И еще немного иконо- и богоборчества. Статья польского писателя НФ, журналиста и критика Марека Орамуса (Marek Oramus), почерпнутая из его сборника эссе и рецензий «Боги Лема» (“Bogowie Lema”, 2006, 2016), носит название:
В своих критических работах Станислав Лем редко когда щадит подвергаемые вивисекции произведения. Безжалостно бичуя их слабости, он злится и иронизирует, компенсируя себе мучения чтения самыми что ни на есть хлесткими ударами по автору, который его разочаровал. Здесь нет симметрии — почти никто не осмеливается анализировать работы самого Лема, не стоя на коленях и с иной, чем агиографическая, точки зрения. Несколько смельчаков (Колаковский, Бересь, Роттенштейнер) подверглись социальным и эмоциональным санкциям со стороны оскорблённого автора «Гласа Господня».
Тем временем творчество Лема, находящееся на высоком и очень высоком уровне, не свободно, особенно в ранней его фазе, от ошибок и огрехов. Анализ затронутых в нем технических и научных проблем пока что слабо представлен, что объясняется тем, что критикой занимаются обычно филологи, которые не интересуются техническими и научными вопросами, являющимися ключевыми в произведениях Лема и во всей научной фантастике, и не обладают соответствующими компетенциями в этом отношении. Поэтому, возможно, стоит обратить внимание не на те фрагменты, где Лем отлично справился с поставленным себе заданием, а на те, где он ошибался и заблуждался, потому что они столь же многое говорят о творческом метаболизме писателя.
В июне 2005 года, в гуще шумных, но каких ни попадя событий, проскользнуло незамеченным сообщение о том, что зонд «Voyager 1», который в 1970-х годах на пару со своим братцем «Voyager 2» фотографировал гигантские планеты вместе с их спутниками, только что достиг края Солнечной системы. Где этот край — никто не знает; обычно предполагается, что на границе гелиопаузы, где сравниваются давления солнечного ветра и межзвездной материи. Оба этих давления, лишь немного высших нуля, пока еще никто не измерял, так что всё зависит от условного соглашения. Чтобы достичь этого воображаемого предела, «Вояджеру-1» понадобилось почти 30 лет, а до ближайшей звезды ему еще лететь и лететь. Расчёты показывают, что дрейф зондов, запущенных человеком к рубежам Солнечной системы, прежде чем они достигнут ближайших звёзд, займёт сотни тысяч лет. Вот уж действительно, космические путешествия за пределы Солнечной системы могут позволить себе только крайне терпеливые и долгоживущие существа.
Дрейф останков «примитивного искусственного спутника» атлантидов, при условии, что сей спутник был запущен с нужной скоростью и в безусловно правильном направлении, должен был длиться как минимум 13 тысяч лет. Другими словами, в то время, когда «Гея» подлетала к Проксима Центавра, разрушенная станция атлантидов, битком набитая колбами с бактериями и атомными бомбами, предназначавшимися для уничтожения жизни, всё ещё летела далеко позади нее, потому что для такого объекта физически невозможно пройти этот путь за тысячу лет. Поэтому встреча двух этих летательных средств в месте и времени, описанных в «Магеллановом облаке» (“Obłok Magellana”), исключается. Вот так начинающий писатель Лем, стремясь дать вредным американцам пинка под зад, нагибает физику — потому что мне не хочется верить в то, что столь простой вывод не пришел ему в голову, пусть даже это были далекие 50-е годы. В конце концов, все приведённые данные были доступными и в том времени.
В одном из самых любимых мною романов Лема, «Возвращение со звёзд» (“Powrót z gwiazd”), есть сцена, где астронавт Хэл Брегг узнаёт о своём банковском счете. Астронавта не было на Земле 127 лет, и за это время в банке накопилось 26 407 «итов». Брегг интересуется «сколько это» и узнает, что это много — знакомая ему Наис тратит «иногда двадцать, иногда пять или вообще нисколько в месяц», поскольку на Земле царит своего рода коммунизм, большинство вещей и услуг бесплатны, и Брегг может тратить эти самые «иты» на разные прихоти. Для этого из банка под названием Омнилокс он получает устройство под названием «кальстер»; это нечто вроде повсеместно используемой платёжной карты. В одном из окошек «кальстера» виднеется странное «число 1100 1000»; и только спустя некоторое время Брегг осознает, что это сумма в 5 тысяч «итов», которую он заказал перевести ему на текущие расходы, занесенная на счет по двоичной системе. (Почему не по десятичной? Чтобы было страннее?) Далее он обнаруживает, что «кальстер» -- это, собственно, «печатное или штамповочное устройство, изготавливающее деньги на сумму, указанную в окошках», создавая треугольнички с надписью внутри них (и покупательная способность «ита» действительно пугает), Брэгг нажимает единичку, выпадает треугольничек с надписью 1 внутри, и «цифра наверху» уменьшается на единицу.
