Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «fortunato» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы: [1] 2  3  4  5

Статья написана 5 октября 22:00

Представляю новую книгу, на сей раз в серии "Библиотека авангарда", и вступительную статью к ней С. Шаргородского:


сопроводительный текст


Рыцари безумия (Футуристы). Сост. и вступ. статья С. Шаргородского. – Б.м.: Salamandra P.V.V., 2017. – 174 c., илл.

– (Библиотека авангарда, вып. XXV).


Книга известного в начале ХХ века литературного критика, писателя и литературоведа А. К. Закржевского «Рыцари безумия (Футуристы)» (1914) – одна из первых монографий, посвященных русскому футуризму. Это – панегирик футуристическому «безумию» как живительному для культуры разрушению во имя созидания, «безумной идее всеразрушения и творчества из ничего». Впрочем, мало у кого из футуристов автор находит истинно созидательное «огненное» безумие…

В дополнение к «Рыцарям безумия» читатель найдет в книге главы из сочинения Н. И. Вавулина «Безумие, его смысл и ценность» (1913). Настоящий сборник представляет собой первое общедоступное переиздание этих редких текстов.

Издание продолжает тему, открытую в рамках серии «Библиотека авангарда» в 2011 г., когда нами впервые за без малого 100 лет была переиздана монография психиатра Е. П. Радина «Футуризм и безумие».


*


С. Шаргородский

ОГОНЬ БЕЗУМИЯ


Александр Карлович Закржевский (1886-1916), возможно, достоин отдельного исследования как некое «знамение времени», органической частью которого был и футуризм, однако подобное исследование не входит в наши задачи.

Закржевский вырос в Киеве, в многодетной семье отчима, бедного чиновника-поляка, чью фамилию он носил. В 1904 г. писатель, так и не получивший сколько-нибудь упорядоченного образования, опубликовал первые рассказы в газете «Киевское слово». С 1906 г. Закржевский становится профессиональным литератором, с 1907 – секретарем редакции модернистского журнала «В мире искусств» (1907-1910), где помещает ряд критических статей.  

С 1909 г. Закржевский зарабатывал на жизнь лекциями, которые читал в Киеве и других городах, знакомя публику с современными религиозными исканиями и литературным модернизмом («Проблема смерти в творчестве Л. Андреева и Ф. Сологуба», «Жизнь, как красота и тайна» и пр.). Благодаря этим лекциям он заработал скандальную репутацию аморалиста, «отравителя жизни» и «апологета самоубийства». Самоубийством одной из участниц завершилась деятельность «кружка одиноких», созданного по инициативе Закржевского в Киеве в 1908 г. В этом кружке, по замечанию биографов, «сгустилась атмосфера “достоевщины” и замысел о взаимопомощи участников выродился в обсуждение “последних вопросов” и взаимное мучительство» [1].

К 1910-м годам, как отмечают биографы, «второй натурой» Закржевского стала «потребность мыслить себя и свою жизнь не иначе как в психологическом климате романов Достоевского (с иными персонажами которых, например с Ипполитом из “Идиота”, он имел черты удивительного сходства».

«Музыка гремит на тарусском бульваре, тополя вьются в ветре, – вспоминает А. Цветаева. <…> Закржевский – бледный, русый, в берете и пелерине. Всегда молчит. <…> Он сидит на скамейке, смотрит на даль за Окой, его светлые глаза потеряны где-то вдали <…> Когда его компания поднимается, он встает с ними, и они идут по дорожкам, среди акаций, тополей, звуков духовой музыки, черная пелерина с его узких плечей свисает, как средневековый плащ, из-под берета, черного, видны недлинные светлые волосы. Нет, он совсем не занят собой, своей внешностью. Он очень застенчив, он просто отсутствует. Он идет медленно, все в той же задумчивости, и мне кажется, ему не хочется переставлять ноги: болен? Его черты довольно обычны, над губой маленькие светлые усы. Поляк» [2].

С 1911 г. Закржевский публикует одну за другой книги: «Сверхчеловек над бездной» (К., 1911), «Подполье» (К., 1911), «Карамазовщина» (К., 1912), «Религия» (К., 1913) – последние три, все с подзаголовком «Психологические параллели», составили трилогию «Достоевский и современная литература». Весной 1914 года выходят «Рыцари безумия», в 1915 г. – «Лермонтов и современность», затем – брошюра «Одинокий мыслитель: (Константин Леонтьев)» (К., 1916). Тем временем автор этих книг мечется между православием и католичеством, Достоевским и Ницше, Леонтьевым и Гюисмансом, «болью о Христе» [3] и неверием, Религиозно-философским обществом и мечтами об очистительном пожаре, что обновит мир и жизнь. К середине 1910-х годов, истерзанный болезнью, он доходит до бедственного положения.

