ЛИЛЬКА («Nowa Fantastyka» 261 (354) 3/2012). Часть 4
(ФАНТАСТИКА, ЖЕНСКОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ – окончание)
Совершенно другая атмосфера царит в произведениях Анны Бжезиньской – мрачная, гнетущая (“Saga o Twardokęsku” [«Сага о Крепком Орешке»]).
Даже в юмористических рассказах о Бабке Ягодке (“Opowieści z Wilżyńskiej Doliny” [«Легенды Вильжиньской долины»], “Wiedźma z Wilżyńskiej Doliny” [«Ведьма из Вильжиньской долины»]) мир грязный и враждебный.
То, что читатели называют фэнтези, сама писательница трактует как исторические романы в вымышленных мирах. Рассказы и повести о Бабке Ягодке с одной стороны играют со сказочными стереотипами, а с другой -- раскрывают социальные механизмы жизни в захолустном селении, заполненном подлыми, глупыми людьми (микроистория). Исторические процессы и мифологизация истории составляет суть высоко ценимого сборника “Wody glębokie jak niebo” [«Воды глубокие, как небо»]), в котором производится также глубокий анализ человеческой жестокости.
Произведения Бжезиньской поражают поэтическим настроением, интересной языковой стилизацией и затейливым «шкатулочным» построением, но термин «женская литература» здесь совершенно не уместен.
То же самое можно сказать в отношении мрачной темной фэнтези (dark fantasy) Агнешки Халас (“Między otchlanią i morzem” [«Между бездной и морем»], “Dwie karty” [«Две карты»])
и Ружи Якобше (Róża Jakobsze, “Rhezus” [«Резус»], “Rhezus. Zielone oczy wyroczni” [«Резус. Зеленые глаза пророчицы»]),
где писательницы не дают пощады своим героям, бомбардируя воображение образами очередных психологических и физических пыток. На этом фоне выделяются оптимистические поп-культурные, незатейливые книги Милены Войтович (Milena Wojtowicz, “Podatek” [«Налог»], “Wrota” [«Врата»], “Załatwiaczka” ["Решательница"] – юмористическая фэнтези)
и Александры Януш (Aleksandra Janusz, "Dom Wschodzącego Słońca” [«Дом восходящего солнца»] – приключенческая городская фэнтези [urban fantasy]).
Конечно, польские писательницы не чурались (и не чураются) и паранормальных мотивов, достаточно вспомнить магов и существ из различных мифологий (Войтович, Януш), оборотней-волколаков (трилогия “Wilcze dziedzictwo” [«Волчье наследие»] Магдалены Парус [Magdalena Parus]),
вампиров (ноцажская трилогия Магдалены Козак,
«Половина ночи» [“Połowa nocy”] Изабели Шольц,
“Pamięć krwi” [«Память крови»] Изабели Дегурской [Izabela Degórska]),
ангелов (Коссаковская, Каньтох). Однако эти произведения ассоциируются скорее с вдохновением, почерпнутым из ролевых игр или фильмов, чем с безумием паранормальной романтики. Особого внимания заслуживает шаманизм, изображённый в некоторых романах Коссаковской: “Zakon Krańca Świata” [«Орден конца света»], “Ruda sfora” [«Красная стая»] – новинка для польской фантастики.
А придают ли польские авторы значение женским персонажам? В конце концов, сложно говорить о «женской фантастике» без них. Что ж, похоже, что женские образы у писательниц-фантасток получаются более убедительными, чем у писателей-фантастов. Возможно, за исключением прозы Коссаковской, которая отчетливо фокусируется на мужских персонажах. Иногда они также недостаточно естественно выглядят в произведениях Козак --там, где действие показано с точки зрения главного героя-мужчины. Женщины, напротив, находятся в центре внимания у Изабели Шольц (“Jehannete”, «Половина ночи», где подчёркивается их телесность, присутствует неприкрытый эротизм)
и у Бжезинской, будучи по-своему сильнее и интереснее мужских персонажей. В обеих писательниц, как и у Бялоленцкой, очевидны феминистские темы (переживания героинь сборника «Jechanette», непримиримая позиция героини романа “Wiedźma.com.pl”, образы Шарки и Злоцишки, прокладывающих себе путь в мужском мире «Саги о Крепком Орешке», или женщины, борющиеся с дискриминацией в квазиренессансном мире сборника «Воды глубокие, как небо»). Тема женщины, разламывающей патриархальные рамки, прослеживается в образах принцессы Солянки, в голове которой – врата ада (Войтович), и Бабки Ягодки – легкомысленной, пышнотелой девушки и в то же время старой, злобной ведьмы.
