В теме «Переводы и переводчики» начали обсуждать латиницу в русском тексте, но уже перешли на что-то другое, и вообще мои соображения оказались настолько длинными, что лучше напишу их здесь.

Началось с вполне разумной мысли, что названия известных песен лучше оставлять на языке оригинала, потому что так их скорее узнают. Потом разговор перешел на сорта пива:

цитата

Тех немногих биргиков, которые поймут, что имеется в виду, насмешите до слёз, а прочие вообще ничего не поймут. Ну не пишутся в нашей среде сорта пива крафтовых пивоварен кириллицей, если только это не наши сорта, которые изначально называются по-русски! Опять-таки, как и с музыкой, не понимаю: есть субкультура любителей пива, в которой давно сложились свои традиции передачи названий пивоварен и сортов напитка. Неужели они не стоят того, чтобы принять их во внимание???

А вот в косметических проспектах, которые я перевожу «чтобы кормить детей и кота» (С)Н.Трауберг, сложилась своя субкультура перевода, подчинённая практической цели: потребительница должна найти нужный флакончик или баночку, надписи на которых не переведены. Поэтому текст состоит из смеси латиницы и кириллических уродцев (ну и еще фраза должна быть составлена максимально не по-русски, иначе не поймут): Подарите своим щекам незабываемое наслаждение с нежным кремовым консилером-хайлайтером оттенка «diamond winter frost»!

На фантлабе скорее встретишь beergeek’a, чем потребительницу консилеров-хайлайтеров, но вполне можно представить запись в контактике:

Читала тут дитектив и перевочик написал что у жертвы ногти были покрашены лаком оттенка «тропический закат». Этож надо быть ТАКИМ дремучими и незнать, что названия отенков лака ВООЩЕ НИКОГДА НЕПЕРЕВОДЯТСЯ!!!!!!!!!!!!!!!

Я утрирую, но такой выбор стоит перед переводчиком постоянно, и не только с латиницей. Написать «бэкпекер» и порадовать backpacker’ов, или сделать понятно для всех остальных? Да, может быть, иногда, но нельзя постоянно, на каждом шагу, в каждой книге ориентироваться на все существующие субкультуры. Приходится смириться с мыслью, что обязательно кому-нибудь не угодишь, и делать, как считаешь нужным.

И так со всем. Например, сноски. Была советская школа: «Искусство принадлежит народу и должно быть понятно ему». Значит – сноски на все, что может быть потенциально непонятно пролетариату. Сейчас я примерно прикидываю, на кого рассчитана книга, и делаю (не делаю) больше (меньше) сносок. И все равно в любом случае половина читателей обидится.

Или вот мат. Читатели – разные. Допустим, моя мама 1938 года рождения первый шок от напечатанного на бумаге мата испытала давным-давно, когда читала Юза Алешковского в самиздате. На нее редкий мат в переводной книге действует, как рассчитано: сильное средство, но не шок. Но для очень, очень многих мат на бумаге – шок. И значит, перевод не выполняет своей задачи оказать на отечественное читателя то же действие, что оказывает оригинал на своих читателей.

Тут, правда, за нас всё решили. Теперь книги с матом можно продавать только запаянными в полиэтилен, значит, переводчику придется по возможности обходиться более мягкими средствами. Мне за время запрета не довелось переводить ничего, где такие слова были бы правда нужны, так что мне пока кажется, это даже хорошо: облегчает выбор.

Можно помечтать. Моя тетушка, бывший модельер, считает, что все в целом идет к индивидуализации продукта: вы будете не покупать в магазине готовую одежду, а вводить на сайте фирмы свои размеры, выбирать модель, расцветку, материал, фурнитуру и так далее, и вещь будут делать одну-единственную для вас.

Легко представить такое для книг: вы покупаете электронный экземпляр или заказываете print-on-demand (с какими там пожелаете перламутровыми пуговицами), предварительно указав свои субкультуры, отметив галочкой пункт «Марки одежды и обуви латиницей», выбрав из выпадающего списка «количество сносок» устраивающий вас вариант и нажав «мат вкл/откл».

А еще можно добавить кнопку "хэппи энд". А то знаете, некоторые их любят, а некоторые — наоборот.

Если я правильно поняла, печатать “Distrust that Particular Flavor” Гибсона не будут, так хочется показать хоть кусочек. Сборник перевел Владимир Лопатка, перевел замечательно, я редактировала, и заодно меня тогда попросили перевести это предисловие.