Давайте для начала проясним элементарный момент: 1100 1000 — это число, а не цифра; цифры — 0, 1, 2, 3 и так далее, а 723 — это число, состоящее из трёх цифр. Существуют десять цифр, а чисел бесконечно много. Конечно, существуют и однозначные числа, например 8; такую путаницу между числом и цифрой, распространённую среди гуманитариев, не должен допускать писатель лемовского ранга. Второе: названное Лемом число, увиденное Бреггом в окошке «кальстера», составляет всего 200 при преобразовании в десятичную систему, тогда как 5 000 — это 1001110001000 в бинарной системе. Как из этого следует, Лем слабо разбирался в калькуляции, по крайней мере в начале 1960-х.
Теперь давайте-ка мы с вами попробуем кое-что подсчитать. Предположим, что банкиры “Omnilox”-а разбирались в бухгалтерии и в окошечке «кальстера» оказалось написанным то, что действительно следовало написать, то есть 1001110001000. Это число состоит из тринадцати цифр; если отвести два-три миллиметра на цифру, мы получаем, что окошко должно быть не менее 3 см в длину. Таким образом, оно успешно разместится в устройстве размером с современный мобильный телефон. «Плоский предмет, похожий на маленький портсигар», соответствует этому критерию. К сожалению, создание средств оплаты «кальстером» вызывает уже больше сомнений. Если предположить, что один треугольник весит 1 грамм, мы получаем в «кальстере» Брегга материальную базу для производства этих треугольников весом 5 тысяч граммов (или немного меньше, если Брегг проявит большую расточительность и со временем начинает платить двойками и пятёрками).
Таким образом, чтобы пользоваться «кальстером» вплоть до исчерпания денег на счету, Бреггу пришлось бы таскать в указанном устройстве постепенно уменьшавшуюся массу в 5 килограммов сырья для производства этих самых треугольников. Конечно, это невозможно при сохранении небольшого размера устройства. Ну а если бы он захотел продолжить расплачиваться за товары подобным образом, ему пришлось бы время от времени пополнять запас денежного материала в «кальстере» — иначе, сколько бы он ни нажимал на кнопки, из щели ничего не выпадало бы, а поставляемые сверх определенного стандарта товары или услуги оставались бы неоплаченными и, следовательно, недоступными. Чтобы обеспечить каждому из обладателей «кальстера» возможность совершать платежи, необходимо было бы плотно размещать на планете автоматы с денежным сырьем, чтобы любой нуждающийся в пополнении им своего «кальстера» имел к ним лёгкий и удобный доступ в любое время суток и ночи. Такая инфраструктура увеличивала бы расходы банка “Omnilox”, выдававшего «кальстеры», не говоря уже о возможности ограбления и разрушения таких автоматов преступниками, добывающими себе средства на разгульную жизнь. Короче говоря, с экономической точки зрения такой аппарат — это экономическая утопия, и само устройство, вопреки торжественным заверениям автора, является не платежной картой, а переносным двором для чеканки монет, пусть даже треугольных.
Проблемы с пересчетом двоичной системы в десятичную и наоборот возникают даже у таких умных людей, как Пиркс. В рассказе “Odruch warynkowy” («Условный рефлекс») Пиркс проходит стажировку на лунной станции. Когда его спрашивают о возрасте, он отвечает, что ему 111 лет, а затем добавляет: «По двоичной системе» [«Рассказы о пилоте Пирксе»). Это признание вроде бы можно рассматривать как шутку, так как 111 в бинарной системе соответствует числу 7 в десятичной системе. Пирксу двадцать два года («и не такое вытворяют в двадцать два года», так что в бинарной системе ему 10110 лет. Но семь лет в десятичной? Если это шутка, то весьма сомнительная — неужто на вопрос о возрасте вы ответите, что вы всего лишь ребенок?
