лукаш. Табакерка

И. Лукаш. Летучий Голландец

Человек будущего

В. Немирович-Данченко. Клад великой царицы

В. Немирович-Данченко. Оазис прохладных вод

В. Немирович-Данченко. В пустыне

Что будет 1 января 2000 года

В. Немирович-Данченко. В 2428 году

В. Немирович-Данченко. Железная земля

Комментарии


Том II. Звездная Ева


Н. Наядин (Прохожий). Неизвестные племена

А. Росселевич. Наши на Луне

Обитаем ли Марс?

А. Куприн. Последний буржуй

А. Куприн. Заклятие

А. Куприн. Серебряный волк

К. Коровин. Болото

Тэффи. О привидениях

Тэффи. Фрау Фиш

И. Лукаш. Страх

И. Лукаш. Черт

И. Лукаш. Мерхенгейм

Н. Рощин. Луна над Страсбургом

И. Голенищев-Кутузов. Мария

И. Голенищев-Кутузов. Звездная Ева

М. Первухин. Из мира таинственного

Мечта и действительность

В. Татаринов. Человек будущего

«Корабль» пустыни

В. Татаринов.  Марсиане на Земле

Приложения

Дон-Аминадо. Омоложение

Lolo. Омоложенная Клара

Елка в недалеком будущем

А. Куприн. Последний из буржуев

Примечания


Статья написана 30 мая 00:13

Привожу здесь коротенький и, по-моему, отличный рассказ поэта, филолога, переводчика И. Голенищева-Кутузова (1904-1969) "Мария", вошедший в наш новый том эмигрантской фантастики "Звездная Ева". Кстати, название книге дало эссе Голенищева-Кутузова о Лилит. Роспись содержания двух вышедших томов — в следующей записи.



МАРИЯ

  

«Вот келья блаженного Марка», — сказал молодой францисканец. Мы вошли в совершенно пустую, низкую комнату. Каменные стены украшало лишь Распятье из оливы. Через узкое окно было видно неподвижное, светло-зеленое море, пронизанное южным солнцем.

В прохладном монастырском дворике, в тени кипарисов и романо-готических колонн, глаза мои, ослепленные солнцем и морем, отдохнули и сердце снова забилось медленно и мерно — одним ритмом с полдневным отдыхом. И равномерно звучали слова монаха, как струйки воды, текущие из каменных стигматов святого Франциска, чья статуя возвышалась посреди двора. Молодой монах рассказал мне о том, как Провидение обратило на истинный путь блаженного Марка. По-видимому, ему часто приходилось повторять этот рассказ посетителям монастыря: его тихом голосе чувствовалась усталость, может быть, отрешенность от земной суеты.

«Давно, лет пятьсот назад, — начал он, — в нашем городе жил юноша по имени Марко. Он был знатного патрицианского рода Ивеличей. Молодость его была подобна молодости святого Франциска: Марко предавался всем излишествам и порокам. Более всего любил он, в обществе таких же, как он, богатых бездельников, нападать на турецкие или венецианские корабли. Для своих собутыльников Марко слагал песни, прославляя вино и женщин. Вскоре имя его стало известным за пределами его родного города.

Марко и друг его Филипп были влюблены в одну девицу. Еe звали Мария. Она была хороша собой; ее семья пользовалась всеобщим уважением. Но нравственные качества Марии не отвечали ее внешности и положению.

Оба друга нравились ей, и вскоре оба стали ее любовниками. Все же Марко и Филипп продолжали быть друзьями. По-видимому, сердца их были столь испорчены, что в них не нашлось места даже для ревности. Соперники сделались сообщниками.

Дом Марии находился на соборной площади. Ее комната была в третьем этаже; окно выходило в узкий и пустынный переулок. Вы, наверное, заметили, что старые палаццо в нашем городе построены из гладкого хварского камня. Взобраться на третий этаж и проникнуть в комнату через окно — дело нелегкое. К тому же ночью могла каждую минуту появиться городская стража. Вдвоем было гораздо легче преодолеть все затруднения.

Друзья сговорились и решили, с согласия Марии, чередоваться: одна ночь будет принадлежать Марку, следующая Филиппу. Так прошло несколько месяцев, и никто в городе не знал о их похождениях. Пока один из друзей находился у Марии, другой сторожил на улице, иногда — до зари.