Африканское пианино для больших пальцев.

Когда я решил, что буду учиться писать книги, я понятия не имел, как они пишутся. По крайней мере, я сознавал свою неготовность (уже плюс), но тогда мне было страшно. Уж наверняка люди, созданные для писательства, берутся за дело, заранее зная, как к нему подступиться, а раз я не знаю, может, это занятие не для меня? Я сел за машинку, на которой писал школьные эссе, и задумался, с чего начать.

В конце концов я решил, что попытаюсь написать фразу. На это ушли месяцы. Фраза удлинялась и, наконец, приняла следующий вид: «Сидя вечер за вечером в темнеющем кинозале, Грэм мало-помалу привык воспринимать нумерованные мишени академического ракорда* как гипнгогические знаки предстоящего погружения в сновидческое состояние фильма». Я не уверен, что это был Грэм. Может быть, Баннистер. Фраза была явным подражанием Дж. Г. Балларду, а Баллард давал своим героям основательные британские имена.

–––- Сноска –––

* Ракорд – служебный участок кинопленки, часто с цифровыми метками. Академический (то есть соответствующий стандартам Американской киноакадемии) ракорд длится восемь секунд и состоит из быстро сменяющихся цифр в концентрических кругах) – здесь и далее примеч. переводчика.

––––––––––––

Я понятия не имел, что означает моя фраза – в смысле куда она поведет рассказ, – но видел, что получилось неплохо. Я был в самом начале повествования, как и мой герой. Дверь приоткрылась, пусть самую чуточку. Я уже видел, что в заброшенном (недавно заброшенном?) офисном здании, где Грэм-Баннистер смотрит кино, есть просторный вестибюль с фонтаном, и на дне фонтана, помимо обычных монеток, лежат десятки наручных часов, в том числе очень дорогих. То ли время закончилось, то ли нежелательно стало замечать его ход. И когда я до этого дошел, дверь закрылась. Наверное, я совершенно правильно понял, что коллаж из Балларда, пусть самый искренний, не годится.

Следующие попытки включали космос, хотя скорее, надеюсь, в духе Альфреда Бестера или Сэмюэля Р. Дилэни. Я их не помню. Моя жена добродушно спародировала их все одной фразой: «Подрагивая зелеными ушами, Фимо соскользнул с агрегата». Сегодня это напоминает мне мои всегдашние мучения с именами для героев (в какой-то момент я всерьез подумывал брать их из каталога «ИКЕА»). Однако во всем, что я писал, фигурировал «агрегат» – какой-то не придуманный (мною), а потому безымянный элемент технологии. Однако я уже чувствовал, что даже если и узнаю каким-то образом название и назначение агрегата, то не стану сразу вываливать подробности на читателя. «Джавнакер соскользнул с квантового расщепителя вселенной, который не являлся в точности машиной времени» – плохой вариант.

И в этом, думаю, заключена большая часть обучения писательству. Мы должны учиться писать книги, но прежде в той или иной степени должны были научиться их читать. В начале писательского пути я ощущал себя вполне приличным читателем – по крайней мере, той литературы, которая мне особенно нравилась. Я убежден, что нас как писателей формирует не столько любовь к определенным авторам, сколько общий читательский опыт. Учась писать, мы учимся слышать собственное приобретенное чутье, основанное на удовольствии (или наоборот), которое получали от книг. Речь не о прямом подражании, скорее о личной микрокультуре.

Зная, как серьезно начинающие писатели воспринимают советы маститых коллег, я обычно стараюсь говорить лишь одно: если вы хотите научиться писать книги, старайтесь побольше читать. И все равно вы наверняка потратите кучу времени, соображая, как подступиться к попыткам, а потом еще больше на сами попытки. Я почти не помню, как учился водить машину, кроме упражнения на параллельную парковку. Обучение писательству – очень сходный процесс (только нет перепуганного инструктора на пассажирском сиденье, хотя в какой-то мере каждый из нас бывает одновременно водителем-новичком и этим самым инструктором).

В конце концов мне удалось написать некое подобие рассказа, и его опубликовали (правда, в очень скромном издании). Позже, после примерно десятка фальстартов, я написал еще несколько. Я начал встречаться с другими людьми, хотевшими стать фантастами, и обнаружил, что многие из них отыскали способ писать и находить читателей, не предполагающий оплаты. Вокруг фантастики давно образовался компостный слой фэнзинов в несколько поколений толщиной, этакий бумажный Интернет, в который можно было уйти с головой и, видимо, получать от этого уйму удовольствия. Однако, опробовав такой путь, я решил впредь его избегать.

