Перечитывая классику советской фантастики
«Мы не можем ждать милости от природы, взять их у нее – наша задача»
Иван Мичурин
«В Стране Дремучих Трав» Владимира БРАГИНА опубликованы в 1948 году в Детгизе в серии «Библиотека приключений». А в 1959-м появилось второе издание, существенно переработанное и дополненное — с подзаголовком «Роман-сказка» и в серии «Библиотека приключений и научной фантастики».
Ян Ларри
При обсуждении романа Владимира БРАГИНА неизменно встает вопрос: насколько он соотносится с повестью Яна Ларри «Необыкновенные приключения Карика и Вали», вышедшей в 1937 году в том же издательстве, имевшем чуть другое название и иного учредителя. И там, и там резко уменьшившиеся герои с риском для жизни путешествуют в мире насекомых.
Ларри написал повесть с подачи самого Детиздата: «Детям нужны книжки о науке, о научных достижениях и проблемах». Она успела выйти в журнале «Костер» и два раза книгой. Но за письма Иосифу СТАЛИНУ Ян Леопольдович был арестован весной 1941 года и провел в лагерях 15 лет. Потом реабилитирован. С момента ареста и до 1957 года повесть не переиздавалась.
БРАГИН не мог не знать о предшественнике со схожим сюжетом и постарался максимально дистанцироваться от возможного плагиата. Произведения написаны по-разному и для разного возраста.
Набор занимательных сюжетов о насекомых не так уж велик – не более полусотни — и в той или иной комбинации кочует из одной научно-популярной книжки в другую. Источник немалой части из них – Жан Анри Фабр, которого активно переводили в России и до революции и после: почти все сказанное у Ларри и БРАГИНА об осах-охотницах, пчелах-листорезах, муравьином льве, взято оттуда.
«В Стране Дремучих Трав» автор, даже рассказывая о тех же повадках насекомых, подает их иначе, чем в «...приключениях Карика и Вали»: там, где Ларри скуп, БРАГИН сообщает больше, а где подробен, едва упоминает.
Эразм Маевский
На самом деле, и «Необыкновенные приключения Карика и Вали» и «В Стране Дремучих Трав» имеют своим источником «Доктор Мухоловкин» 1890 года польского писателя Эразма Маевского.
Во втором переработанном издании романа БРАГИНА 1959 года повествователь Нестеров, оказавшись в кабинете исчезнувшего несколько десятков лет назад Сергея Думчева, увидел его библиотеку:
— На полках было расставлено множество книг и журналов. Тут же, в деревянных библиотечных ящичках, — картотека. Все в строго алфавитном порядке. Я обратил внимание на то, что в одном ящичке лежало всего несколько карточек не по алфавиту: Свифт — «Путешествия Гулливера» (на английском языке), Афанасьев — «Сказки», Н. Рубакин — «Дедушка Время», Е. Маевский — «Доктор Мухолапский» (на польском языке), Ринер — «Человек-муравей» (на французском языке), Ласвиц — «На мыльном пузыре» (на немецком языке).
И у Маевского, и у БРАГИНА приключения начинаются с того, что на теле пойманного летающего насекомого обнаруживается микроскопическое письмо от затерявшегося в стране насекомых человека, и повествователь, уменьшившись, отправляются на его поиски, но у него оказывается только одна порция увеличивающего вещества и он благородно пытается отдать ее «спасаемому». В итоге увеличиваются до прежних размеров оба. Можно провести параллели и с неудавшейся женитьбой Ивана Мухоловкина (в другом переводе – Мухолапского) и Сергея Думчева – у обоих она расстроилась прямо в день свадьбы. Или с пожаром, губящим насекомых.
Повесть Яна Ларри так же легко сопоставляется с Маевским: от шеста с флагом, куда уменьшившиеся герои должны вернуться, полета на стрекозе, до энтомологических рассказов профессора Ивана Енотова, очень похожих, местами чуть ли не дословно, на «лекции» Ивана Мухоловкина. Даже образ муравьев-рабовладельцев, столь возмутивший Карика, — из Маевского, как и сравнение профессора Енотова ручейника с рыцарем, закованным в крепкую непроницаемую броню.
Второе издание
Перерабатывая роман для издания 1959 года Владимир БРАГИН попытался уйти от прямого подражания Маевскому, в результате чего, микрописьма Думчева (на сей раз два) были обнаружены не на бабочке, а в букете цветов.
