Немного иконо- и богоборчества. Статья польского писателя НФ, журналиста и критика Марека Орамуса (Marek Oramus), почерпнутая из ежеквартальника «NOWY NAPIS» (Źródło tekstu: Marek Oramus, “Lemiesz futurologiczny, czyli Stanisława Lema przygody z przyszłością”, „Nowy Napis Co Tydzień”, 2021, nr 109) носит название:
В бытовом представлении научная фантастика — это литература, тесно связанная с грядущим. Действие многих произведений этого жанра происходит в будущем времени, а их герои обладают технологиями и реквизитом, которые напрасно было бы искать в сегодняшнем мире. Так что, поскольку судьба самих героев, а также удивительных машин и возможностей, которые они предоставляют, принадлежат сфере грядущего, их можно рассматривать как футурологические сценарии.
Именно такой подход использует Станислав Лем в книге «Фантастика и футурология» (“Fantastyka I futurologia”, 1970), одной из двух его работ, посвященных (что видно уже по названиям) искусству прогнозирования (вторая, это, конечно, «Футурологический конгресс» [“Kongres futurologiczny”]). В первой из указанных книг, двухтомном трактате, Лем рассматривает американскую и западноевропейскую научную фантастику с точки зрения её полезности для футурологических целей.
Похоже, что он не уверился окончательно в этой полезности, поскольку счел сами носители футурологии, то есть научно-фантастические произведения, в подавляющем большинстве дрянными. Однако, когда ракеты-носители имеют такой недостаток, они разбиваются уже на вылете из пусковой установки, и загрузка их даже самыми что ни на есть годными боеголовками оказывается бесполезной.
Термин «футурология» впервые прозвучал в 1943 году, когда академический ученый Оссип Флехтхайм опубликовал книгу «Футурология: Битва за будущее» (Ossip Flechtheim “Futurologie. Der Kampf um die Zukunft”). После Второй мировой войны в США была основана корпорация RAND — учреждение, работающее на военных, которое со временем также начало формировать прогнозы из немилитарных регионов. В 60-х и 70-х годах двадцатого века футурология вошла в моду, и институты, занимавшиеся ею, появлялись, словно грибы после дождя. Такие из них, как Гудзонский институт (Hudson Institute, 1961) или Римский клуб (1968), существуют и сегодня. Последняя организация приобрела известность благодаря изобретенному ею термину «нулевый рост», возникшему из предсказаний надвигающегося экологического кризиса в глобальном масштабе. В Польше с 1969 года прогнозирование осуществлялось Комитетом по исследованиям и прогнозированию «Польша 2000»; в других странах также существовали национальные ячейки с этой специализацией. Это было связано с перспективой 2000 года, который тогда казался цезурой, отделяющей будничную действительность от захватывающего будущего.
Несмотря на научное звучание названия, футурология имеет лишь то общее с наукой, что использует достижения различных научных дисциплин для построения прогнозов, но сама она наукой не является. Серьёзные научные дисциплины имеют чётко определённый объект исследования; в случае истории это события прошлого и оставшиеся после них письменные источники и артефакты, для физики — материальная действительность, для биологии — живые организмы и законы, управляющие их жизнью и поведением. В случае футурологии это некое туманное будущее, которое нельзя положить на стол в лаборатории или изучить под микроскопом. Более того, наука характеризуется апостериорностью, то есть она занимается тем, что произошло или происходит в сознании наблюдателя.
Эксперименты, проведённые в одинаковых условиях, должны давать идентичные результаты, а выдвинутые гипотезы должны быть проверяемыми и расширять область исследований, как это и происходит, например, в физике, где одно решение тут же вызывает появление новых вопросов и осложнений. Такую процедуру нельзя реализовать в футурологии. Она обречёна на создание сценариев с неизвестной вероятностью их исполнения. Только когда происходит ранее ожидаемое событие или создание предсказанного изобретения, можно считать, что проверка прошла успешно.
