Почему-то до второй половины книги я ожидал какого-нибудь твиста, который открыл бы всё происходящее с неожиданной стороны. Но нет, обильные намёки на то, что в Лондоне 1913 года объявился настоящий Дракула (одновременно квазиисторический и квазистокеровский) намекают именно на это. Однако это становится очевидно так рано, что дальше только ждёшь, когда же кто-нибудь из персонажей это поймёт, ну или когда же всё окажется совсем не так. Описанное в аннотации «мозаичное панно» из газетных заметок, писем и т.д. — это, конечно, не изобретение автора, а прямая отсылка к роману Стокера, который устроен именно таким образом. Хватает и отсылок к «Сказанию о Дракуле воеводе», причём, судя по выражению «жестокий и мудрый», к переводу Творогова, который разделил эпитет «зломудръ» на два разных прилагательных, хотя автор «Сказания» вовсе не называет своего персонажа мудрым. Интерпретация этого уникального произведения средневековой литературы филологами и историками — отдельная болезненная тема, но и в «Смерти автора» как будто заметно влияние странного представления о том, что оно не даёт своему герою моральной оценки, а выставляет его двойственным и противоречивым (несмотря на то, что прямо приравнивает его к самому дьяволу, ага). Вот и у Мирослава Эминовича такие ясные и мудрые глаза, и такая грустная ирония, шо аж кажется, будто он тоже жертва. Но нет, финал линии с немецкой студенткой ясно показывает, что он, как и курицынский Дракула в венгерском плену, «не остася своего злаго обычая». Поэтому когда Алистер Моппер рассуждает, какой Мирослав несчастный, невольно вспоминается история про дракончика-сиротинушку. Нет, товарищи, даже в сложных случаях моральная оценка — по совокупности заслуг — бывает вполне возможна.

Неплохая прививка от привычки сопереживать протагонисту.

UPD

Интересно, за что накидали минусов. Неужели уважаемые коллеги считают, что предательство человека, который тебе бескорыстно помог, достойно сопереживания?

Приступая из чистого любопытства к чтению, я не ждал нового Чехова или Булгакова, не ждал даже Перумова. Но я думал, что человек, в своё время принятый в Союз писателей СССР, умеет хотя бы грамотно составлять текст из предложений. Но увы... Шут бы с ним, с беспорядочно скачущим регистром речи, с мешаниной имён, славянских, скандинавских, скифских и христианских, шут с мощно жрущими матёрыми жуками, с квасом у не знающих хлеба людей, с часами горящей лучиной, с «осатаневшим» у язычников псом, со сравнением звёзд с «комочками серебра» у не знающих металла невров, с «писаными» для всех обычаями... а впрочем нет, не шут с ними, а спотыкаешься же на каждом шагу от такой неаккуратности. Но, если подняться чуть выше по структуре текста, почему Олег заявляет, что упыри боятся солнца и что когда солнце выйдет, они легко пройдут по болоту, а когда через пару страниц они просыпаются под «яркими лучами солнца», то слезают с дерева и тут же опять ложатся спать? Почему спасший их Мрак на одной странице заявляет, что они так близко от деревни, что он «успеет туда и обратно», а на следующей риторически спрашивает «кто сказал, что я вернусь»? Почему, когда на краю степи они видят тележную колею, им не приходит в голову ничего адекватнее того, что это следы двух гигантских спарившихся змей, а через пару страниц выясняется, что им вполне знакомы повозки на полозьях? Зачем полянам с большим трудом «отвоёвывать земельку у злого Леса», если они живут на том самом краю степи? Почему полянин Степан то шокирован известием, что «на свете есть ещё люди, кроме полян и степняков», то сообщает довольно точные слухи о людях леса? А «перец красный и перец чёрный» они, вероятно, тут же у себя и выращивают, вместе с «хлебушком», а вовсе не покупают у каких-то других людей.

Спотыкаешься, спотыкаешься, спотыкаешься. Категорически мирный полянин жалуется, что степнякам, видите ли, «нужна победа в драке, а не сама драка!» А мирным полянам, значит, драка самоценна? Ах это автор пытался так выразить, что степняки не соблюдают правил военного вежества... Впрочем, из того же рассказа ясно, что воевать поляне вполне привычны, так что вовсе непонятно, почему они сначала заявляют себя «мирными» и неспособными защититься. В общем, текст разваливается на всех уровнях. Впрочем, не уверен, что на всех, потому что когда в 7-й главе я прочитал, как Мрак сначала нашёл на развалинах «сломанный кривой меч», а в следующем же — в следующем же! — предложении обнаружил непонятную «длинную и тяжёлую полосу железа, заточенную с двух сторон», и ему объяснили, что это меч, терпение моё кончилось. Хлоп.