«Он все тяжелее болел; писал: “…боли, как будто сняли с креста”, – продолжает в воспоминаниях А. Цветаева, много переписывавшаяся с Закржевским в эти годы. – Его комната была сырая, это ухудшало нефрит. <…> Болезнь крепла. Он писал о том, как трудно преодолевать мучения. Об одиночестве. О счастье от моих писем. “Почувствуйте мою радость, – писал он, – она, как последняя звезда в ночи…” Затем он смолк» [4].  

Благодаря вмешательству Л. Шестова и Вяч. Иванова и протекции великой княгини Елизаветы Федоровны Закржевский незадолго до смерти был помещен в гостиницу Покровского женского монастыря в Киеве, где и скончался в конце мая 1916 г.


*


  

В основу книги «Рыцари безумия» была положена лекция «О футуризме», прочитанная Закржевским в московском Литературно-художественном кружке 17 декабря 1913 года, едва ли не на пике общественного интереса к футуризму (в том же декабре 1913 г., к примеру, в Москве выступали с лекциями и докладами о футуризме Г. Тастевен, М. Фриче и М. Неведомский). Читателю не следует ждать от этой книги глубокого анализа футуристических теорий и практики. Закржевского интересует иное – футуризм как элемент необходимого обновления культуры.

Как нам уже приходилось замечать, начало книги выдержано в духе парадигмы дегенерации (вырождения) и распада, выдвинутой в книге врача и литератора Макса Нордау«Вырождение» (Entartung, 1892-93) и в статьях, книгах и выступлениях многочисленных русских последователей Нордау [5]. «И в жизни, в литературе мы переживаем печальную эпоху конца… Для внимательных и тонких людей уже стало истиной сознание, что мы исчерпали себя, выдохлись, померкли, – пишет Закржевский. – Мы словно дошли до предельной черты, за которой хаос и мрак неведения, эта конченность поражает наблюдателя наших дней, он приходит к выводу, что положенный круг бытия стремится сомкнуться, а может быть уже и замкнут… <…> Все одряхлело, все рушится, все требует или починки, или разрушения».

Естественно было бы ожидать, что подобное вступление выльется в острую критику футуристов как носителей бациллы «вырождения» – но не тут-то было. «Безумие» футуристов, подарившее название книге, выступает у Закржевского положительным фактором – это живительное для культуры разрушение во имя созидания, «нечеловеческая задача творчества из хаоса и мрака <…> безумная идея всеразрушенья и творчества из ничего. Эти огненные рыцари безумия должны пройти из края в край земли огненным пожаром – и если не встрепенется и не оживет от этого застывшая и мертвая культура, то во всяком случае ей придется прибегнуть к стойкой защите от этих неумолимых мятежников и поджигателей».

В футуристическом безумии Закржевский видит даже метод мистического, «теософского» познания: «До сих пор люди мыслили в пределах логики и разума, футуристы должны мыслить сверхразумно, они должны заглянуть в мучительно-темные недра невыразимого, невозможного, сверх-жизненного и жизнь уничтожающего, они должны не останавливаться в мышлении своем перед безумием, ибо только в безумии возможно последнее откровенье. Мышление и творчество должны стать интуитивными. Лишь в интуиции возможно познание тайн и окрыленность, граничащая с вознесением <…> Познание неведомого, выработка внутренней силы, стремление покорить стихии и завладеть тайнами, желание постичь мир всесторонне, но не в пределах только разума, а сверхразумно, не тремя, а четырьмя и больше измерениями – вот теософический элемент в эго-футуризме».

Трактуя футуристическую условность как безусловный факт, Закржевский вчитывает в любимый им эгофутуризм мистическую систему, выстроенную на понимании «безумия» как магического приема и некоторых положениях популярного учения А. Бергсона и «Четвертого измерения» П. Успенского (1909). Оставляя в стороне вопрос о правомерности такой трактовки футуризма, отметим, что в этой проповеди безумия и отказа от «земной» логики Закржевский, возможно, видел ответ на постулат Успенского: «В мир высших измерений можно проникнуть, только отказавшись от этого, нашего мира. Кто ищет в высшем мире подобия низшего или продолжения его, не найдет ничего» [6].