Как создаются футурологические сценарии? К сожалению, чаще всего методом плебисцита. Профессионалы, специализирующиеся в некоей одной определенной области, собираются в одном месте и пытаются предсказать, что, по их мнению, произойдёт и когда. Версия, которую поддерживает большинство, принимается в качестве основной, и тот факт, что будущее не хочет ей подчиняться, является неудобством. Писатели научной фантастики, для которых подобного родя деятельность является поводом для возвеличивания, хотят они этого или не хотят, участвуют в сотворении облика грядущего. Не все из них одинаково хорошо справляются с этим. Жюль Верн и Герберт Джордж Уэллс были выдающимися визионерами, потому что многие их предположения сбылись, а вот их собратьям по литературной деятельности если и удалось добиться успеха, то в гораздо меньшей степени.
Гротескный пример футурологической процедуры был представлен Станиславом Лемом в романе «Футурологический конгресс» (“Kongres futurologiczny”, 1971).
Первое отклонение обусловлено массовостью, принятой футурологами в качестве основополагающей функции: «Докладчику отводились четыре минуты – многовато, пожалуй, ведь было заявлено 198 докладов из 64 стран». Массовость такого мероприятия означает, что нет времени на презентацию докладов — их следует прочитать заранее. Ключевые тезисы нумерованы, что также придаёт обсуждению необычный облик.
«Стенли Хейзлтон из США сразу ошеломил зал, отчеканив: 4, 6, 11, откуда следует 22; 5б 9, ergo 22; 3б 7б 2б 11, из чего опять же получается 22!!! Кто-то, привстав, выкрикнул, что все-таки 5 и, может быть, 6, 18, 4. Хейзлтон с лету опроверг возражение, разъяснив, что так или этак – кругом 22. Заглянув в нумерной указатель, я обнаружил, что 22 означает окончательную катастрофу» (Перевод К. ДУШЕНКО).
Здесь мы выделили основные недостатки футурологии: стадная генерация прогнозов, установление консенсуса на основе того, что поддержит большинство, восприимчивость вердикта к социологическим явлениям вне учитываемого проблемного поля.
Лем поначалу — я говорю о конце 50-х и 60-х — казалось, восторгался футурологией и её возможностями. Она не только возвышала и возвеличивала то, чем он занимался, добавляя ему нимб научности, но и ставила его в центр научной моды. Однако у него был ограниченный доступ к работам футурологов, что позже он счел благом, так как с самого начала вынужден был всё придумывать сам. С одной стороны, это обеспечило ему оригинальность, с другой, однако, — выбросило его из мирового потока. Бестселлеры с этой полки написаны другими людьми. При более внимательном рассмотрении выяснилось, что пресловутая футурология, вундеркинд своего времени, имеет множество недостатков, первый из которых — неспособность хоть что-то предсказать. Начало 1970-х годов было очень важным для автора романа «Solaris», ибо именно тогда вспыхнул глобальный топливный кризис, и цена на нефть выросла с 2 до 35 долларов за баррель. Конечно, никто этого не предвидел. В 1974 году Лем опубликовал в варшавской газете «Культура» статью под названием «Зонд в рай и ад будущего» (“Sonda w niebo i piekło przyszłości”), в которой он поносил на чем свет стоит и футурологию, и футурологов. Лем пришёл к выводу, что футурологи обретают известность не благодаря их компетентности, а лишь потому что в них возникает потребность, и экспертами в этой области становятся кто попало и к тому же на всю жизнь. Давление со стороны мод и «школ» настолько велико, что зачастую решающим образом влияет на содержание прогнозов, чем объясняется их низкая точность.
Таким вот образом Лем отделил себя как от футурологического сообщества, так и от футурологии, на которую когда-то возлагал большие надежды. Когда его спросили, почему он с таким шумом распрощался со своим бывшей любимицей, он ответил, что самые красивые похороны устраиваются друзьям. Но, в конце концов, прогностические занятия писателя оказались не совсем напрасными. Великим произведением, которым автор гордился до конца своей жизни, стала «Summa technologiae» (1964).