В романе «Непобедимый» (“Niezwyciężony”), название которого происходит от названия «крейсера второго класса», прибывающего со спасательной миссией на планету Регис III, писатель описывает процедуру посадки уже на первых страницах. Регис III — планета величиной с Марс, и, следовательно, имеет сопоставимую массу, примерно в десять раз меньшую, чем у Земли с ускорением на поверхности около трети земного. Из этого не следует, что на планету можно сесть как попало и каждая посадка окажется успешной. Лем располагает корабль таким образом, что он опускается на пламя выхлопа дюз, пока корма корабля не коснется поверхности планеты. («Пламя мятежно клокотало под кормой, миллиметр за миллиметром сдавливаемое оседающей тушей ракеты…») Это, мягко говоря, замечательный способ разбить корабль вдребезги, потому что столь точная посадка двадцатиэтажной башни с весом 18 тысяч тонн — техническая утопия.
Посадка — это динамическая операция, в ходе которой действуют огромные силы и на это действие влияют вибрации корабля, порывы ветра и колебания атмосферы. Любое отклонение от вертикали приведёт к тому, что «Непобедимый» попросту упадет на планету, как это более правдоподобно описано в рассказе «Ананке» (“Ananke”). Даже тогда, когда колосс уже коснется поверхности, ему будет угрожать любой наклон — ведь поверхность планеты Регис III не гладкая поверхность посадочного поля космопорта, она не может быть такой же ровной, как крышка стола.
Лем принимает во внимание также прочность грунта — «Главный инженер держал руки на двух рукоятках аварийного старта: скала могла не выдержать». Ну, если бы скала не выдержала веса огромной ракеты и осела, главный инженер успел бы разве что выдохнуть «Вечный нам покой», потому что ни на что другое времени у него не хватило бы. Восемнадцать тысяч тонн, даже при втрое сниженном притяжении — это немыслимая инерция; прежде чем двигатели поднимут эту гору в небо, «Непобедимый» уже упадет на спину; и даже если двигатели поднимут его, он опишет короткую параболу над планетой и всё равно рухнет наземь. Короче говоря: просто невозможно приземлиться (припланетиться) так, как описал Лем, на таком корабле как «Непобедимый». Лем, однако, когда ему удалось установить рекорд, тут же решает его побить: под влиянием развития событий дважды принимается решение о перелете, то есть перемещении «Непобедимого» в другое место на планете. Как это работает?
«Переброска космического крейсера с одного места на другое, находящееся в двухстах километрах, -- задача неблагодарная. Корабль должен все время вертикально висеть на огненном столбе выхлопов, вести его нужно с относительно небольшой скоростью, а из-за этого расходуется масса топлива. Двигатели, не приспособленные к такому движению, нуждались в непрестанной помощи электронных автоматов, и все же стальной колосс двигался слегка раскачиваясь, будто на пологой волне. Для наблюдателя, стоящего на поверхности Регис III, это было бы, наверное, любопытное зрелище – еле раздичимый сквозь пламя выхлопов силуэт, плывущий во мраке, словно огненная колонна. Придерживаться правильного курса тоже было нелегко, тем более что кратер, к которому они направлялись, скрывался под тонкой пеленой облаков». Без сомнения, такая «переброска» — это настолько цирковой номер в астронавтике, что не может быть успешным. Астрогатор Горпах, выполняющий этот манёвр, — профессионал высшего класса, но не чудотворец. Переместить массивный, удлинённый корабль горизонтально с помощью вертикальной тяги, при этом сохраняя непоколебимую устойчивость, невозможно с точки зрения законов динамики. Такие эволюции — лучший способ совершить коллективное самоубийство.
«”Ариэль” падал, кувыркаясь, как камень, и качающиеся полосы кормового огня вслепую рассекали атмосферу; корабль вращался, безжизненный, будто труп, словно кто-то швырнул эту гигантскую башню с неба вниз, на грязно-бурые дюны пустыни. (…) Корабль наискосок ударился об одну из невысоких оград вокруг щита, разломился надвое и, с какой-то странной медлительностью разламываясь дальше, раскидывая осколки во все стороны, зарылся в песок. Мгновенно взвилась туча высотой с десятиэтажный дом, в ней что-то загремело, зарокотало, брызнуло огневыми струями, над гривастой завесой взметнувшегося песка вынырнул все еще ослепительно белый нос корабля, оторвался от корпуса, пролетел несколько сот метров; потом все почувствовали мощные удары – один, другой, третий; почва колыхалась от этих ударов, как при землетрясении».
