FantLab ru

Юкио Мисима «Золотой храм»

Рейтинг
Средняя оценка:
8.41
Голосов:
191
Моя оценка:
-

подробнее

Золотой храм

金閣寺 / Kinkakuji

Роман, год

Жанрово-тематический классификатор:
Всего проголосовало: 23
Аннотация:

После смерти отца Мидзогути поступает в школу при буддийской академии Риндзай, где находится легендарный Золотой Храм, один из самых выдающихся архитектурных памятников Киото. Постепенно Храм занимает всё больше места в мыслях Мидзогути, становясь настоящим идеалом Прекрасного для юноши.

Входит в:


Номинации на премии:


номинант
Литературная премия имени Номы / Noma Bungei Shō (野間文芸賞), 1957 // Noma Literary Prize

Экранизации:

«Пламя» / «Enjô» 1958, Япония, реж: Кон Итикава

«Золотой храм» / «金閣寺 / Kinkakuji» 1976, Япония, реж: Ёити Такабаяси




Золотой храм
1993 г.
Юкио Мисима. Избранное
1996 г.
Золотой храм. Исповедь маски
1999 г.
Золотой Храм
2001 г.
Золотой храм
2002 г.
Золотой храм
2004 г.
Смерть в середине лета
2004 г.
Золотой Храм
2007 г.
Золотой Храм
2009 г.
Золотой Храм
2010 г.
Золотой Храм
2016 г.
Золотой храм
2016 г.
Малое собрание сочинений
2017 г.

Периодика:

Иностранная литература 1989`5
1989 г.





Доступность в электронном виде:

 


Отзывы читателей

Рейтинг отзыва



Сортировка: по дате | по рейтингу | по оценке
–  [  15  ]  +

Ссылка на сообщение ,

Начать свой отзыв хочу с древнего восточного изречения:

Встретишь Будду – убей Будду, встретишь патриарха – убей патриарха, встретишь святого – убей святого, встретишь отца и мать – убей отца и мать, встретишь родича – убей и родича. Лишь тогда достигнешь ты просветления и избавления от бренности бытия.

Как ни какое другое, это утверждение соответствует творчеству Великого Юкио Мимисы, воспевателя Прекрасного, Красоты, Очарования и Смерти. Да, именно Смерть, согласно философии Мисимы, делает Прекрасное ещё более необычным, волнующим и завораживающим. Потрясающая психологическая драма!!

Автор заинтересовался реальным фактом сожжения Золотого Храма Кинкакудзи монахом-послушником в 50-ом году прошлого века. Это событие очень потрясло писателя, весьма эмоционального и противоречивого. история, вернее, притча Мисимы берёт своё начало с детства Мидзогути — главного героя произведения. С самого раннего возраста отец прививал ему любовь к Прекрасному, водил его в Золотой Храм. Со временем, Мидзогути почувствовал истинную суть Красоты, ему открылось Откровение. В этом персонаже мы узнаём самого Мисиму, ведь образ списан именно с него.

Окружают Мидзогути разные люди. Это святой отец, с которым герой постоянно конфликтует, пытаясь скрыть свою любовь к нему. Лучший друг — Цурукава, воплощение Света, Добра, Ангел, ведущий Мидзогути по светлому пути. Однако добро в книге представленно очень слабым, незащищённым: Цурукава погибает. В противоположность ему мы ставим Касиваги, этакого Змея-Искусителя, который старается вовлечь Мидзогути в бренный мир пошлости, похоти, человеческих грязных желаний. Он приучает нашего героя к святотатству, сводит его с девушками, убеждает прогуливать занятия. Этот парень тоже калека — у него кривые ноги, но подвешенный язык, в отличие от заикающегося Мидзогути, и просто сатанинские идеи. Он — воплощение дьявола.

Попадая в мир людских страстей, запутавшись в людях и самом себе, пережив смерть отца, лучшего друга и неудачи в личной жизни, Мидзогути находит успокоение в созерцании Храма, который всячески препятствует его прочим помыслам. чтобы Мидзогути ни делал — всегда перед глазами этот Кинкакудзи...

Одиночество, тоска, разочарование в окружающем мире — всё это выливается в наваждение, в навязчивые мысли о сожжении самого себя вместе с Храмом. Этот греховнейший поступок, как считает Мидзогути, освободит его от пут Прекрасного, от бремени, не позволяющим жить как все люди.