Независимо от принятых условностей и представленных тем, работы польских писательниц объединяют несколько замечательных общих черт: богатство изображаемого мира, оригинальный подход к магии и философским темам, а также отсутствие чёткого разграничения между добром и злом. Здесь нет чёрно-белых персонажей, однозначных ситуаций и лёгкого выбора.
Мужской и женский элементы
Давайте на мгновение вернемся в прошлое, когда Мацей Паровский писал о женщинах-писательницах того времени [статья “Dziewczyna w spodniach” [«Девушка в брюках»], 1990): «Женщины, или, по крайней мере, большинство женщин, не обладают даром творения жестоких образов, отталкивающих видений, внимательного отслеживания индивидуальной и системной дьявольщины. Женщины не питают пристрастия к ужасам (хоррору); трудно представить себе Оруэлла в юбке. (...) То же самое относится к рассказам Малгожаты Кондас или Габриэли Гурской, известным по сборникам издательства «Наша Ксенгарня». Даже Юлия Нидецкая, автор рассказа “Wiłki na stepie” [«Степные волки»] (одного из первых текстов, возвестивших уже в 1970-х годах о накатывающей волне польской политической фантастики), написала свою разоблачительную историю с точки зрения слабой девушки. Поэтому в этом рассказе, как и в других рассказах из сборника «В погоне за солнцем» (“Goniący za słońcem”, KAW, 83), было много той мягкости и деликатности, которых мы ожидаем от женщин. В этом отношении Эмма Попик (Emma Popik) и ее дебютный сборник рассказов “Tylko Ziemia” [«Только Земля»] удивляют последовательной черной атмосферой, порой очень изощренной жесткостью видения и ясно ощущаемой агрессивностью (...) В то же время атмосфера, структура и повествование этих историй не сильно отличаются от ранее описанных особенностей женской прозы. Однако к женской чувствительности и поэтичности повествования, к женскому инстинкту вставать на сторону побеждённых и обиженных Попик добавляет смелость смотреть жестокой реальности прямо в глаза. Мы привыкли называть это мужской чертой – кто знает, так ли это на самом деле?»
С одной стороны, Паровский демонстрирует силу стереотипа, ведь трудно согласиться с обвинениями в адрес Нидецкой или Гурской. Некоторые авторы пишут схожим образом, и это не является доказательством того, что «мужчины не обладают даром создавания жестоких образов». Малгожата Кондас, она же Маргарет Тодд, оказалась «Оруэллом в юбке», когда сотворила “Rok 2038” [«2038 год»]. С другой стороны, этот фрагмент показывает тогдашнее восприятие женского творчества и тенденцию к его изменению, а также свидетельствует о разнообразии стилей и концепций.
Сегодня самых популярных писательниц: Бжезиньскую, Коссаковскую и Каньтох – критики хвалят за переплетение женского и мужского начал. Интересно, что Дукай возносит Зимняка на пьедестал по той же причине. Итак, мы приходим к рецепту успеха: лучше быть не с Марса и не с Венеры; в призыв «Здравствуй, весёлое приключение!», помимо брутальности, нужно добавить немного поэзии.
АННА БЖЕЗИНЬСКАЯ:
Что девочки пишут иначе, чем мальчики?
«Как читатель, я вовсе не обращаю внимания на пол автора; для меня это не имеет значения. Помню, когда я написала “Zbójecki gościniec”, высказывались мнения, что я, должно быть, мужчина, выступающий под псевдонимом, потому что женщина не может так писать, а если бы и писала, то это было бы определённо извращённо и мерзко. Впрочем, в таких случаях мне всегда вспоминается шутка, циркулировавшая в американском фэндоме: что лучшую фантастику пишут мужчины, особенно Джеймс Типтри-младший (для непосвященных поясню, что это псевдоним Элис Шелдон)».
Из интервью с Анной Бжезиньской и Гжегожем Висьневским -- ww.polter.pl
ЕВА БЯЛОЛЕНЦКАЯ:
Мужская фантастика и женская фантастика?
«Это сложная тема, неразрешимая проблема – одна из тех, существование которых действительно трудно установить. Индивидуальные различия между писателями, независимо от пола, порой настолько значительны, что попытки создать дополнительные разделения практически бессмысленны. (...) Представьте себе ситуацию: у кого-то есть выбор между двумя текстами, подписанными М. Мортка и М. Козак, и он выбирает М. Козак, потому что “женщины не умеют писать”, в то время как Мортка, несомненно, женщина. Держу пари, что парнище не поймёт, что только что прочитал что-то, написанное женщиной. Иначе говоря, разделение на мужскую и женскую литературу искусственное».
Из интервью с Евой Бялоленцкой -- Katedra.nast.pl
цитировать