В этом сборнике эссе Лем попытался не только предсказать конкретные изобретения или открытия, но и предположить, из чего родятся будущие достижения. Одним из предлагавшимся им способов было подражание решениям, используемым в земной биосфере: мы всё ещё не умеем возводить здания, столь же стройные, как стебель ржи. «Догнать и перегнать природу» — это девиз, который должен был направлять будущих инженеров и учёных. Лем утверждал, что он войдет в практику в ближайшем будущем.
В молодости автор «Соляриса» стал свидетелем появления двух дисциплин, на которые он возлагал большие надежды: футурологии и кибернетики, то есть науки об управлении. Он пытался вдохновляться ими в своем творчестве. Однако, повзрослев, наблюдал их упадок или постепенное угасание; сегодня никто уже не упоминает кибернетику в контексте, отличном от исторического. Футурология также зашла в тупик и застряла там, хотя группа энтузиастов по-прежнему составляет различные прогнозы под ее знаменем. Как и в прошлом, эти люди используют методы плебисцита, и, как и в прошлом, точность этих прогнозов неизвестна, но обычно низкая. Однако это не мешает ни тем, кто заказывает такие прогнозы, ни тех, кто их составляет.
Отношение Лема к футурологии подтверждается его поздним романом «Осмотр на месте» (“Wizja lokalna”, 1982), где бывшая любимица используется только в гротескном виде.
Поздним романом — потому можно предположить, что автор раскрывает в нем то отношение к футурологии, которого он придерживался в конце этапа написания им художественной литературы. Главный герой романа «Осмотр на месте» Ийон Тихий посещает Институт Исторических Машин, задачей которого является составление машинных предсказаний по сложной и в то же время комичной схеме. Итоговое содержание прогноза представлено так называемыми «историческими машинами» (они же «электрохронографы»), но результат не выглядит впечатляющим:
«Пока что электрохронографы не попали в точку ни разу. Чаще они попадают пальцем в небо, да и чему тут удивляться? Помните, насколько удачными оказались домыслы футурологов? А ведь они занимались тем, что было у них под носом и за окном» (Перевод К. ДУШЕНКО) [2].
Несомненно, статус Лема как футуролога в 1970-х был бы другим, если бы кто-то серьёзно заинтересовался этой стороной его работы. Неустанным занятием автора романа «Фиаско» (“Fiasko”) стали жалобы на то, как недооценивают его на Западе, особенно в Америке, где “Summa technologiae” была опубликована совсем недавно. Но даже в Польше его произведения и особенно длинные трактаты без следа и шума ссыпались в некую черную дыру, и ими никто не интересовался. Особенно ранило Лема то, что его работы игнорировались теми учёными специалистами, чьим мнением он особенно дорожил. И вот, после попыток теоретического развития футурологии, он вернулся к тому, с чего начинал: принялся в одиночку создавать видение будущего мира, в котором, вопреки радостным надеждам простых людей, нас не ждёт ничего хорошего.
О сбывшихся предсказаниях Лема очень много писали. Похоже, трудно найти то, чего Лем не предвидел, ведь ему приписывают даже предсказание появления Интернета. Это тем более странно, что сам он очень долго Интернетом не пользовался. Явно заметна в его работах и отсталость в отношении развития компьюторной техники и технологии; на страницах его произведений возвышаются огромные машины, смоделированные по образцу Эниака, и даже Голем XIV из одноимённого романа имеет несколько десятков этажей, по которым по особо выделенным галереям водят экскурсии. Лем, по-видимому, недооценил скорость развития компьютеров и их влияние на цивилизацию.