Это, разумеется, описание крушения стотысячника из рассказа «Ананке», но подобным образом должны были завершиться и цирковые манёвры «Непобедимого», да и корабль из «Эдема» должна была постигнуть та же судьба. Во всём творчестве Лема почти нет космических кораблей, не похожих на сигары (очень мало исключений); но какой смысл в обтекаемой форме в вакууме, где нет сопротивления воздуха?
Похоже, что Лем не особенно интересовался ракетной техникой, ведь в «Астронавтах» он приказывает кораблю «Космократор» запуститься к Венере очень необычным образом из тысячегектарного песчаного района в «бывшей пустыне» Гоби. Однако любой, кто когда-либо представлял себе какие-то пусковые установки, ошибается; ракету положили прямо на песок, где она лежала словно игрушка, брошенная гигантским ребёнком («длина 107 метров, диаметр 10 метров в самом широком месте»). Запускают «Космократор» таким образом, что двигатели толкают его быстрее и быстрее по песку, пока наконец соответствующий импульс не отрывает корабль от Земли.
«Сначала короткий гром. Это работали вспомогательные кислородно-водородные ракеты. Корабль, тяжело зарываясь в песок, поднимаясь и опадая, как громадный плуг, толкаемый взрывами, неровно и неуклюже сдвинулся с места. Потом взрывы участились. Мы почувствовали страшные толчки, удары о грунт, нас бросало во все стороны, хотя мы и были пристегнуты эластичными поясами». Несомненно, автор представлял себе запуск такой ракеты, аналогичным разгону самолёта — так почему же он не положил её на бетон? Потому что трение брюхом о бетон угрожало бы разрушить ее еще на Земле. А ведь древние китайцы умели запускать ракеты, умели делать это и предвестники астронавтики из России, Европы и Америки; в середине XX века, когда писались «Астронавты», знания по этой теме были широко доступны. Почему автор не воспользовался ими?
Как врач, Лем должен был понимать, что посадка на чужую планету, где найдена жизнь, грозит инфицированием членов экипажа, если они не будут соблюдать требования соответствующих инструкций. Поэтому, выходя из корабля, они должны были каждый раз облачаться в полные вакуумные скафандры с биологическими системами защиты. Тем временем, уже с самого первого отбора проб (проведения так называемого «стереотипа»), навигатор Роган разрешает надевать только кислородные маски. «Маска прикрывала лишь нос и рот, глаза были открыты, и вся голова тоже, потому что он снял неглубокий защитный шлем. Роган чувствовал, как ветер шевелит волосы, как мельчайшие песчинки песка оседают на лице и, щекоча, протискиваются за край пластиковой маски». К концу своего приключения на Регис III Роган ведёт себя так, будто находится на маëвке, а не в экспедиции, угрожающей смертельной опасностью: «он начал жевать плитки концентрата, запивая сухие куски водой из ручья». Очевидно, что для этого ему нужно было снять кислородную маску; затем он полностью избавляется от кислородного аппарата, потому что у него только что закончился кислородный запас. Однако дышится вполне легко — в воздухе планеты 16 % кислорода — и, собственно, не слишком понятно, зачем все это время астронавты мучили себя этими масками. Проблема в том, что заражение бактериями, тем более неизвестного типа, может совершаться как через кожу, в особенность поцарапанную, так и через хорошо снабжаемые кровью внутренние поверхности век, а также через глазные яблоки. Снимите и даже всего лишь приоткройте маску, которая всё равно не на 100% герметична, и вы откроете путь инфекциям к внутренней поверхности ротовой полости и лёгким, а пить воду из случайного ручья — это безумный поступок человека, перестающего заботиться о самом себе (Роган и в самом деле находится в таком состоянии): к бактериям добавляются амёбы и другие потенциально опасные организмы. Оказались ли Роган и его соратники инфицированными, или вода, воздух и песок были стерильными — мы не знаем, потому что дальнейшая судьба выживших членов экипажа «Непобедимой» окутана тайной. В любом случае, такой поступок следует считать как минимум безрассудным, и на таком корабле, как «Непобедимый», должна предусматриваться процедура, исключающая его.
В том же «Непобедимом», который, как мы видим, изобилует эффектами, противоречащими логике и различным дисциплинам знания, в первом же предложении мы видим знаменитый проход корабля на фотонной тяге через «крайний квадрант созвездия Лиры». Созвездие — это не физический объект, а проекция тел, которые иногда находятся очень далеко друг от друга на небесной сфере; поэтому невозможно пройти через его крайний квадрант ни на фотонной тяге, ни на какой-либо другой. Кульминацией, однако, является следующий диалог между астрогатором Горпахом и его подчинённым:
«(…) Язон! Сколько может выдержать поле суперкоптера?