Кроме того, Мидзогути уверен, что только уничтожив Храм, навеки сделает его Прекраснейшим творением человека, он сольётся в едином пламени с Красотой, сойдётся в экстазе и вырвется на свободу...

Это он и делает в конце книги, но, сидя под деревом, закуривая сигарету и произнося: «Ещё поживём», герой окончательно разрушает свою душу. Перед нами уже не тот юноша, за душевными муками которого мы наблюдали...

Большой внимание Мисима уделяет эротике. Но здесь нет никакой пошлости, совсем наоборот: эротика в интерпретации автора — нечто возвышенное, утончённое, неразрывно связанное со Смертью. Недаром Мидзогути дважды посещает проститутку Марико: он ищет воплощение своего представления об этом акте возвышенных чувств. какого же его разочарование, когда он обнаруживает ужасающий факт: миром людей правят низменные чувства, желания, похоть. Людей интересует еда, секс, жилище, роскошь. Как бы душа не стремилась к Прекрасному, «тупые внутренние органы всё время желают есть». Телесная оболочка — всего лишь путы, оковы, сдерживающие порывы души...

Замечательная проза, утончённая, проникновенная... Её надо прочувствовать, понять, ведь это-знаковое произведение Мисимы, в котором он впервые заявил о своих идеях.

P.S. спустя несколько лет после написания Храма, Мисима делает себе Харакири (сепуко). Этот акт — отвержение от мира, не способного его воспринять. Подобно Мидзогути, своему герою, Мисима уничтожает себя. Разница лишь в том, что Храм Кинкакудзи отстроили заново, воссоздали его первоначальный вид, но вот человека уже не вернёшь... Нам остаётся лишь наслаждаться его многочисленными шедеврами...

Оценка: 10
–  [  11  ]  +

Ссылка на сообщение ,

Вот его не тянули же за язык, когда устами одного из персонажей было сказано:

- «Зрелище страданий и крови, предсмертные стоны ближнего учат человека смирению, делают его душу тоньше, светлее и мягче».

Означает ли это, что если бы читателям своими глазами довелось увидеть, как господин Мисима вспарывает себе живот, а затем лишается головы, в которой роились такие вот мысли, то их души тоже стали бы тоньше, светлее и мягче?

В общем, давненько мне не попадала в руки книга, высказанные в которой идеи вызывали бы столь резкое с моей стороны отторжение и неприятие. Неимоверно пакостные мысли выражены в ней на редкость изящно, изречения, под которыми с радостью подписался бы Калигула, подаются как образчик утонченных философских суждений, а отрицание Прекрасного, призыв втоптать Прекрасное в грязь, любование святотатством, преклонение перед Злом вроде бы свидетельствуют о глубочайшем знании человеческой психологии...

На самом деле, единственным человеком, в психологии которого Мисима разбирался, был он сам. И внутри человека, которому лишь чудом не вручили Нобелевскую премию, внутри супермена, внутри самурая и эстета...

... была самая обыкновенная пустота...

...было ощущение собственного ничтожества...

... было понимание того, что умение складно составлять предложения из слов таким образом, чтобы ротозеи приняли сей продукт за явление нового Ницше, не способно придать жизни хоть какой-то смысл.

И потому Мисима искал смысл в смерти. В отрицании того, что принято называть общечеловеческими ценностями:

«Нет различия меж чувством наиблагороднейшим и наиподлейшим, эффект их один и тот же, и даже желание убить неотличимо от глубочайшего сострадания».

Тем более, что «вечное существование Прекрасного заслоняет и отравляет нашу жизнь», а потому не лучше ли любоваться еще теплыми человеческими внутренностями, не лучше ли вывернуть человека наизнанку...

Это и впрямь шедевр. Концентрированное выражение того Зла, которому поклонился человек в XX веке. Просто одни встали на службу Зла с оружием в руках, а другие поднесли в дар оному свой писательский гений...

Оценка: 10
–  [  7  ]  +

Ссылка на сообщение ,

Этот роман-интроспекция продолжает тему исследования ‘отверженных’, так близкую самокопателю Мисиме. ‘Золотой Храм’ в высоком смысле психоаналитичен; здесь в исповедальной манере открываются тяготеющие к парадоксальному живые человеческие страсти.