Даже самый блестящий мыслитель не сможет избежать ошибок, особенно в столь деликатном вопросе, как предсказания. В случае с Лемом всё было никак не иначе. Приведём несколько примеров его ошибочных прогнозов. В «Астронавтах» (“Astronauci”, 1951)
и «Магеллановом облаке» (“Obłok Magellana”, 1955)
это победа коммунизма и охват всего земного шара этой политической системой. В «Возвращении со звёзд» (“Powrót z gwiazd”, 1961) каждый раз, когда кто-то звонит ему, Хэл Брегг бросает то, чем в этот момент занимается, и бежит к своему стационарному телефону, потому что мобильных телефонов попросту не существует.
Неизменно хромает у Лема регистрация данных: в «Непобедимом» (“Niezwyciężony”, 1964) по полу разбросаны громадные звездные атласы;
в «Возвращении со звёзд» результаты измерений произносятся вслух.
Для проведения измерений астронавт летит на ракете прямиком в ад звёздных протуберанцев. Сегодня самым важным компонентом астронавтики являются автоматические зонды, которые зафотографировали считай всю Солнечную систему, а телескоп Хаббла, например, достиг чуть ли не эпохи сотворения Вселенной. Лем опять же недоооценил этой линии технического развития, хотя автоматические зондовые аппараты фотографировали Луну и Марс уже в 1960-х годах. Лем не заметил парникового эффекта, и лишь только в самом конце жизни, когда воробьи на заборе уже чирикали об этом, он интенсивно им занялся. С точки зрения на развитие общественных отношений автор «Соляриса» поражает своей верой в сохранение на нашей планете двух политических систем: в романе «Мир на Земле» (“Pokój na Ziemi”, 1987) в результате международных соглашений Луна закрыта, а отправленные на нее военные роботы развивают и совершенствуют там трудное искусство победы в войнах.
Через несколько лет биполярная система мировой политики прекратила существование из-за распада СССР, чего никто, включая Лема, не предвидел.
Так что можно увидеть, насколько сложно быть футурологом, когда сталкиваешься с самым суровым судьёй, то есть с реальностью. Как говаривал репортёр Кшиштоф Конколевский, действительность не заботится о низкой вероятности произошедшего; нечто такое попросту случается, и на этом всё. Футурология не нашла способа хоть как-то учесть этот механизм. Добавим также, что определённое количество предсказаний Лема остаётся в подвешенном состоянии и ждёт исполнения. Пример — перенаселённая Земля из «Футурологического конгресса» (“Kongres futurologiczny”, 1971), где правительство насыщает жизненную среду химикатами, создающими иллюзию, что всё в порядке: еда вкусная, одежда изысканная, а квартира отапливается.
Если хотите, сосчитайте, когда количество людей на Земле достигнет 100 миллиардов при сегодняшних темпах роста народонаселения. Будущее решит, смогут ли психотропы хоть как-то справиться с повсеместным социальным недовольством и какова была предсказующая сила этого довольно-таки неприятного видения.
Теперь о более успешной и интересной части прогностической деятельности Лема, выделённой из его литературных и теоретических работ. По случаю 100-летия со дня рождения мастера из Кракова я составил список из двенадцати его самых важных изобретений. Давайте воспользуемся этим, рассмотрев футурологическую составляющую каждого из них, или, попросту говоря, вероятность их реализации в обозримом будущем.
Начнем с этикосферы, которая была описана дважды: в «Возвращении со звёзд» (“Powrót z gwiazd”, 1961) и в романе «Осмотр на месте» (“Wizja lokalna”, 1982). Каждый раз цель — замедлить или устранить склонности к убийству у человека, которые всё ещё находятся на высоком уровне. В романе «Осмотр на месте» Лем решает изменить окружающую среду индивидуумов с плохими наклонностями, введя в нее вирусы добра, так называемые «быстры» (или «шустры») (вероятно, названные так потому, им нужно действовать быстро). Эти крошечные аппараты контролируют всю популяцию в плане регуляции агрессивного поведения.