Возможно, автор отзыва 2015 года читал перевод не Бернштейн, а Леноры Шпет — он как раз вдвое сокращён, вероятно, для лучшего восприятия советскими школьниками. По крайней мере в издании 1958 года; возможно, в версии 1929 это было не так, в 20-х вообще были в моде точные переводы. У Бернштейн как раз подробно переданы причины бегства, и это не дедовщина и телесные наказания (свойственные скорее военным кораблям, чем китобойцам), а плохое скудное питание, плохое обращение с больными, деспотизм капитана — и всё это в течение уже полутора лет плавания, которое неизвестно когда кончится.

И к отзыву 2013 года: автор всё-таки не объективную картину рисует, а конструирует вариант руссоистского мифа о благородном дикаре, именно что не «заражённом цивилизацией» (и никакими другими болезнями, ага). На Руссо он, кстати, прямо ссылается. Как и Руссо, он использует этот миф (конечно, имеющий довольно существенные основания) для критики собственной цивилизации, с её ханжеством, жестокостью, тяжким трудом и прочими известными прелестями, и эта критика для него важнее, чем точность в описании культуры полинезийцев, с которой всё равно мало кто из его читателей мог бы близко столкнуться.

Анекдот, прибаутка («

»), зачем-то растянутая в трагикомическую повесть. Фамилия героя, скорее всего, взята из названия болезни angina pectoralis aka грудная жаба aka стенокардия. Тоже не очень понятно зачем, но, вероятно, задумывалось как гэг. Кое-кто на моём месте непременно бы вскричал о ксенофобии, но всё равно от выдающегося прозаика Лескова я ожидал чего-то более серьёзного.

Прочитал эту повесть (не роман — всё действие умещается в несколько недель, герои не меняются) ради перевода Стругацких, но с их собственными произведениями она не идёт ни в какое сравнение. Простенький сюжет, схематичные персонажи (некоторые из них вообще непонятно зачем введены: например, «знаменитый вольный торговец Коуфорт», который просто участвует в аукционе и больше никак не появляется), единственный конфликт — между хорошими торговцами и плохими гангстерами, незамысловатый язык. Литературные приёмчики вроде говорящих названий глав и авторских пояснений типа «крэкс был наркотиком, объявленным вне закона по всей Галактике» вызывают слезу умиления: в 1955 году кто-то их ещё использовал! Для авторов, уже написавших «Улитку на склоне», этот перевод был, судя по их переписке за 1967-68 годы, просто способом заработать в условиях нарастающих трудностей. «Во всяком случае, супротив Нортон этот [фантаст Хол] Клемент [которого они переводили параллельно] — без малого Фолкнер», замечает в этой переписке БНС. Клемента я не читал, но Элис Мэри Нортон точно была не Фолкнер, а также не Хайнлайн, не Саймак и не Азимов. Для человека, не читавшего эту повесть в детстве/юности, она представляет довольно небольшой интерес.

Мне раньше попадались пародии на Очень Плохую Фантастику Про Космических Пиратов, а теперь наконец попалась она сама. Не имея детской любви к этому опусу (которая многое прощает), читать его можно разве что для смеха. Это образец примитивнейшей, дешевейшей, массовейшей бумажной продукции, которая во второй четверти XX века производилась в США тысячами тонн и печаталась, как известно, на бумаге из древесной пульпы, за что и получила название pulp fiction. То, что в начале девяностых это оказалось издано на русском языке, кое-что говорит о начале девяностых.

Вся проблема в том, что это не тот род литературы, в котором всё становится более-менее понятно по мере прочтения. Это головоломка, и над ней нужно ломать голову: перечитывать, рассматривая каждый эпизод заново в свете всех остальных, а можно ещё составить синопсис прямо по дням и перечитывать уже его. Но лично мне и это помогло лишь частично, потребовалось объяснение со стороны. В любом случае надо понимать: здесь большинство персонажей врут и запутывают ГГ, а то, что он в конце концов

— это его личная беда.

Эпиграф, между прочим, дан нам совершенно не просто так.

Вот вопрос, который, я надеюсь, кому-то поможет разобраться во всей этой путанице.