Кубофутуристов Закржевский, вслед за К. Чуковским, в основном считает идейными наследниками нигилизма и подражателями западных футуристов, выделяя среди «гилейцев» Е. Гуро и А. Крученых. Именно последнего, а также В. Гнедова и И. Игнатьева, Закржевский объявляет истинными рыцарями безумия, «не побоявшимися довести средства исполнения своей программы до настоящего абсурда и подлинного бреда». Тем не менее, Закржевский отказывает этим поэтам в благородном, созидательном или, как он выражается, «огненном» безумии. Их стихи и прозу он считает холодной и бесплодной «алхимией слов», сомневаясь, что процесс подобного делания в силах сотворить искомый философский камень. Игнатьева же Закржевский открыто сравнивает с душевнобольными, причем сравнение это – не в пользу Игнатьева: «Его проза сильно напоминает те записки и дневники обитателей желтых домов, ко-торые были опубликованы в некоторых психиатрических книгах, но нужно заметить, что у сумасшедших все же больше духа в их творчестве, чем у Игнатьева. Там безумное горение, у Игнатьева же только “заумное” холодное и намеренное умничанье <…> Творчество Игнатьева не столько безумно, сколько глубоко трагично по существу. <…> Пожар безумия не коснулся его души».

Футуристическая критика в целом благосклонно отнеслась к книге Закржевского, увидев в нем нового защитника движения; В. Шершеневич, правда, нашел сопоставление футуризма и ницшеанства поверхностным. Футуризм кажется Закржевскому «необходимым разрушителем, продолжателем дела Достоевского, Ницше <…> даже немецких романтиков», писал С. Бобров. Однако для лидера «Центрифуги» тот разрушительный и «огненно-безумный» футуризм, о котором писал Закржевский, был уже мертв: «И все уже кончено. Затеи футуризма – сожжение музеев и библиотек уже осуществлены в значительной мере в Бельгии <…> А литературу, которую так не любит литератор Закржевский, поведут совсем не “футуристы”» [7].

Как бы то ни было, Закржевский не на шутку увлекся футуризмом. Он увидел родственную душу в Д. Бурлюке, которого неожиданно объявил в книге «поэтом-мыслителем» от футуризма, преисполненным отвращения к «тюремности» жизни. Восторгался Гуро («это, может быть, самое значительное, самое серьезное, что есть в футуризме») и начал писать о ней работу «Земля преображенная». Родное и близкое кликушество и надрыв – слово это и его производные то и дело мелькают на страницах «Рыцарей безумия» – Закржевский узрел и в Р. Ивневе: «В Рюрике Ивневе зажигается религия футуризма, в нем надрывная и пылающая “осанна!”, в нем мост между сегодня и завтра, воздвигнутый  над костром страданья и исступленного оргиазма духа!.. Это самый талантливый, потому что самый живой и горящий духом певец футуризма».

Весной 1914 г. (29 апреля) Закржевский выступил с рефератом о футуризме и И. Северянине на вечере последнего в Киеве. Судя по сходству формулировок, реферат был основан на «Рыцарях безумия». Как отмечала пресса, референт «охарактеризовал футуризм и остановился на Игоре-Северянине – “главе русского футуризма, его зачинателе”. Восхваляя на все лады поэзию Северянина, называя его “<…> поэтом Божьей милостью”, г. Закржевский указал, что особенно хорош И. Северянин в тех стихотворениях, где он забывает, что он футурист и пишет свободно, без футуристических тенденций» [8].

  


*


Закономерно, что к вопросу творческого и, в частности, футуристического «безумия» обращались не только критики «охранительного» толка и прочие противники пресловутой артистической «дегенерации» либо психиатры, но и авторы, в той или иной степени сами испытавшие хватку безумия. Таков Закржевский с его «духовно-биографической темой мученичества, потенциально чреватого мессианством», о чьем психическом состоянии красноречиво свидетельствуют слова биографов: «Усугубляя и провоцируя друг друга, литературные и биографические факты сливались в уме Закржевского в некий симбиоз, то и дело выявлявший свою двусмысленно-амбивалентную сущность. Озлобление против людей, длительные уходы в “подполье”, видения и разговоры с дьяволом сменялись поиском родственных душ, когда он писал горячие письма незнакомым литераторам, чьи произведения казались ему близкими <…> Он и писал как в трансе; с концом работы наступала депрессия и обострялась болезнь» [9].

Таков и журналист Николай Иванович Вавулин (1891-?). Арестованный в связи с революционными событиями 1905 года, он сидел в одиночной камере и – будучи прежде здоровым человеком – начал испытывать галлюцинации [10].

В предисловии к своей книге «Безумие, его смысл и ценность» (1913) Вавулин откровенно признается, что его «заинтересованность психологической стороною безумия имела свои основания. Я боялся безумия так же, как боялись его все те, кто не познал самого безумия. Мои представления о разрушающем зле безумия были настолько преувеличены, что безумие чуждых мне лиц отражалось во мне страхом, а безумие близких – ужасом» [11].

«Личные мои впечатления от обитателей “сумасшедших домов” и мои наблюдения над ними дали мне возможность приподнять ту завесу, которая ранее разъединяла наши миры, – пишет он. – Знакомясь с этим сокровенным миром безумцев, я уже не мог, как психиатры, ограничиться признанием душевной болезни за сложнейшими душевными переживаниями людей, отличающихся от нас только содержанием своего душевного мира» [12].  