В первом варианте книги события происходили в 1948 году, во втором год не указан, в первом повествователь – театральный режиссер, во втором он – драматург. Все главы романа в 1948 году были с эпиграфами из классиков.
Были убраны явные несуразности.
1948 год: Нестеров оказался в месте, где находится уменьшившийся Думчев из-за прилетевшего с микрописьмом бражника «мертвая голова»: эти бабочки обитают на картофельных полях, а большие городские картофельные поля в окрестностях Ченска находятся в 15-20 км за пустырем с заброшенными каменоломнями, а значит, на этом пустыре и надо бы искать пропавшего – согласитесь: очень шаткое основание для определения необходимого места.
1959 год: цветы с микрописьмами Думчева были сорваны около старой заброшенной беседки, что за рощей у Райпищеторга, к тому же нашелся свидетель – бывший актер, знавший до революции Думчева и посещавший его тогда у той же беседки в летнем (позже снесенном) фанерном домике, где доктор проводил эксперименты: в этом домике он и исчез, оставив одежду.
1948 год: к бродящему у беседки повествователю бросается собака, он роняет думчевский порошок, хозяйка собаки пугается, что та съест его, и Нестеров сам глотает порошок, демонстрируя его безвредность, так как только что сделанный химический анализ показал: это «простое соединение свинца с органической кислотой». Явная натяжка — к 1930-м годам в советской фармации уже было известно о негативных последствиях приема внутрь соединений свинца.
1959 год: Нестеров глотает порошок по ошибке, перепутав в суматохе его с прописанным ему порошком от головной боли. Химический анализ никто не проводил.
1948: рассказ невесты Думчева о несостоявшейся свадьбе носит несколько фельетонный оттенок, что вызывает недоумение.
1959: рассказ о несостоявшейся свадьбе – это и есть фельетон в местном желтом журнальчике.
В издании 1959 года Думчев стал еще более уверенно управляться в «Стране Дремучих Трав»: страницы из дневника, рассказывающие, как он, переняв повадки и крылья ос-каликургов, смело ходит мимо нор пауков и те трусливо уползают внутрь, впечатляют. Паука-волка он использует как вьючное животное, а воздушные пузыри пауков-серебрянок – как водолазный шлем.
Эти и многие другие изменения были, в частности, результатом многочисленных замечаний от читателей.
В 7-м номере журнала «Новый мир» за 1949 год академик Александр ОПАРИН опубликовал рецензию на роман БРАГИНА. Оценил высоко, но заметил, что после уменьшения героя в 100-200 раз обе «спасительные пилюли» продолжают умещаться в его кулаке, хотя все остальное миниатюрным не стало (у Маевского, кстати, персонажи уменьшились вместе с одеждой и пистолетом).
Забавно, что одну из крупинок (пилюль) закатывают в навозный шар скарабеи. В конце путешествия увеличившийся до нормальных размеров Думчев находит катящих навозный шар скарабеев и раздавливает шар. Видит (!) в нем крупинку, потом кладет спящему миниатюрному Нестерову в рот эту крупинку, только что вытащенную из навоза.
В издании 1959 года БРАГИН учел замечание: размеры крупинок по отношению к уменьшившемуся Нестерову, стали как футбольные мячи по отношению к человеку. И теперь тот сам недоумевает: «чтобы проглотить хотя бы кусочек такой крупинки, надо ее расколоть каким-нибудь твердым предметом». Одну крупинищу опять-таки утащили в шаре «высотой с трехэтажный дом» скарабеи, но зачем ее искать, если и оставшуюся-то целиком съесть просто невозможно из-за ее размера? Поэтому автору пришлось эту вторую тоже потерять: ее раздавили искавшие Нестерова люди. Выяснилось, что Думчев все эти годы экспериментировал в поисках возможности воссоздать увеличивающее вещество и ему не хватало только графита: он его получил из найденного в траве карандаша, так что оба героя восстановили первоначальный рост. То есть ко времени появления Нестерова у Думчева уже была почти готова увеличивающая смесь и он самостоятельно мог вернуться в большой мир.
Критика
В первом номере журнала «Октябрь» за 1950 год опубликована статья Сергея Иванова «Фантастика и действительность», которая цитируется практически во всех публикациях о «фантастике ближнего прицела» как установочная:
«Советская научно-фантастическая литература должна отображать завтрашний день нашей страны, жизнь нашего народа. Именно завтрашний, то есть промежуток времени, отделенный от наших дней одним-двумя десятками лет, а может быть, даже просто годами. А некоторые литераторы ориентируются сами и ориентируют других на изображение отдаленного будущего. Недавно на одном из заседаний в Союзе советских писателей Л. Успенский яростно доказывал необходимость писать о том, что будет через сто и даже двести лет. Это, на наш взгляд, не случайная ошибка. Это стремление поклонника западноевропейской фантастической литературы направить нашу литературу на тот же лад».
