Оригинал прикреплен
Представленный рассказ — не просто эффектная готическая история, а важная веха в литературе ужасов, открывающая нам Августа Дерлета (1909–1971) в самом начале его пути. Дерлет — фигура для жанра знаковая и неоднозначная. В историю он вошел прежде всего как ученик, друг, а после смерти — главный популяризатор и наследник дела Г. Ф. Лавкрафта. Именно Дерлет вместе с Дональдом Уондри основал легендарное издательство Arkham House, чтобы спасти рассказы Лавкрафта от забвения, и он же ввел в обиход термин «Мифы Ктулху», систематизировав разрозненные наработки учителя (за что впоследствии подвергался критике, но факт остается фактом). При этом сам Дерлет был невероятно плодовитым автором: за жизнь он опубликовал более 150 книг и тысячи рассказов в самых разных жанрах — от региональной прозы о родном Висконсине до детективов .
И вот здесь кроется главный удивительный факт: «Гроб Лиссы» был написан в 1926 году, когда Дерлету было всего 17 лет. В том же году он продал свой первый рассказ («Гроб Лиссы») в журнал Weird Tales и начал ту самую знаковую переписку с Лавкрафтом. Этот рассказ, таким образом, стоит у истоков всего. В нем уже видна недюжинная способность юного автора создавать гнетущую атмосферу безысходности и мастерски передавать физиологический ужас — те самые качества, которые позже сделают его имя неотделимым от истории американской литературы ужасов. Читая «Гроб Лиссы», вы видите не мэтра, а семнадцатилетнего вундеркинда, который только нащупывает свою дорогу в большой литературе, но делает это на удивление уверенно и зрело.
Август В. Дерлет
1926
Когда огласили вердикт, я пришёл в глубочайший ужас; на меня опускался чёрный плащ ночи, поглощая весь земной свет, ибо знал я: жить мне осталось недолго. Я не мог промолвить ни слова, ошеломлённый, раздавленный приговором. Когда меня подняли и повели на выход, освобождая место новому несчастному, судьи в чёрных мантиях плыли пред моими глазами. Снаружи уже воцарилась ночь, и оттого я лишь сильнее пал духом. В мертвящей пелене мрака я не мог различить ни луча надежды. Обречён! Я был обречён мучительно умирать от медленной пытки железным гробом! Последние слова инквизиторов глухо отдавались в закоулках оцепеневшего разума.
Со временем первое потрясение ушло, и я постепенно осознал, где нахожусь. Тюремщики вели меня по длинному, полутёмному коридору. В конце робко мерцало несколько свечей в настенных держателях. Спустя мгновение я уже стоял перед тяжёлой металлической дверью пыточной камеры. Ржавые петли заскрипели, и в зыбком свете свечей на ужасном гробу посреди камеры заплясали зловещие тени. От этого зрелища меня захлестнула новая волна ужаса, я неистово возжелал вырваться на свободу. Однако конвоиры быстро подавили жалкие попытки к сопротивлению, ибо сила их намного превосходила мою. Меня грубо швырнули в орудие пытки, с которого уже была снята крышка. Внезапно я ударился головой обо что-то твёрдое и потерял сознание.
С этого мгновения помню всё смутно. Когда очнулся, взгляд мой не встретил ничего, кроме стигийского мрака. Первое время я лежал смирно, призывая на помощь все органы чувств, но, как ни старался, не сумел рассмотреть ничего в этой кромешной тьме. Она бурлила и закручивалась у меня пред глазами, подобно водовороту, и я часто зажмуривался, ища облегчения в темноте неподвижной. Затем внезапно пришла мысль пошевелить руками, но едва я попытался, как плечи пронзила острая боль. Наверное, причиной тому были стальные зажимы, о которых так часто рассказывали очевидцы казней. Стоило осознать, что мне мешало, как память о недавних событиях обрушилась на меня, подобно огромной океанской волне и смыла все остатки мыслей, которые я пытался собрать, оставив только страх, леденящий ужас, отчаяние. За пониманием, где нахожусь, пришла мысль о неминуемой смерти. Я в чудовищном железном гробу Лиссы, откуда ещё никто не выбирался живым! Дыхание зачастило, на лбу выступили градины холодного пота. Я неистовствовал, кричал во гневе, изрыгал страшные проклятия, клялся отомстить Торквемаде, великому инквизитору. Однако силы мои вскоре иссякли, так что я в изнеможении обмяк.
Возбуждение схлынуло, я тихо лежал, размышляя о своей безвременной кончине. Тщетно напрягал слух, пытаясь уловить хоть какие-то звуки. Вначале слышал только шум своего неровного дыхания, но затем к нему присоединилось что-то иное. Очень тихий шелест, почти неразличимый. Я вслушался, пытаясь определить источник. Звук то затихал, то возникал вновь. Потом наступила тишина, и вдруг правую ладонь обожгла боль. Попытался притянуть руку к телу, но с каждым движением плечо болело всё сильнее. Из груди вырвался громкий стон. Мои руки были продеты в отверстия по бокам гроба и прикованы к каменному полу… чтобы их глодали крысы!
Я вскрикивал снова и снова, но каждым воплем всё острее сознавал полное своё бессилие. Здесь, глубоко под землёй меня никто не услышит, а если и услышит, не освободит. Обессиленный, я со вздохом вновь откинулся на своё твёрдое ложе. Крысы исчезли: сбежали, надобно полагать, испугавшись моих истошных воплей. Впрочем, я с горечью понимал, что они в любую минуту могут воротиться. Прикрыл глаза и начал беззвучно шептать молитву, но был грубо прерван.