Далее Вавулин излагает концепцию «безумия высшего порядка» – по его мнению, движущей силы человечества: «Безумие двигало человечество вперед, освещая будущее <…> Безумие вносило содержание в эмоциональную жизнь народов, будило их мысль и способствовало развитию культуры и цивилизации. Чем больше было безумцев, тем скорее развивалось человечество». Безумцы «высшего порядка», по Вавулину, «представляют собою также одну из высших форм Бытия» и типологически сходны с гениями: и те, и другие «соль земли и без них не существовало бы ни эволюции, ни культуры» [13].

Построения Вавулина, конечно, не лишены иронии и полемической заостренности. В ходе работы над книгой он встречался как с пациентами психиатрических клиник, так и с психиатрами, снабжавшими его необходимыми материалами. Любопытно, что одним из этих психиатров был «много содействовавший» [14] автору Е. П. Радин (1879-1939), автор книги «Футуризм и безумие: Параллели творчества и аналогии нового языка кубо-футуристов» (1914). Однако тему футуризма и авангарда в целом Вавулин не затрагивает; кажется, единственное исключение – замечание о «модных в наше время “молодых” юродствующих художниках» [15], в котором явно читается намек на общество «Союз молодежи».


*


Данный сборник напрямую продолжает тему, открытую нами в 2011 г., когда в серии «Библиотека авангарда» была впервые за без малого 100 лет переиздана работа Е. Радина «Футуризм и безумие» [16].    

В издание вошла переизданная полностью книга А. Закржевского «Рыцари безумия» и избранные главы из книги Н. Вавулина «Безумие, его смысл и ценность» (примеры творчества душевнобольных и заключение). Настоящий сборник представляет собой первое общедоступное переиздание этих редких текстов.


Примечания


1. Никольская Т. Л., Чанцев А. В. при уч. Барабанова Е. В. Закржевский Александр Карлович // Русские писатели 1880-1917: Биографический словарь. Т. 2. М., 1992. С. 318-320. Из этой статьи, где взгляды А. К. Закржевского освещены гораздо подробнее, нами взяты некоторые факты биографии писателя.

2. Цветаева А. И. Воспоминания: В 2 т. Т. 1: 1898-1911 годы. М., 2008. С. 396.  

3. Прохаско О. Загробная исповедь: (Памяти А. К. Закржевского). К., 1916. С. 29.

4. Цветаева А. И. Воспоминания: В 2 т. Т. 1: 1911-1922 годы. М., 2008. С. 471-472.  

5. См.: Шаргородский С. Безумство храбрых. Русский футуризм и дискурс вырождения: вокруг «Футуризма и безумия» Е. Радина // Авангард и остальное: Сборник статей к 75-летию Александра Ефимовича Парниса. М., 2013. С. 283-312.

6. Успенский П. Д. Четвертое измерение: Обзор главнейших теорий и попыток исследования области неизмеримого. Пг., 1918. С. 100. Курсив авторский. Хотя о влиянии идей Успенского на русских авангардистов написано немало, не стоит забывать, что сам эзотерик обвинял футуристов в мистической несостоятельности, если не шарлатанстве (там же).

7. С. П. <Рец.>. Александр Закржевский. Рыцари безумия (Футуристы) // Современник. 1915. Январь. С. 290, 298. Под «осуществлением футуристических затей» в Бельгии имеются в виду события Первой мировой войны.

8. «Поэзо-вечер» И. Северянина // Киевлянин. 1914. № 118. 30 апр. С. 3.  

9. Никольская Т. Л. и др. Закржевский…, с. 319.

10. Вавулин Н. Безумие, его смысл и ценность: Психологические очерки. Спб., 1913. С. 66-68.

11. Там же, с. XIII.

12. Там же, с. XIV.

13. Там же, с. 128, 134, 138.

14. Там же, с. XVI. В книге нетрудно заметить влияние Радина.

15. Там же, с. 217.

16. Радин Е. П., д-р. Футуризм и безумие: Параллели творчества и аналогии нового языка кубо-футуристов. Salamandra P.V.V., 2011.


Статья написана 16 июня 14:19

Представляю новую книгу. Себя хвалить не полагается, но, объективно, в ней есть очень интересные вещи. Пока планируется три тома.



Кровь ангела: Мистическо-агитационная фантастика Первой мировой войны. Сост. и прим. М. Фоменко. Том I. – Б.м.: Salamandra P.V.V., 2017. – 158 с., илл. – (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CCXIV).