В качестве положительных образцов Иванов высоко оценил творчество Владимира Немцова и Вадима Охотникова, а среди отрицательных больше всех досталось «В Стране Дремучих Трав» Владимира БРАГИНА:
«Сопоставляя человека и природу, БРАГИН все свои симпатии отдает «умным» букашкам и таракашкам, всячески принижая человека. Доктор Думчев, уменьшенный автором в сто – двести раз, попадает в «страну дремучих трав», т.е. в нормальную обстановку естественной природы, и здесь, противопоставленный насекомым, является читателю беззащитным существом, склоняющимся перед пауками, муравьями и прочими представителями мира насекомых. Хотел или не хотел этого автор, а в борьбе человеческого разума с инстинктом насекомых он сделал победителем инстинкт, а не разум. Человек – ничто в сопоставлении с живой природой – таков несомненный вывод, к которому приходит автор».
Свой тезис Сергей Иванов повторяет не раз:
«Хороши же «материалистические взгляды», в результате которых природа властвует над человеком, инстинкт ставится выше разума!»
Но все эти утверждения – прямая и откровенная ложь.
В ходе первой же встречи доктор Думчев спас повествователя от опасного богомола, умело всадив осиное жало в нервный узел.
Думчев оказался в Стране Дремучих Трав один, но высокое желание обогатить человечество новыми знаниями согревало его одиночество и давало ему необходимую одержимость. Еще до своего путешествия, после неудачной попытки полететь с вышки на ярмарке на аппарате со стрекозиными крыльями, он упрямо сказал: «Я еще полечу... Я научусь этому не здесь, а там... только там».
В схватке человеческого разума с многообразием инстинктов обитателей Страны Дремучих Трав победителем вышел как раз разум. Думчев, учитывая механизм жизни насекомых, застывшие, ограниченные формы их поведения, не только не погиб в этой стране, но обратил эти инстинкты на службу себе — человеку.
Когда повествователя, режиссера Нестерова муравьи потащили в свое гнездо, Думчев не растерялся, а использовал опыт и знания, притащив в муравейник жучка ощупника, потом ламехузу (в современном написании – «ломехуза»), а далее остановил преследователей «картечью» личинки муравьиного льва.
После этого странно называть его склонившимся «перед муравьями и прочими представителями мира насекомых». Сергей Думчев не просто освоился в этом мире, он одевается в жилетку из осиной бумаги и разноцветные плащи, используемые для мимикрии – черный плащ на фоне земли, зеленый — на листе или травинке. Он выстроил дом с крепкими – почти как металлические — воротами из надкрыльев медного жука, оградой из шипастых ног кузнечиков и крыльев бабочек, эти же бабочки – уже живые — служат ему вентиляторами и ароматизаторами, светлячки освещают комнаты, в стойлах размещен оркестр сверчков и жуков-скрипунов (все примеры – из первого издания 1948 года).
Спустя три года после Сергея Иванова – во втором номере за 1953 год в том же «Октябре» появилась статья главного редактора журнала «Техника – молодежи» Василия Захарченко «К разговору о научной фантастике»:
«Другой пример — роман В. БРАГИНА «В стране дремучих трав». Интересный познавательный роман. Но автор, дав герою лекарство, делающее его крохотным, низвел человека — царя природы — до положения существа, стоящего гораздо ниже насекомого. Беспомощный человечек этот одиноко бродит среди насекомых, изучает, правда, их повадки, но отторгнут от жизни и поставлен в полную зависимость от сил природы. Автор также попытался скопировать западные романы, не давая себе отчета в особенностях нашей советской литературы и нашей советской науки».
«Беспомощный человечек одиноко бродит среди насекомых...»?! Одиноко – может быть, но не беспомощно! У Думчева есть полевая лаборатория, где он экспериментирует со стрекозами, хирургическим путем меняет пчелам и кузнечикам головы, выращивает бабочек без голов и червей с тремя хвостами.
Читал ли Василий Захарченко роман? Ранее я уже приводил другую цитату из этой же статьи: о «Тополе стремительном» Георгия Гуревича, где так же разоблачается с указанием на повесть прямо обратное тому, что там написано.