Ушей моих достиг новый звук, таивший в себе куда больше опасностей и ужасов, нежели всё слышанное прежде. Лёгкий, еле заметный, но этот звук был: скрип, пусть медленный и не постоянный, но снова ввергнувший меня в пучину страха, ибо понял я, что он означает. То неумолимо опускалась тяжёлая крышка гроба. Близилась самая ужасная часть уготованной мне пытки. Я приподнял голову, проверяя, сумею ли уже коснуться крышки. Не сумел, только в плоть впились стальные зажимы, и, стремясь уменьшить боль в плечах, я вернулся в прежнее положение. Крышка пока была далеко, мне подарили несколько часов отсрочки.
Пред неминуемостью смерти распахнула врата память. Я думал о моей любимой, о наших невинных детях и безутешно рыдал. Снова и снова прокручивал свою жизнь от самого начала моего жалкого существования до этой жуткой минуты. Постепенно всхлипы мои утихли, я обратился за помощью к Богу.
В течение оборота песочных часов я лежал недвижимо, шевеля губами в молитве. Затем пришло осознание, что крышка, должно быть, близко. Наученный горьким опытом, я больше не пытался дотянуться до неё головою, но прибегнул к другому способу определить, где она. Собрал остатки немощных своих сил и выдохнул со всей мочи. Лица тотчас коснулось слабое дуновение — воздух отразился от крышки. Обнаружив, сколь близко она ко мне подобралась, я попытался было совладать с нараставшим приступом леденящей тревоги, но едва я успел его унять, как руки жгучей болью возвестили о возвращении крыс, да ещё и во множестве. Сколько бы я ни пытался отпугнуть их криками, всё тщетно: набросились, как и прежде.
Одновременно с этими ужасными событиями подкатила непереносимая тошнота. Воздух сделался настолько зловонным, что я задыхался от его мерзкого яда. На лбу опять крупными каплями выступил хладный пот. Последние силы покинули меня, не осталось даже на рыдания, да и дышать, по мере того как опускалась крышка, делалось всё труднее. Распалённое воображение рисовало предо мною жуткие картины. Мне казалось, что рядом стоит сам Торквемада и смеётся над моей жалкой судьбою, чудилось, как радостно скалится Сатана, в алчном нетерпении поджидающий мою душу. Были и другие отвратительные физиономии, что со злой ухмылкой глядели на мои страдания из мрака. Я стискивал веки, но не мог изгнать эти треклятые виде́ния. Мучители разрастались, обретая чудовищные размеры, лица уродливо искажались, придавая им сходство с гаргульями, но постепенно всё слилось в одну гротескную массу, в которой я уже не мог выделить кого-то отдельно, и унеслось потоком вскипевшего мрака.
Я уже ощущал крышку: вначале еле-еле, ибо опускалась она медленно, но со временем давление стало болезненным. В последнем, отчаянном порыве я закричал, заметался, извергая страшные проклятия, пока вновь не выбился из сил и пот не покатился по щекам крупными каплями. Меж тем давление крышки становилось всё явственнее, воздух — ядовитее, крысиные укусы — настойчивее, а боль в плечах — мучительней, и каждое новое движение отдавалось во мне новой агонией, так что, в конце концов, я провалился в беспамятство.
***
Почему я здесь? Разве я не был в железном гробу? Я умер и воскрес?
Солнце, проходя сквозь толстые прутья оконной решётки, бросает на каменный пол узницы длинные полосы света и плетёт кружево причудливых теней. Одежда на мне изорвана, перепачкана. На правой руке не хватает трёх пальцев, на левой — полутора.
Почему мне подают еду на длинном шесте? Почему никогда не открывают дверь? Почему мой тюремщик всякий раз осыпает меня грязными ругательствами? Что всё это значит? Чем я заслужил такие невыносимые, скотские слова? И главное: почему средь них чаще всех повторяется то, которого я заслуживаю меньше всего?
Почему меня называют дурачком?
Как слышу это слово, вновь накатывает та же чудовищная тошнота, что и в гробу Лиссы. Снова кричу в ужасе от воспоминаний, которые накрывают меня, подобно неодолимым океанским волнам. И когда мои вопли эхом разлетаются по коридору, из других камер слышны ответные крики — а мой тюремщик, хохоча, осыпает меня грязной бранью.
[1] Вопреки распространённому предположению, отражённому в некоторых читательских отзывах, гроб Лиссы не является литературным вымыслом Августа Дерлета и тем более не тождественен «нюрнбергской деве». Это исторически засвидетельствованное орудие казни, применявшееся на территории Европы.
Суть конструкции: осуждённого помещали в железный саркофаг; тяжёлая крышка опускалась настолько медленно, что движение было почти незаметно для глаза. Смерть наступала не потому, что человека мгновенно расплющивало, а от многодневного, неуклонно нарастающего давления в полной темноте и нередко в соседстве с голодными крысами, проникавшими в зазор саркофага. В английских источниках этот метод последовательно именуется “killing by inches” (казнь дюйм за дюймом).
Лисса (Λύσσα — «ярость», «бешенство») в древнегреческой мифологии — божество, олицетворяющее безумие, исступление и неукротимую ярость. Она — спутница богов, насылающая неистовство на людей и животных, считается дочерью Нюкты (Ночи) и Урана (Неба), иногда — Эфира и Геи.
цитировать
свернуть ветку