«Кровь ангела» – первый том уникальной антологии мистическо-агитационной фантастики эпохи Первой мировой войны. Подавляющее большинство произведений, относящейся к этой забытой и неисследованной ветви фантастической литературы, переиздается впервые. Читатель найдет здесь истории о роковых предчувствиях, таинственных замках, призраках на поле боя, чудесном спасении и возмездии, написанные как безымянными  пропагандистами, так и известными литераторами.

Cодержание:

И. П-ский. Легенда

А. Степанов. Дело с белой птицей

М. Б-р. Легенда Зачорохского края

В. Полещук. Война (Белорусская легенда)

Современная казачья легенда

Народная легенда о Суворове

Видение Вильгельма

Белая дама. Рассказ прусского офицера

А-с. Черная кошка Габсбургов

Эжен. Молния. Сенсационный рассказ

П. Б. Привидение

Н. Руденко. Желтая красавица

Б. Садовской. Двойник

Язычники ХХ века

Г. Полилов. Перстень

Арамис. Привидение

Г. Павлов. Двое

А. Грин. Бой на штыках

А. Грин. Тайна лунной ночи

А. Грин. Легенда войны

Из мира таинственного

А. Оссендовский. Услышанные молитвы

Л. Гумилевский. Хранитель св. Девы

А. Будищев. Кровь ангела

Д. Балик. Кантор

Н. Киселев. Колдун

М. Сазонов. Благодать сошла

П. Карпов. Заповедь Солнца

П р и м е ч а н и я

(Курсивом выделены факсимильные материалы)


Статья написана 30 мая 00:34

Cодержание двух вышедших томов фантастики русской эмиграции. Курсивом обозначены факсимиле и иллюстративные материалы, не связанные с текстами.


Том I. Железная земля


B. Никифоров-Волгин. Кошмар

Н. Смирнова. Фантазия и реализм

Представители науки и спорта...

C. Серый. На святках

А. Аверченко. Выходец с того света

И. Матусевич. Пар — душа человечья

Остров затонувших кораблей

О превращениях с одного пола в другой

A. Куприн. Суд

«Удар смерти» ужасное изобретение

B. Никифоров-Волгин. Лучи смерти

В. Никифоров-Волгин. Колдунья

В. Бельский. Думы покойника

Г. Алексеев. Человек и смерть

П. Потемкин. Смерть в клетке

Фантастические обещания американского врача

И. Лукаш. Путешествие на Марс

И. Лукаш. Потерянная ботфорта

И. Лукаш. Табакерка

И. Лукаш. Летучий Голландец

Человек будущего

В. Немирович-Данченко. Клад великой царицы

В. Немирович-Данченко. Оазис прохладных вод

В. Немирович-Данченко. В пустыне

Что будет 1 января 2000 года

В. Немирович-Данченко. В 2428 году

В. Немирович-Данченко. Железная земля

Комментарии


Том II. Звездная Ева


Н. Наядин (Прохожий). Неизвестные племена

А. Росселевич. Наши на Луне

Обитаем ли Марс?

А. Куприн. Последний буржуй

А. Куприн. Заклятие

А. Куприн. Серебряный волк

К. Коровин. Болото

Тэффи. О привидениях

Тэффи. Фрау Фиш

И. Лукаш. Страх

И. Лукаш. Черт

И. Лукаш. Мерхенгейм

Н. Рощин. Луна над Страсбургом

И. Голенищев-Кутузов. Мария

И. Голенищев-Кутузов. Звездная Ева

М. Первухин. Из мира таинственного

Мечта и действительность

В. Татаринов. Человек будущего

«Корабль» пустыни

В. Татаринов.  Марсиане на Земле

Приложения

Дон-Аминадо. Омоложение

Lolo. Омоложенная Клара

Елка в недалеком будущем

А. Куприн. Последний из буржуев

Примечания


Статья написана 30 мая 00:13

Не могу отказать себе в удовольствии привести здесь коротенький и, по-моему, отличный рассказ поэта, филолога, переводчика И. Голенищева-Кутузова (1904-1969) "Мария", вошедший в наш новый том эмигрантской фантастики "Звездная Ева". Кстати, название книге дало эссе Голенищева-Кутузова о Лилит. Роспись содержания двух вышедших томов — в следующей записи.



МАРИЯ

  

«Вот келья блаженного Марка», — сказал молодой францисканец. Мы вошли в совершенно пустую, низкую комнату. Каменные стены украшало лишь Распятье из оливы. Через узкое окно было видно неподвижное, светло-зеленое море, пронизанное южным солнцем.