Оба критика использовали прием «strawman fallacy» или «imago» по Карелу Чапеку из эссе «Двенадцать приёмов литературной полемики, или Пособие по газетным дискуссиям»:
— Он заключается в том, чтобы подменить реального оппонента гротескной карикатурой, не имеющей ничего общего с действительностью, а затем опровергнуть эту карикатуру. Например, можно спорить с тем, чего оппонент вовсе не имел в виду и никогда не говорил; выставляя оппонента глупцом, вы доказываете ошибочность его позиции, опираясь на тезисы, которые действительно глупы и неверны, но при этом ему не принадлежат.
Подчинить природу
Претензии Сергея Иванова в «октябрьской» статье 1950 года не ограничивались «беззащитностью» человека в стране насекомых:
«Из этого порочного вывода делаются столь же неверные и другие: о необходимости для человека с благоговением относиться к природе, к ее «чудесам», а не бороться с природой, не подчинять ее человеку, не ставить ее на службу человеку. К таким выводам приходит не только доктор Думчев, очевидно, перенесенный автором в «таинственный» мир природы еще до Октябрьской революции, но и советский человек нашего времени (действие развертывается летом 1948 года), режиссер Нестеров, от имени которого ведется повествование. Автор пытается вкладывать в уста Нестерова возражения против «теорий» Думчева, но в результате заставляет и Нестерова склониться перед природой: «Так, может быть, Думчев в чем-то и прав?»
Сергей Иванов и здесь обрушился на «соломенное чучело». На то, чего нет.
Нестеров не склонился перед природой. В конце романа, вернувшись в Москву, он восхищается столичным метро:
— Над входом в метро все ярче горит остроконечная буква «М». Сейчас там, внизу, прибывают последние поезда. И теперь, поздней ночью, как и утром, как и днем, их встречает колоннада мощных многогранных мраморных стеблей. Из каждого стебля вырывается цветок, могучий цветок. Он тянется вверх и, подсвечиваемый скрытым мягким светом, вдруг растекается по потолку в узоре великолепной пятиконечной звезды. Вся колоннада этих цветов говорит неслышным языком о величии, простоте и благородстве.
Для него красота рационального устроенного метрополитена куда красивее природной насекомой стихии:
— В эти минуты возникает предо мной грозная, дикая Страна Дремучих Трав: возникает могучий, то нарастающий, то затихающий, но бесконечный, беспрерывный шум трав, колеблемых ветром. А Думчев… Он был один! Один среди живых машин, слепых и многоглазых, уродливых и ядовитых!
Такое вИдение Нестеров пронес через весь роман, чуть ли не с самой первой встречи скептически оценивая восторги Думчева о способностях насекомых:
— Перенесите это же гнездо в сторону, совсем близко, но так, чтобы пчела видела его, и она не узнает свое же гнездо. Она находит только то место, от которого отлетает. Здесь инстинкт. А вы сказали: человеку надо учиться у пчелы, подражать ей. Ведь это нелепо! В безбрежном океане человек найдет человека. Разум человека создал компас и другие сложнейшие инструменты. Он их изобрел! Он ими пользуется!
Доктор Думчев попал в Страну Дремучих Трав еще до революции, около 40 лет изучал ее в надежде передать человечеству новые знания, взятые у Природы. Но пока он бродил по травяным джунглям, техника и наука существенно продвинулись. Зачем изучать механизм полета мухи или стрекозы, если самолеты могут быстро перенести человека за тысячу километров. Зачем, говорит ему Нестеров, перенимать у пчелы-каменщицы секрет изготовления цемента, если «открыты новые вяжущие материалы — портландцемент, гидравлический цемент. Цемент дал возможность создать новый строительный материал — бетон. Теперь люди строят также из железобетона. И вовсе не пчела подсказала изобретение железобетона. А теперь из железобетона строят здания, мосты, перекрытия и будет построен Дворец Советов. Это грандиозное сооружение!».
По возвращению домой, в Ченск, Думчев целый доклад написал, чему насекомые и паукообразные могли бы научить человека. На его полях Нестеров сделал многочисленные пометки: «поздно» и «устарело».
Уже изобретены двухфокусные очки без обращения к особенностям зрения жука-вертячки, искусственный шелк – без пауков и шелкопрядов, машины для рытья туннелей – без изучения проходки твердого дерева древоточцами и т.д. и т.п.