Когда кто-то «попрет» с топором в руках на соседа или с молотком в кулаке на тёщу, быстры моментально превратят топор в масло, а молоток — в шоколадный торт. Другой способ — обездвиживание нападающего путем отвердения его одежды настолько, чтобы он не смог двинуть ни рукой, ни ногой. Ещё один способ — устранение трения, которое сделает невозможным сделать хотя бы один шаг.
Проблема в том, что этим микрочервячкам пришлось бы оценивать ситуацию, причем молниеносно, чтобы осталось время на вмешательство. Хотя производство «быстров» в будущем технически кажется возможным (например, с помощью нанотехнологий), заставлять этих благородных малышей оценивать ситуацию с юридической точки зрения, согласовывать меры воздействия с кодексами и так далее, и всё это без риска ошибки — это скорее утопия, которую невозможно реализовать. Невозможно обобщить сложные межличностные отношения, над которыми окружные и региональные суды работают уже много лет, в лаконичных алгоритмах для быстрого и безопасного применения.
Ещё хуже выглядит «биологический» подход, основанный на вмешательстве в человеческий организм, показанный в «Возвращении со звёзд».
Там маленькие дети подвергаются так называемой «бетризации», то есть насильственному вмешательству в работу лобных долей мозга. Тот, кто переживёт эту процедуру, будет свободен от убийственных наклонностей на всю жизнь. Но как сделать это на глобальном уровне? Какой родитель согласится отдать своего ребёнка в руки таких экспериментаторов? Кто позаботится о проведении медицинской акции, займется подавлением религиозного сопротивления, разгромом мятежей, и кто в конце концов прикажет людям, которые не согласятся с такой участью, размножаться? И эта идея, которая технически станет возможной в ближайшее время, также должна рассматриваться как ещё одна утопия Лема.
Иного рода проблемы могут возникнуть при использовании фантоматики, описанной в “Summa technologiae”.
Название указывает на то, что речь идет о продуцировании фантомов, то есть призраков, но фантоматика не имеет никакого отношения к призракам. Человека помещают в специальный саркофаг, где хитроумные щётки, электроды, помады и так далее воздействуют на него, настолько обманывая его чувства, что в его сознании создается некая идеальная иллюзия. Перед его глазами как бы разворачивается фильм, где он флиртует с обаятельной блондинкой, или сражается с драконом, одерживая над ним победу, или во главе армады отражает атаку злобных флейев, летящих из глубин космоса.
Технически это уже реализуется в виде так называемой виртуальной реальности (ВР), но до создания идеальных иллюзий ещё очень далеко. В любом случае, фантоматика, запряжённая в колесницу индустрии развлечений, изменит лицо цивилизации. Человечество превратится в коллектив троглодитов, которые будут путать искусственные ощущения с реальностью. Литература будет заменена сценариями виртуальной реальности.
Самым выдающимся изобретением Лема, вероятно, является дисперсионное оружие, описанное, помимо прочего, в романе «Непобедимый» (“Niezwyciężony”).
Первоначальная идея была такова: у нас есть танк, который в случае вражеской атаки распадается на мелкие частицы, и эти частицы прячутся там, где могут: в земле, в траве, под кустами. Когда угроза минует, они собираются воедино, образуя тот же танк или некий другой вид оружия и оказываются готовыми к дальнейшему функционированию. Единственная сложность — не понятно, как заставить эти элементы подчиняться. Технически это кажется осуществимым, если всё ещё гипотетическая нанотехнология придет на помощь. Лем был уверен, что это оружие войдет в арсеналы XXI века, но пока что ни у кого в мире нет дисперсионного оружия.
Ещё одна достойная внимания идея — механическая эволюция, описанная в «Непобедимом». «Автоматоны» – артефакты развитой цивилизации лиран на планете Регис III, сражаются друг с другом в борьбе за выживание. В ходе многих веков такой борьбы они модифицируют сами себя, чтобы добиться победы. Похожая идея лежит в основе романа «Мир на Земле» (“Pokój na Ziemi”).
С учётом развития робототехники и автоматизации такую возможность следует признать весьма вероятной.