В прохладном монастырском дворике, в тени кипарисов и романо-готических колонн, глаза мои, ослепленные солнцем и морем, отдохнули и сердце снова забилось медленно и мерно — одним ритмом с полдневным отдыхом. И равномерно звучали слова монаха, как струйки воды, текущие из каменных стигматов святого Франциска, чья статуя возвышалась посреди двора. Молодой монах рассказал мне о том, как Провидение обратило на истинный путь блаженного Марка. По-видимому, ему часто приходилось повторять этот рассказ посетителям монастыря: его тихом голосе чувствовалась усталость, может быть, отрешенность от земной суеты.

«Давно, лет пятьсот назад, — начал он, — в нашем городе жил юноша по имени Марко. Он был знатного патрицианского рода Ивеличей. Молодость его была подобна молодости святого Франциска: Марко предавался всем излишествам и порокам. Более всего любил он, в обществе таких же, как он, богатых бездельников, нападать на турецкие или венецианские корабли. Для своих собутыльников Марко слагал песни, прославляя вино и женщин. Вскоре имя его стало известным за пределами его родного города.

Марко и друг его Филипп были влюблены в одну девицу. Еe звали Мария. Она была хороша собой; ее семья пользовалась всеобщим уважением. Но нравственные качества Марии не отвечали ее внешности и положению.

Оба друга нравились ей, и вскоре оба стали ее любовниками. Все же Марко и Филипп продолжали быть друзьями. По-видимому, сердца их были столь испорчены, что в них не нашлось места даже для ревности. Соперники сделались сообщниками.

Дом Марии находился на соборной площади. Ее комната была в третьем этаже; окно выходило в узкий и пустынный переулок. Вы, наверное, заметили, что старые палаццо в нашем городе построены из гладкого хварского камня. Взобраться на третий этаж и проникнуть в комнату через окно — дело нелегкое. К тому же ночью могла каждую минуту появиться городская стража. Вдвоем было гораздо легче преодолеть все затруднения.

Друзья сговорились и решили, с согласия Марии, чередоваться: одна ночь будет принадлежать Марку, следующая Филиппу. Так прошло несколько месяцев, и никто в городе не знал о их похождениях. Пока один из друзей находился у Марии, другой сторожил на улице, иногда — до зари.

Однажды, как обычно, друзья собрались к Марии в глухой час ночи. Была очередь Марка. Когда по условленному знаку была спущена из окна веревочная лестница, Филипп стал умолять своего друга уступить ему Марию на эту ночь. Марко согласился.

Он взял плащ и шпагу Филиппа, помог ему взобраться наверх к Марин и остался ждать внизу. Вскоре его начало клонить ко сну. Он стоял, притаившись в воротах соседнего дома. Дрема все сильнее одолевала его. Когда он пришел в себя, ему показалось, что прошло уже много времени; беспокойство овладело им. Но все тихо было кругом, и все имело привычный вид. Лишь окно в комнате Марии было наглухо заперто. (Обыкновенно оно оставалось открытым). Прошло еще несколько минут, и вдруг окно растворилось и что-то грузное упало к ногам Марка. Освещенная полной луной, перед Марком лежала голова Филиппа. Нe помня себя от ужаса, Марко бросил шпаги и плащи и побежал прочь. Где он скитался всю ночь, он никому никогда не рассказал. Утром он постучался в дверь нашего монастыря, где пробыл год в строгом послушании, не желая видеть никого, кроме своего духовника. Он оставил все мирские заботы и не сочинял более стихов. Лишь незадолго до смерти брат Марко написал поэму о Марии Магдалине. Рукопись хранится у нас в библиотеке».


*     *     *


Я покинул монастырь под вечер. В порту все настойчивее ревела сирена парохода, уходившего в Аргентину. Я провел несколько часов на террасе приморского кафе. Из открытого окна соседнего дома струилась южная, сладострастная музыка. И казалось, что пальмы широкой набережной пронизаны ее легким хмелем.

Уже взошла луна и море засверкало магическими переливами. Запах соли и гниющих водорослей смешался с почти бесплотным ароматом неизвестных цветов. Выйдя из кафе, я вскоре очутился на соборной площади. На ней не было ни живой души. У ступеней собора, бывшей усыпальницы цезаря, полускрытый римской колоннадою, лежал сфинкс, много веков тому назад привезенный из Египта. Вокруг теснились высокие старинные дома из гладкого хварского камня с мертвыми гербами. Один из них был дом Марии. Мне показалось, что я узнал его — и герб над дверью: три цветка «полибастра» и высокое, наглухо запертое окно, выходящее в узкий, нелюдимый переулок...

И мне почудилось, что я когда-то видел Марию; чтобы лучше припомнить, я закрыл глаза. Тогда из пестрого ту мана возник орлиный профиль молодого Данте на фреске Джьотто, и глаза (они были полузакрыты) с длинными pесницами, и чувственный рот, и нежная закругленность плеч. И я уже не понимал, где я и что со мною. Почувствовав головокруженье, я прислонился к старинным воротам соседнего дома...