-- Даже миллионы атмосфер на квадратный сантиметр».
Дело в том, что уже сама атмосфера — это «единица измерения давления, равная давлению, производимому силой в 1 кгс, равномерно распределённой по перпендикулярной к ней плоской поверхности площадью 1 см2 ». Атмосфера на квадратный сантиметр — это ошибка того же типа, что и оценка скорости судна в узлах в час.
Легко спустя полвека указывать на недостатки принятых Лемом литературных решений. Невероятный технический прогресс, достигнутый за последние 50 лет, высмеял и осмеял усилия писателей фантастики тщательно очертить форму будущего. Творчество Станислава Лема устояло в этом отношении; сам факт того, что мы всё ещё им занимаемся в том или ином контексте, уже доказывает его ценность и жизнеспособность. Станислав Лем не был инженером, и с техническими проблемами он сталкивался практически только при контакте с бытовой техникой. (Известно, что он лично ремонтировал автомобиль в молодости).
Тем более впечатляет в его произведениях техника, потому что писатель понимал: выход человека в космос, а также дальнейшее пребывание людей на Земле немыслимы без технических устройств с ослепительными параметрами и возможностями. 1960-е и 1970-е годы, когда был создан основной корпус произведений Лема, не были в Польше той эпохой, когда писатели научной фантастики могли опираться на работы множества специалистов или пользоваться услугами консультантов; их видения будущего – результат скорее домашних занятий, и Лем не был тут исключением. В любом случае, он с самого начала привык самостоятельно решать проблемы, ставившиеся перед ним литературной работой, и иногда делал это впечатляюще. Именно благодаря такому практикованию научной фантастики, он получил как в ней, так и за ее пределами репутацию энциклопедиста.
Отметим, что примеры, приведённые в этой статье, относятся к раннему этапу работы автора романа «Солярис», когда, возможно, писатель ещё не достиг такого мастерства в своей профессии, как позднее. Доказательство того, что он всё ещё развивался, — гораздо лучшее и инженерно правильное описание той же проблемы нестабильности посадки ракеты в вышеупомянутом рассказе «Ананке». В любом случае, какие бы ошибки и недостатки в детальных сценографических, научных и технических решениях Лема мы бы ни заметили, они не ослабляют главную тему или проблему вывода — в случае «Непобедимого» темы эволюции искусственных механизмов и конфликте людей с такой высокоорганизованной формой деятельности, одновременно слепой и, по-своему, зверино-рациональной.
Когда отслеживаешь ошибки и огрехи Лема, создаётся впечатление, что большинства из них можно было бы избежать, если бы у автора были лучшие редакторы, а в издательствах нашлись бы консультанты, знакомые с проблемами физики и технологий. Знаменательно однако, что в последующих изданиях Лем не менял и не исправлял эти дефектные места, анахронизм которых, должно быть, всё больше раздражал его со временем. Такой процесс «исправления» практически не имеет конца, и во многих случаях, на что указал сам автор, подобное отношение потребовало бы переписывания этих книг.
«Вместо этого я предпочитаю писать новые книги», -- заявил он, размышляя над тем, как технический и научный прогресс разоблачает наивность литературных решений, выбранных писателем научной фантастики. Творчество Лема, и не только его, — это не столько картина будущего, которое нас ждёт, сколько наоборот — историческое свидетельство времени, когда создавались эти видения, того, как определённая эпоха представляет себе «великолепный новый мир», имея в своем распоряжении только собственное настоящее и господствующие в то время тенденции.
Цель этого очерка не в том, чтобы дискредитировать достижения Станислава Лема или подорвать авторитет, который он заработал за шесть десятилетий трудовой деятельности на неблагодарном поле научной фантастики. Вышеуказанные соображения призваны лишь показать, насколько сложен и многопрофилен тот реалистичный подход к будущему, который Лем предпочитал на протяжении всей своей творческой жизни. Сколь много деталей нужно проработать и объединить (а в каждой из них кроется дьявол), чтобы получить удовлетворительный художественный результат в произведениях, относящихся к презренной научной фантастике. Но даже и в случае получения такового – о благодарности потомков не стоит даже и заикаться.
цитировать
свернуть ветку
![8-]](/img/smiles/blush.gif)