Мои рассуждения строились примерно так: я пытаюсь найти свой писательский метод, и для процесса лучше, если я стану писать лишь то, что рассчитываю продать. (Впрочем, это не совет, поскольку некоторые писатели вполне успешно шли противоположным путем.)

Черта, которую я провел, не была границей между бесплатным и оплачиваемым трудом (собственно сумма значения не имела). Я выбрал более суровую дихотомию. Каждое написанное слово (или написанное, а затем вычеркнутое, что зачастую более важно) влияет на возможность или невозможность определенного события во внешнем мире. Либо мои слова на бумаге убедят человека, чья работа – отбирать тексты для публикации, купить мой рассказ, либо не убедят. Мне это представлялось волшебством и представляется до сих пор. Как будто правильные руны, начертанные на песке, материализуют пакет с продуктами. Когда вам один раз такое удалось, вы будете делать это не столько ради продуктов, сколько ради самого чуда.

Дверь в мир сочинительства стала открываться легче и регулярнее. В значительной мере дело просто за тем, чтобы набить руку, однако для меня очень важно было набивать руку именно на художественной литературе. Писательский зуд, подозреваю, легко утоляется сходными видами деятельности. Я никогда не отличался самодисциплиной, однако с неожиданной для меня твердостью следовал правилу: писать только художественное.

Вот почему собранные здесь тексты несколько меня смущают.

Они нарушают мое первое правило – это не художественные тексты. Что еще хуже, они и не нонфикшн, поскольку написаны за писательским столом (другого у меня нет) орудиями писательского ремесла – единственными, которыми я владею. Я не чувствую себя достаточным профессионалом в нонфикшн. Ощущение такое, будто мне заплатили за сольное исполнение на инструменте, лишь отдаленно напоминающем тот, на котором я умею играть.

Я не учился журналистике. Мысль о том, чтобы вести дневник, всегда меня смущала. Мысль о прямой, непроцеженной автобиографии смущает еще больше. К тому времени, когда ко мне стали обращаться с просьбой написать что-нибудь нехудожественное, мембрана вокруг писательского пространства уже истончилась, стала пористой. Мир проникал сквозь нее и (если повезет) трансформировался. В хороший рабочий день я наблюдал, как по большей части бессознательный процесс превращает воспринимаемую реальность в вымысел. Именно этого я желал, именно этим хотел зарабатывать на жизнь. Писать нонфикшн было все равно что втискивать это пространство еще один лишний стол.

И все же. Возможность побывать в новых местах, встретить интересных людей. Определенная свобода задавать вопросы. Все это для писателя чрезвычайно ценно. Коэффициент занятности того, что просачивается через мембрану, растет. Едешь в Токио, в Сингапур, в Мехико, в Дублин. И кто-то за это платит. Платит за то, чтобы ты ехал именно туда и задавал вопросы, и писательское пространство (незаметно для тебя самого) выигрывает.

Соблазн заставлял меня делать то, чего (как я втайне подозревал) делать не следовало. Результаты собраны здесь вместе с «беседами» – еще более проблематичной для меня формой, поскольку я считаю, что писатель должен писать, а не произносить речи. Однако к речам, как и к околожурналистским заданиям, прилагаются авиабилеты и гостиничные номера в городах, куда я сам вряд ли добрался бы. А сочиняя речи, иногда вдруг с удивлением узнаешь, что именно о чем-нибудь думаешь. Скажем, о мире вообще. Или о будущем. Или о невозможности полностью их постичь. Часто, составляя речи, я чувствовал еще большую неловкость, чем когда писал статьи, а потом, вернувшись в писательское пространство, обнаруживал, что пытался что-то себе сказать.

Учась писать книги, я кое-как смирился с фактом, что все обучение происходит в процессе. Синдром самозванца несколько поутих. Занимаясь нонфикшном, я по временам чувствую себя так, будто крашу стену зубной щеткой. Синдром принимается вопить в полную мощь. Может быть, люди сочтут, что следы от щетки на стене – сознательный прием. Может быть, нет. Писательство для меня – ни на что не похожая деятельность, неврологическая территория, измененное сознание. Нонфикшн – не совсем, хотя я постепенно смиряюсь с фактом, что обучился ему в процессе.