*     *     *


И мне показалось, что время движется бесконечно медленно и что прошли века. В ушах все властней звучала сладострастная музыка и откуда-то доносился вкрадчивый запах неизвестных мне цветов. И казалось, что я ощущаю всем своим существом сладостное прикосновение почти бесплотного тела и что широко раскрытые, слегка затуманенные глаза смотрят на меня в упор, не видя меня. И вдруг смертельный ужас пробежал по всем моим жилам. — Но я не пришел в себя, лишь под ногами ощутил каменные плиты улицы. На них, освещенная полной луной, лежала моя окровавленная голова и я помутневшим взором смотрел на нее и чувствовал, что жизнь уходит от меня и сознание мое меркнет.

Когда я очнулся, луна все так же сияла на чистых бледно-синих небесах. Лучи ее падали почти отвесно на портал собора и на сфинкса, притаившегося у входа. На мгновение мне почудилось, что у сфинкса лицо Марии, и тогда, собрав последние силы, я обратился в бегство. Через несколько минут я очутился на людной улице около ярко освещенного кабачка.

В ту же ночь я навсегда покинул этот город.

Лишь иногда во сне до меня доносятся звуки магической музыки и ослабевший запах неизвестных цветов. Тогда мне мерещится сфинкс с полузакрытыми глазами и тонким девичьим профилем.


Статья написана 2 апреля 04:56

Публикую статью А. Шермана — послесловие к 200-му юбилейному выпуску нашей серии "Polaris":


А. Шерман

ЙО-ХО-ХО, И БУТЫЛКА РОМУ!

(«История яхты “Паразит” и ее автор)

  


  

В 1928 году в издательстве «Молодая гвардия» вышла в свет книга в скромной зелено-черной обложке, изображавшей тонущий корабль под пиратским «Веселым Роджером». Незнакомое имя автора, Эдлис Сергрэв, к которому было нахально прибавлено «эсквайр» — немедленно и безошибочно напоминало о далеких островах, сундуках с награбленным, висельниках на рее, бочонках с ромом и одноногих пиратах с ножами в зубах. Одним словом, об «Острове сокровищ» Р. Л. Стивенсона и прочих пиратских романах.

На первых же страницах, однако, правоверный критик И. Рубановский (в его активе — работа редактором в ЗИФе и цензором в Главлите) расхолаживал чересчур доверчивого читателя. Нет ни островов, ни сокровищ, ни Эдлиса Сергрэва… «Автор — не Эдлис Сергрэв (такого, кажется, нет и не было), — писал Рубановский, — но ряд блистательных европейских созвучий двух этих слов напоминает нам десяток писателей, которых читали, любили и чьи имена похожи на эту фамилию. Может быть, даже какой-нибудь “попутчик” или пролетарский писатель скрывается под этой звучной фамилией, так похожей на ласкающие слух имена Эмилио Сальгари или Луи Жаколио».

Вообще-то нам кажется, что предисловие Рубановского появилось в книге совсем не случайно: дело в стране шло к сталинскому «великому перелому», поток приключенческой и фантастической литературы параллельно шел на убыль, и издательству необходимо было обезопасить себя от возможных нападок. Рубановский, впрочем, говорил отнюдь не самые глупые вещи — замечая, к примеру, что «Яхта “Паразит” вовсе не одна повесть. Это — сто повестей, а может быть, и больше. <…> “История яхты” не повесть, а исследование о штампах, традициях и схемах в авантюрно-морском романе, исследование, из которого выброшены все публицистические ремарки и оставлены ловко пришедшиеся друг к другу цитаты».

Но будь «Паразит» только «исследованием» штампов и набором сколько угодно пародийных цитат, книга не понравилась бы  ни Рубановскому, ни нам. А книга у «Эдлиса Сергрэва» получилась очень веселая — литературная удача, близко сходная по подходу к материалу с «Двенадцатью стульями» И. Ильфа и Е. Петрова. В романе рассказывается о незадачливом экипаже яхты, принадлежащей консулу одной из балканских микродержав; не получая жалованья, они угоняют суденышко и становится пиратами, грабящими турецкие лодки с контрабандой. Пиратский быт рушится под напором мелких акул-капиталистов и… проникшей на корабль тройки комсомольцев, а также «кустаря-одиночки» Левы Промежуткеса. Отныне пираты заняты в основном заполнением анкет, бесконечными собраниями и заседаниями и выкрикиванием лозунгов. Наконец, «перековка» пиратов завершена, и корабль «Новобыт»  — бывший РОПИТовский «Георгий Победоносец», «Парадиз» и «Паразит» — триумфально берет курс на СССР. Чего же лучше: ведь большинство пиратов — и элегантный Роберт Поотс (автор полагает, разумеется, что читателю известно слово «поц»), и роскошный Эмилио Барбанегро по прозвищу «Корсар», и итальянец-фашист Титто Керрозини — оказываются русскими эмигрантами, француз-толстовец Анна Жюри — беглым растратчиком Чичиковым, а бывший кок и корабельный священник Фабриций — и вовсе молочницей Акулиной…