Зачинает их взаимообмен сильнейший мотив изоляции от прекрасного – сперва сам нарратор, отсечённый своим физическим экстерьером от тепла человеческого диалога, взаимопознавания, а затем — отделенный до времени от героя хребтами гор киотский храм Кинкакудзи. С приближением рассказчика к храму, впрочем, сближения между ними не намечается. Сперва этому препятствует абстрактное идеалистическое видение; малодушный персонаж Мисимы боится размолвки умопредставимых фантазий с настоящей святыней. Это опасение тиранит разум Мидзогути не напрасно, и всё-таки он со временем влюбляется и в реальное здание нелепого смешения стилей – может, оттого, что неоднозначно сложен и сам? Красота становится для Мидзогути ребром совокупно лучшего, нарождённого человечеством, а сам Храм – центром притяжения страсти, и, одновременно – тем найденным прибежищем Отчужденного, о котором немало сказано в искусстве. Однако эта специфическая форма любви требует пояснения – так как переходит в маниакальную конфигурацию страсти.

Многими рецензентами сказано о слепом поклонении злу, но, я думаю, гнилостные поступки и обсессивная тяга к насилию Мидзогути обуславливается в большей степени драматизмом, сопровождающем акты предательства, вандализма и саморазрушения, нежели самой нравственной ценностью поступка. Мы встречаем это явление и у детей, проживающих в своих мыслях смерть и реакцию на нее близких, когда сталкиваются с притеснениями (что блестяще описал Марк Твен в своем цикле об оптимисте Томе Сойере). И у подростка Мидзогути это чувство лишь несколько форсировано. Не секрет, что и над самим Мисимой от детства и до самой смерти довлели танатические фантазии. А один из ударных рычагов инкреций порывов к смерти гнездится в японской культуре, пронизанной рекуррентными (и экстремальными) выбросами эмоций – при всей внешней ‘гладкости’ этноса. Об этом писал Юдзиро Накамура в своем ‘Зло и Грех в Японской Культуре’, а профессор Института восточных культур Александр Мещеряков разбирал в ‘Упразднение тела' древние ритуалы синдзю, прославленные в ранней японской драматургии. И разве может быть по-другому в среде конгломеративного коллективизма, среде, где не поощряется публичное выражение эмоций?

Спойлер (раскрытие сюжета) (кликните по нему, чтобы увидеть)
‘Я буквально пьянел от одной мысли, что единый пламень может уничтожить нас обоих. Общность ниспосланного на нас проклятия, общность трагической, огненной судьбы давали мне возможность жить с Храмом в одном измерении. Пусть мое тело уродливо и хрупко, но оно из того же воспламенимого углерода, что и твердая плоть Золотого Храма.

Когда в ноябре сорок четвертого американские «Б-29» начали бомбить Токио, мы в Киото тоже со дня на день ожидали налета. Это стало моей тайной мечтой — увидеть, как полыхает весь город, охваченный пожаром. Киото слишком долго хранил в неприкосновенности древние свои сокровища, все эти бесчисленные храмы и святилища забыли об огне и пепле, некогда являвшихся частью их бытия. Вспоминая, как мятеж Онин сровнял город с землей, я думал: зря Киото столько веков избегал пожаров войны, тем самым он утратил долю своей неповторимой красоты.’

В этой секции отражено чувство ‘прекрасного’ по Мидзогути: истинно прекрасное особенно ценно тем, что рискует исчезнуть. Многих ли взволновывают мёртвые тракты космоса, или абиотическое чудо – насыщенная водой, наша живая планета – в сопоставлении с руинами ушедших цивилизаций (хотя, я только за такой антропоцентрический эгоизм)? Хрупкость, конечно, ограняет предмет особой, дополнительной ценностью. Что, если храм уничтожат? Да ведь от него только и останется, что романтически приукрашенные воспоминания таких людей, как Мидзогути! Поль Валери говорил, что ‘…человек сложнее, бесконечно сложнее, чем его мысль.’; но не сложнее ли при этом непосредственно самого творения человеческих рук — мысль, идея творения? Мысль, что в концептуальном виде часто оказывается бесконечно совершеннее реального воплощения Вещи?..