Однажды, как обычно, друзья собрались к Марии в глухой час ночи. Была очередь Марка. Когда по условленному знаку была спущена из окна веревочная лестница, Филипп стал умолять своего друга уступить ему Марию на эту ночь. Марко согласился.

Он взял плащ и шпагу Филиппа, помог ему взобраться наверх к Марин и остался ждать внизу. Вскоре его начало клонить ко сну. Он стоял, притаившись в воротах соседнего дома. Дрема все сильнее одолевала его. Когда он пришел в себя, ему показалось, что прошло уже много времени; беспокойство овладело им. Но все тихо было кругом, и все имело привычный вид. Лишь окно в комнате Марии было наглухо заперто. (Обыкновенно оно оставалось открытым). Прошло еще несколько минут, и вдруг окно растворилось и что-то грузное упало к ногам Марка. Освещенная полной луной, перед Марком лежала голова Филиппа. Нe помня себя от ужаса, Марко бросил шпаги и плащи и побежал прочь. Где он скитался всю ночь, он никому никогда не рассказал. Утром он постучался в дверь нашего монастыря, где пробыл год в строгом послушании, не желая видеть никого, кроме своего духовника. Он оставил все мирские заботы и не сочинял более стихов. Лишь незадолго до смерти брат Марко написал поэму о Марии Магдалине. Рукопись хранится у нас в библиотеке».


*     *     *


Я покинул монастырь под вечер. В порту все настойчивее ревела сирена парохода, уходившего в Аргентину. Я провел несколько часов на террасе приморского кафе. Из открытого окна соседнего дома струилась южная, сладострастная музыка. И казалось, что пальмы широкой набережной пронизаны ее легким хмелем.

Уже взошла луна и море засверкало магическими переливами. Запах соли и гниющих водорослей смешался с почти бесплотным ароматом неизвестных цветов. Выйдя из кафе, я вскоре очутился на соборной площади. На ней не было ни живой души. У ступеней собора, бывшей усыпальницы цезаря, полускрытый римской колоннадою, лежал сфинкс, много веков тому назад привезенный из Египта. Вокруг теснились высокие старинные дома из гладкого хварского камня с мертвыми гербами. Один из них был дом Марии. Мне показалось, что я узнал его — и герб над дверью: три цветка «полибастра» и высокое, наглухо запертое окно, выходящее в узкий, нелюдимый переулок...

И мне почудилось, что я когда-то видел Марию; чтобы лучше припомнить, я закрыл глаза. Тогда из пестрого ту мана возник орлиный профиль молодого Данте на фреске Джьотто, и глаза (они были полузакрыты) с длинными pесницами, и чувственный рот, и нежная закругленность плеч. И я уже не понимал, где я и что со мною. Почувствовав головокруженье, я прислонился к старинным воротам соседнего дома...


*     *     *


И мне показалось, что время движется бесконечно медленно и что прошли века. В ушах все властней звучала сладострастная музыка и откуда-то доносился вкрадчивый запах неизвестных мне цветов. И казалось, что я ощущаю всем своим существом сладостное прикосновение почти бесплотного тела и что широко раскрытые, слегка затуманенные глаза смотрят на меня в упор, не видя меня. И вдруг смертельный ужас пробежал по всем моим жилам. — Но я не пришел в себя, лишь под ногами ощутил каменные плиты улицы. На них, освещенная полной луной, лежала моя окровавленная голова и я помутневшим взором смотрел на нее и чувствовал, что жизнь уходит от меня и сознание мое меркнет.

Когда я очнулся, луна все так же сияла на чистых бледно-синих небесах. Лучи ее падали почти отвесно на портал собора и на сфинкса, притаившегося у входа. На мгновение мне почудилось, что у сфинкса лицо Марии, и тогда, собрав последние силы, я обратился в бегство. Через несколько минут я очутился на людной улице около ярко освещенного кабачка.

В ту же ночь я навсегда покинул этот город.

Лишь иногда во сне до меня доносятся звуки магической музыки и ослабевший запах неизвестных цветов. Тогда мне мерещится сфинкс с полузакрытыми глазами и тонким девичьим профилем.


Страницы: [1] 2  3  4  5




  Подписка

RSS-подписка на авторскую колонку


Количество подписчиков: 45

⇑ Наверх