«Эдлис Сергрэв» мог бы ограничиться этой великолепной пародией на всевозможные штампы романов морских и пиратских приключений от Сальгари до Сабатини, а также советских подражателей западных «приключенцев» и «труды» безграмотных переводчиков. Но — не ограничился. «Паразит» — широкая пародийная панорама советской литературы первого послереволюционного десятилетия, в которой нашлось место и М. Горькому, И. Эренбургу и И. Бабелю, и М. Светлову и Б. Лавреневу, и А. Адалис и И. Аксенову, и О. Мандельштаму и И. Сельвинскому (последним приписаны в романе идиотические «переводы»). Это — и масштабная сатира на «быт и нравы» комсомольцев и комсомольские газеты и журналы.

К сожалению, многие язвительные шутки автора останутся столь же многим современным читателям непонятными. Многие ли из них, читая об экономисте и доморощенном философе Застрялове, поймут, что это — карикатура на «сменовеховца» и «национал-большевика» Н. Устрялова? Или же при восклицании «Луна с правой стороны, сэр!» вспомнят о нашумевшем в двадцатые годы романе С. Малашкина «Луна с правой стороны», посвященном разврату в комсомольской среде? А при описании задорно переходящей от мужчины к мужчине Маруси – о молодежном «половом вопросе» в повестях и рассказах того же С. Малашкина, П. Романова и Л. Гумилевского? И вероятно, даже некоторые вполне искушенные читатели не сразу сообразят, что «глубокомысленные» высказывания Левы Промежуткеса («Что такое — страдать? — Притворяться. Что такое притворяться? — Страдать. Что такое Лева Промежуткес? — Кустарь-одиночка!» и т.д.) пародируют неповторимый стиль Менделя Маранца – героя очень популярной в то время переводной повести Д. Фридмана.

Кем же был автор «Паразита», замечательной и несправедливо забытой книги? Не так давно один из московских букинистов высказал предположение, что под псевдонимом «Эдлис Сергрэв» скрывался одаренный поэт, писатель и путешественник Б. М. Лапин (1905-1941), погибший под Киевом во время Второй мировой войны. В пользу этого предположения говорит многое.

«Он увлекался старыми мелкими романтиками и китайской революцией, космосом и словообразованиями, ходил на бурные литературные диспуты, мечтал об Индии», — писал в воспоминаниях о Лапине И. Эренбург (Лапин был женат на его дочери Ирине). «Вскоре он перешел на прозу, но стихи продолжали притягивать его к себе. В различные книги он включал свои стихотворения, выдавая их за переводы старых таджикских поэтов, чукотских заклинаний, японских танок, американских песенок <…> Языки ему давались легко, в нем жила страсть лингвиста. Он читал на немецком и на фарси, на английском и на языках народов Севера; знал сотни китайских иероглифов».

И действительно, автор «Паразита» — в отличие от ряда малограмотных советских «приключенцев» и фантастов эпохи — демонстрирует широкую эрудицию (в эпиграфах он свободно оперирует именами А. Бергсона и Вольтера, Кораном и Г. Гейне) и глубокое знание современной ему литературы, в особенности поэзии. Прибавим к этому замечательные способности к версификации — «пиратские песни» и «жестокие романсы» в романе превосходны! — немалую склонность к мистификации, в том числе вставкам вымышленных стихотворных текстов – и увлеченность «восточной» (а также, как мы увидим ниже, и северной) экзотикой. Все это чрезвычайно характерно для Лапина. Вдобавок, имя Лапина появляется в примечании на одной из первых страниц книги; похоже, упоминание имени достаточно малоизвестного в те годы литератора в подобной маркированной позиции говорит само за себя.

Нам не удалось обнаружить какие-либо другие произведения, подписанные псевдонимом «Эдлис Сергрэв», за исключением рассказа о полярных исследователях «Драма во льдах», опубликованного в №№ 23-24 журнала «Смена» за 1928 г.; псевдоним автора дан здесь как «Эдлис Сэргрев».

Роман «История яхты “Паразит”» долгие годы не только не переиздавался, но и оставался неизвестным знатокам и исследователям советской авантюрно-фантастической, приключенческой и «псевдопереводной» литературы 1920-х гг. Наша книга, первое переиздание с 1928 г., знаменует его возвращение к читателям.


Страницы: [1] 2  3  4  5




  Подписка

RSS-подписка на авторскую колонку


Количество подписчиков: 45