Но только этим тяга к уродству Мидзогути не исчерпывается – он просто не находит возможным для себя жить облагороженным нимбом красоты. Мидзогути непригляден внешне; духовных сил и мужества у него также нет (по иронии, нет их и на то, чтобы восстать против такого упадочного мировоззрения). Но он, как и любой иной, хочет, чтобы и его поступки носили ценность – пусть и ценность расщепительных античастиц.

Касиваги рисуется горнилом порока своего ‘товарища’. Тогда как дефекты Мидзогути не слишком выпуклы – имея, однако, для носителя значительный вес, то в случае Касиваги мир вообще смыкается на собственном уродстве – и если не сам, то принуждается к тому хромым калекой. Уродство – операционная панель реальности Касиваги; так, во всяком случае, он его со смехом презентует. Но действительно смешное вот в чём: только грамотная подача сглаживает щербины брака, делая объект жизнеспособным совсем не благодаря дефекту, но – вопреки ему. Касиваги, застрявший на своем повреждении мизантроп, себе в этом не признается; тут бы Мидзогути и проявить себя – но, как и всегда, он уклоняется от схватки. А затем умирает Цурукава – и для Мидзогути эта смерть уже в одном только развитии личности не предвещает хорошего.

Впрочем, не следует хулить на одного лишь Касиваги; за абсорбирование Мидзогути тёмного и безнравственного он в ответе самое большее наполовину, лишь подталкивая свою заикающуюся марионетку. Женщины же, пострадавшие от манипуляций Касиваги, вообще должны быть лишены сочувствия; они-то ведь в равной же степени были куплены его психодромной харизмой.

Мидзогути вынужден кривляться во флагманском спектакле – своей жизни; он не может открыть болезненную трансформацию своего разума, а потому едва ли может быть хоть с кем-нибудь искренним. Почти каждая стена диалога сопровождается ‘закадровыми’ комментариями Мидзогути, поясняющими, например, обратную трактовку его слов собеседником. Но ещё раз: что же всё-таки толкнуло его на святотатство? Это и диссонация высокодуховного маяка-храма с реальной жизнью и людьми (включая самого Мидзогути, источенного дефектами); ведь неслучайно единение в смерти с храмом приводит его в такой трепет. Это и ревность к прекрасному, избегнувшему Мидзогути. И это – драматичность смерти: фигурного зенита-просверка долгоиграющей молельни.

Спойлер (раскрытие сюжета) (кликните по нему, чтобы увидеть)
Форменной же причиной, вероятно, сказывается прогрессирующая шизофрения – ведь роман, по своей сути, является аранжировкой реального акта вредительства Хаяси Йокана. Мисима был крайне упорен в разведывании информации о случае, и, в частности, добился посещения Йокана в тюрьме, отчего книга предельно сокращает дистанцию меж художественным вымыслом и случившимся поджогом.

‘Храм’ стал континуумом неизмеримости отдельно взятого человека. В этом великая ценность и одновременно ‘первородный грех’ романа, зацикленного на бесконечно сложном, но закрепощенном одной (компонентно сложенной) гиперидеей персонаже. До сих пор не понимаю столь пристального читательского внимания к этому труду японца – потребовавшего от него, несомненно, гения, но, по-моему, не заслуживающего статуса центрального романа. Оглядываясь на опереточную смерть писателя, роман приобретает тревожную пре-автобиографичность – ведь нарцисс-триумфатор Мисима, подобно своему герою, безжалостно уничтожил ‘золотой храм’ своего тела и сознания, проиграв битву с интенциями к суициду.

Оценка: 7
–  [  7  ]  +

Ссылка на сообщение ,

Роман основан на реальном событии — действительно, в 1950-м буддийский послушник сжёг храм Кинкаку-дзи, самый знаменитый в Киото. Мисима лишь сместил дату на начало корейской войны, ну, и, конечно, создал заново некоего Мидзогути — этого самого поджигателя.

На мой взгляд, «Золотой храм» — не столько художественное произведение, сколько трактат о дзэн-буддизме и несколько своеобразном просветлении, достигнутом Мидзогути. Почти всё действие происходит в буддийском храме, почти все персонажи — послушники, монахи и наставники. Всё происходящее имеет двойное объяснение — и как обычные жизненные события, и как вехи на Пути к Сатори.