Много места в работах Лема занимают замечательные механические и иные устройства. «Замогильный фонендоскоп» из романа «Непобедимый» позволяет заглянуть в мозг умершего, чтобы получить запись его последних мгновений перед смертью. Я лично видел Электрибалта, электронного поэта из «Кибериады» (“Cyberiada”, 1965), в Научном центре «Коперник» в Варшаве.
«Трионы» из «Магелланова облака» (“Obłok Magellana”) — это кристаллические зерна для записи информации, нечто подобное нашим дискетам; «оптон», в свою очередь, это устройство для воспроизведения информации с них.
Также «механические зародыши» из «Эдема» (“Eden”, 1959) или «пластование» (изготовление одежды с покрытием тела путем напыления на него специального вещества) также, похоже, находятся в пределах досягаемости современных технологий.
Иначе обстоят дела с «обменником личностями» из «Кибериады», который напоминает рога. Тот, кто хочет обменяться личностью с соседом, должен изрядно стукнуть его по лбу этими рогами; тогда его личность проникнет в мозг контрагента через один рог, а личность другого через другой рог попадает в мозг первого. К сожалению, такой процесс слишком сложен и длителен, и, так как его описывает Лем, уж точно невозможен; Лем, впрочем, и не рассчитывал на это, поскольку придумал этот реквизит на радость читателям. Более серьёзной проблемой, на мой взгляд, является информационный коллапс, метафорически представленный в сказке о разбойнике Гебоне в той же «Кибериаде». Нагромождение излишней, ни на что не годной информации — разве не с этим мы сталкиваемся, когда читаем сплетни или бродим по интернет-порталам?
Как мы видим, предсказания, сформулированные Лемом, имели разные формы. Некоторые из них остались биологической утопией, другие были реализованы у нас на глазах, а третьи ждут, чтобы быть реализованными в ходе развития цивилизации. Его футурологическая деятельность шла двумя путями: сначала он искал вслепую, затем узнал о мировом футурологическом движении и познакомился с его трудами, а в конце концов разочаровался в нем, увидев, что у него ничего хорошего не получается. Однако всё это время он занимался научной фантастикой, которая генерирует прогнозы несколько неосознанно, сосредотачиваясь на чём-то другом. Эта «побочная» футурология оказалась в случае Лема очень богатой интересными результатами.
Таким образом, Лем, который поначала обожал футурологию, а затем отказался от неё, продолжал изучать облик будущего в своих работах, но перестал рассчитывать на то, что точные предсказания его прославят или возвысят в иерархии выдающихся деятелей прогностики. Возможно он вовремя заметил, что футурология выбирает те варианты будущего, которые кажутся наиболее вероятными. А вот фантастика сосредоточена на создании миров с ненулевой вероятностью, если сослаться на мнение Януша Зайделя. Однако зачастую спустя годы оказывается, что, вопреки замыслам, результаты меняются местами: то, что казалось вероятным, исчезает как несущественное, а то, что считалось «побочным», внезапно оказывается в центре внимания.
В подспудной борьбе между фантастикой и футурологией за то, которая из них лучше очерчивает облик будущего, я отдаю предпочтение первой. Ибо обязанность фантастики — не предсказывать, а производить художественные и эстетические впечатления, а также развлекать. Однако расточительность, с которой она занимается всем этим, показывает, что поле возможных решений в её случае гораздо шире. А если попыток много, вероятность успеха одной из них выше, что и подтверждается результатами творчества Станислава Лема и чистым исчислением вероятности.
ЛИТЕРАТУРА
1. S. Lem, Kongres futurologiczny, [w:] tegoż, Dzieła, tom II, Kongres futurologiczny. Opowiadania Ijona Tichego, Warszawa 2008, s. 18.
2. S. Lem, Wizja lokalna, [w:] tegoż, Dzieła, tom XVII, Biblioteka „Gazety Wyborczej”, Warszawa 2010, s. 34.
цитировать
свернуть ветку
чего другого.