Итак, фрагменты в этой книге исполнены на африканском пианино для больших пальцев, то есть на инструменте, на котором я почти не умею играть.

Однако сочинены они на другом, безымянном, который мне еще предстоит увидеть.

----------------

Кстати, слова про то, что учиться писать — значит учиться слышать свое внутреннее чутье, которое выработано предыдущим чтением, полностью относятся и к переводу. Собственно все обучение переводу в этом и состоит + нужно научиться чувствовать разницу между языками, но это тоже берется преимущественно из чтения.

Как все уже, наверное, знают, сборник Нила Стивенсона в АСТ отложен "до лучших времен".

По этому грустному поводу я выложила у себя в жж несколько надерганных фраз из книги. Меня попросили продублировать его на фантлабе, но дублировать неинтересно. Как я поняла, больше всего моим френдам понравился фрагмент про поединок с Гибсоном. Здесь выложу этот отрывок целиком. Перевод Е. Гедж, я редактировала.

Кто победит? (юмор: 5 баллов)

Call me Black Cloud: Если вам придется вступить в поединок с Уильямом Гибсоном, то кто победит?

Нил: К чему досужие фантазии? Расскажу, как это было на самом деле.

Наша первая схватка произошла через пару лет после выхода «Лавины». Я тогда был в Ванкувере, раздавал автографы в книжном магазине. Гибсон подошел и протянул мне руку, будто желая поздороваться. Тут я вспомнил историю, слышанную когда-то от Брюса Стерлинга (мы в тот день еще поклялись друг другу, что будем сражаться с Гибсоном). Он рассказал, как однажды в проливе Хуан-де-Фука его танкер протаранил стелс-яхту Гибсона, так что того пришлось создавать заново в пробирке из ДНК. В процессе регенерации на руках у Гибсона появились выскакивающие карбонитовые стилеты. Мысль об этом вовремя промелькнула у меня в голове, и я схватил столик, чтобы отразить нападение. Тщетно! Острые лезвия прошли сквозь дерево, но я уже выхватил из-за спины верный меч вакидзаси и занес его над головою врага. Гибсон отразил атаку выбросом Силы, вывихнув мне запястье. Столик упал на электрообогреватель, и в мгновенье ока все вспыхнуло. Люди кинулись к выходу, а мы продолжили битву среди пылающих стеллажей. Благодаря отработанному приему «Летящее облако» (с которым в защите не сравнится даже излюбленный Гибсоном стиль Богомола) – я почти одержал верх, но противник вдруг исчез в клубе дыма, и мне пришлось бежать из догорающего здания. Улица была уже заполнена его пособниками в черных костюмах, однако я не растерялся: взмыл в воздух тучей саранчи и навсегда покинул город.

Во второй раз мы сразились, когда Гибсон заезжал к нам в Сиэтл во время своего промо-тура в поддержку «Идору». Раздав автографы местным читателям, он налетел на мой район и безжалостно опустошил его. Я ничего это не видел, поскольку седьмые сутки пребывал в глубоком трансе. Представ мне в виде галлюцинации, Гибсон торжествовал и глумился. Он оставил сообщение у меня на мобильном. Облачившись в черное, я тут же понесся в Вашингтонский университет, где перед собравшейся в Кейн-холле публикой он читал свой роман. Нейтрализуя по пути снайперов, я взлетел на крышу, плазменным резаком проделал в ней брешь и с десятиметровой высоты ринулся на сцену. Однако противник знал мои приемы наизусть – не зря же мы когда-то вместе учились в одном восточном монастыре! Он увернулся, а я обрушился на кафедру, и та разлетелась в щепки. Через долю секунды я уже стоял в позе Горного тигра, держа в руках зазубренную дубовую доску, а Гибсон в то время размахивал над головой беспроводным микрофоном. Бой шел по знакомому сценарию, и, чтобы сдвинуться с мертвой точки, мы перешли на более высокий – энергетический – уровень. В конце концов от заклинания Алого лотоса третьего уровня обрушилась крыша и погибли восемьсот человек. Впрочем, то были обычные простолюдины – что их жалеть!