Как сказано в учебнике по дзэн-буддизму: «Если вы думаете, что понимаете Дзэн, то вы ничего не поняли, а если думаете, что ничего не понимаете — то вы постигли Дзэн». Я понимаю дзэн, и думайте, что хотите.

Собственно, вся книга — сборник переиначенных, замаскированных коанов и их толкование. Озвучивается только коан о Нансэне, убившем кошку, остальные просто разбросаны в тексте в виде историй (например, известный коан о собаке — в том псе, что водил Мидзогути по Киото и вывел к Учителю). И также Мисима добавляет свою многократно уже описанную в ранних книгах мысль, что красота — страшная сила, развращающая тех, кто её поклоняется.

Один старый мастер сказал: «Обычный человек смотрит на море, горы, небо и видит, что это просто море, горы и небо. Послушник, начавший изучать Дзэн, смотрит на море, горы, небо и видит, что это не просто море, не просто горы и небо, а нечто иное. А мастер, постигший Дзэн, смотрит на море, горы, небо и видит просто море, горы и небо.» «Золотой храм» можно читать, как просто книгу о Японии сороковых, как рассказ о пареньке, спалившем прекрасный храм, о мыслях, которые привели его к этой идее (Деянию, как он сам его называет). А можно читать, как многослойную притчу о том, что пробуждение может принять и такую форму, выразиться в таком вот поступке. А ещё можно читать, как страшное пророчество о пути Кимитакэ Хираока, завершившимся 25 ноября 1970 его собственным «поджогом храма».

Оценка: 10
–  [  7  ]  +

Ссылка на сообщение ,

Разбавлю немного разлитое в изобилии славословие в предыдущих отзывах для полноты, так сказать, картины. Обладает ли этот роман художественной ценностью? Несомненно. Понравился ли он мне – точно нет. Не очень люблю читать (как и фильмы смотреть) про психически больных людей. Это не та легкая тень безумия, присущая большинству. Это, что называется, клинический случай. Неизлечимый, паталогический и беспросветный.

Сам текст очень хорош. Природа, история, меткие наблюдения о быте японских монахов – описания всего этого выше всяких похвал. И даже способ описать душевное состояние героя (в стиле «достоевский-лайт») вызывают… если не восхищение, то уважение точно. Но есть два важных отличия: у того же Ф.М., например, в препарировании всегда виден сам патологоанатом (то бишь, автор) и второе — после некоего катарсиса, переживаемого героями, виден хотя бы свет в конце туннеля (в том или ином виде).

Здесь же отстраненная манера повествования (безусловно, одна из главных фишек стиля письма практически всех японских писателей) меня изрядно раздражала. Даже не могу объяснить почему. Наверное, потому, что большая часть всего, что написал Мисима (несомненно, очень талантливый, оригинальный, самобытный и в каком-то смысле действительно сумевший отразить в своем творчестве многочисленных «тараканов» в головах японцев после унизительного поражения в войне) – это способ самому не сойти с ума и не покончить раньше времени жизнь самоубийством. До сорока пяти лет он как-то «продержался», что, наверное, по его собственным меркам, тоже неплохо. Непонятно только, почему читатель его произведений (а «Золотой храм» в каком-то смысле их квинтэссенция) должен раз за разом погружаться в пучины этого авторского безумия. Совершенно не представляю себе, что «позитивного» (окромя знакомства с творчеством писателя) можно вынести из этого произведения. В любом смысле.

С моей точки зрения для понимания японской «философии смерти» куда полезней для здоровья читать Акутагаву или Кобо Абэ (Мураками, кстати, тоже пойдет).

Оценка: 5
–  [  5  ]  +

Ссылка на сообщение ,

Если хотите понять , что за зверь такой хорошая японская литература,не надо читать Х.Мураками.Прочтите Мисиму-здесь есть все и философия,и красота,и отношение к жизни и смерти.Слог выше всяких похвал.Но чтение «Золотого храма» требует определенных усилий и не терпит суеты.Но если пойдет-«пробирает» круче любого хоррора.

Оценка: 10


Написать отзыв:
Писать отзывы могут только зарегистрированные посетители!Регистрация




⇑ Наверх