Наша третья битва произошла у Арки Мира на канадско-американской границе между Сиэтлом и Ванкувером. Надо сказать, что к тому времени Гибсону уже порядком наскучил кочевой образ жизни с изнуряющими тренировками в боевых искусствах. Он мечтал целыми днями сидеть в саду и писать романы кисточкой на рисовой бумаге. Однако прежде Гибсон счел делом чести сразиться со мной в последний раз. Стоит ли говорить, что от Арки Мира не осталось и следа. Вскоре моя правая рука уже болталась бессильно, не в силах держать меч. Могучим пси-бластом я сдвинул толстый слой земли, и перед глазами блеснул металлический предмет, который по виду мог вполне быть творением промышленного дизайнера. Так и есть! Нитровиридиновое устройство, зарытое Брюсом Стерлингом! Взрыв не задел нас – мы опередили его, отлетев на безопасное расстояние. Земная кора треснула, от территории Канады откололся приличный кусок земли – сегодня его называют островом Ванкувер. Так закончилось наше с Гибсоном третье и последнее сражение. А к тому времени мы оба проштудировали такое количество древних пророчеств, что независимо пришли к выводу: мнимый интерес Стерлинга к промышленному дизайну служит лишь прикрытием для производства сверхмощного оружия. И тогда мы дали друг другу клятву сражаться против Стерлинга. Правда, пока мы не сумели отыскать его стальное, мигающее светодиодами логово, так как мне надо было к зубному, а Гибсону – на писательскую конференцию. За дальнейшим развитием событий следите на сайте «Слэшдот».

цитата

ВСТРЕЧА УЧАСТНИКОВ И ГОСТЕЙ ШКОЛЫ ПЕРЕВОДА 20 СЕНТЯБРЯ

Дорогие друзья!

Мы ждем всех желающих 20 сентября в 16.00 в Российском новом университете (РосНОУ), Москва, ул. Радио, д. 22, аудитория 323, на третьем этаже.

Как добраться: http://www.rosnou.ru/way/

Вход свободный, на проходной сказать: на встречу со Школой перевода.

В.Баканов расскажет о Школе, переводчики почитают вслух из уже сданных, но неизданных книг. М. Лахути обещала почитать из «Дживса и свадебных колоколов», М. Десятова – из «Не считая собаки» Уиллис, М.Клеветенко – из «Фладда» Мантел.

Если не будет слишком много народу (думаю, не будет), я проведу совсем маленький блиц-семинар по переводу.

А дальше можно будет задавать вопросы и просто общаться.

В разное время я спорила с редакторами как переводчик и с переводчиками как редактор, и постепенно у меня сложилась такая картина: переводчик – новатор, редактор – консерватор. То есть, разумеется, это помимо всего остального, но есть и вот эта сторона: переводчик, решая свои задачи, экспериментирует с языком, редактор смотрит на это дело и половину выкидывает, заменяя чем-нибудь нейтральным, причем, как правило, бывает прав.

Чаще всего переводчика тянет на эксперименты, когда он сталкивается с принципиально неразрешимой задачей. Ну а редактор на это, ясное дело, говорит: «Г-голубчик, это же п-проблема Бен Б-бецалеля. К-калиостро же доказал, что она н-не имеет р-решения». И вымарывает все.

Одна из таких принципиально неразрешимых задач: передача в переводе английской речи русских персонажей. Ну вот хоть в REAMDE: Иванов и Соколов говорят по-английски с очень характерными ошибками русских, Соколов лучше, Иванов хуже. Правильный известный метод – не пытаться этого передать, просто заставить героев говорить простыми фразами с самой простой грамматикой. Собственно, так мы с соавтором и поступили, передавая речь Соколова. А вот Иванов до того колоритный, там такой контраст смешного и страшного, что хотелось как-то это передать, и мы придумали некоторый прием, который нам ужасно нравился, но, видимо, не понравился редакции, и его убрали. Насколько я понимаю, читатель ничего особенно не потерял, но для тех, кто интересуется переводческим процессом, я все-таки покажу наш эксперимент. Поскольку отрывки содержат спойлеры и ненормативную лексику, я приведу их скрытым текстом.

В общем, видимо, надо признать, что задача и впрямь неразрешимая.

Хотя если бы нам сказали, "что вы за фигню придумали, исправляйте", мы сами, может быть исправили бы чуточку лучше, чем сейчас в окончательном варианте. Но о том, чтобы переводчикам показывали правку, я уже и мечтать перестала -- видимо, технологический процесс этого не предусматривает.

Но ведь никто из читавших не заметил странности, что Иванов просит у Зулы извинений за слово "развел"? Значит, по большому счету, все пустяки.