Так что вопреки мнению «октябрьских» критиков Владимир БРАГИН стоял на той же позиции, что и они. Достижения Советской власти не могут зависеть от усилий одиночки, психологически застрявшего в царскорежимном времени:
— Вне общества, вне коллектива, человек в одиночку, чего доброго, додумается до того, что действительно начнет... подражать природе. И начнет такой подражатель строить для себя водолазный колокол из паутины! Да, из паутины! Совсем так, как водяной паук. «И ни к чему мне,- скажет такой одиночка, — кораблестроительные заводы, я сам вместо завода корабли построю и в море спущу! Пусть плывет!» Вот что значит подражание природе!» (слова физика Калганова из последних глав издания 1948 года).
В романе советская цивилизация проникает в небо и землю, стоя на твердой платформе науки и техники: в бетоне и металле. Она выстроена самостоятельными усилиями человеческого разума, а не божественным провидением и не взято готовой у природы. Станция метро, мраморные цветы которой прекраснее натуральных, называется «Дворец Советов».
И лишь как утешение стойкости и усилиям доктора ДУМЧЕВА, автор позволил одному из его наблюдений осуществиться. При содействии физика Калганова из новейших сверхтонких материалов была создана облицовка зданий, которые передает яркие цвета крыльев бабочек. Думчев успел увидеть образцы и умереть со словами «разуму человека хвала и слава».
Лилипуты или гиганты?
Но что же такое чуждое почувствовали критики в романе Владимира БРАГИНА, раз он вполне советский автор и за рамки дозволенного не выходил?
Известный немецкий исследователь советской фантастики Маттиас Швартц предположил, что одной из причин нападок на роман явилось микроскопичность его героев, так как в рамках мегаломаниакального сталинского взгляда на советское общество человек должен не уменьшаться, а становиться гигантом. Под стать сталинским высоткам или будущему дворцу Советов.
Выступая в 1958 году на Всероссийском совещании по научно-фантастической и приключенческой литературе писатель Георгий Гуревич иронизировал по этому поводу (уже можно было иронизировать):
«Хуже, когда критики замечают только одно направление. А это бывает в тех случаях, когда критик один раз в жизни берется высказаться о фантастике: «Что такое фантастика? — думает он. — Это Жюль Верн и прочее. Жюля Верна я читал когда-то с наслаждением. Был автор, не то, что нынешние. Что же такое фантастика? Научная мечта. А о чем мечтает писатель, допустим Брагин, автор книжки «В стране дремучих трав»? О том, чтобы человек стал малюсеньким, дрался врукопашную с насекомыми. Какая мизерная мечта!» И следует разгром».
В середине 1930-х Ян Ларри сталкивался с теми же самыми замечаниями:
— Вот он лежит передо мною, пожелтевший от времени «документ», — рецензия на повесть, полученная мной от заведующей редакцией научно-художественной литературы московского Детиздата Н. Максимовой:
«Неправильно принижать человека до маленького насекомого. Так, вольно или невольно, мы показываем человека не как властелина природы, а как беспомощное существо. Говоря с маленькими школьниками о природе, мы должны внушить им мысль о возможности воздействовать на природу в нужном нам направлении» (Ян Ларри «Поиски прозрачного слова»).
И даже в новом, переработанном варианте «Карика и Вали» успел ответить на такое мнение:
«— А люди могут уменьшаться?
— А почему же нет?
— Ну как же, — нерешительно сказал Карик, — человек все-таки царь природы и… вдруг он будет меньше мухи… Это же неприлично!
— Почему?
— Не знаю! Бабушка говорит — неприлично. Мы с Валей читали недавно книжку про Гулливера и лилипутов, а бабушка взяла да и порвала ее. Бабушка рассердилась даже. Она сказала: человек больше всех животных, а потому все и подчиняются ему.
— А почему же прилично человеку быть меньше слона?
— Так то же слон!
— Глупости, мой мальчик, человек велик не ростом, а своим умом. И умный человек никогда не подумает даже, прилично или неприлично выпить уменьшительную жидкость и отправиться в странный мир насекомых, чтобы открыть многое такое, что очень нужно и полезно человеку».
Спустя полтора десятка лет критики-современники БРАГИНА уподобились бабушке Карика и Вали (или редактору Детиздата Максимовой): советскому человеку неприлично быть маленьким.
Космополит
Немалую роль в критическом «избиении» Владимира БРАГИНА (как и Георгия ГУРЕВИЧА) сыграл их пятый пункт. Напомню, что в СССР с 1949 года шла активная борьба с космополитами и журнал «Октябрь» после публикаций Валерия Кирпотина был на острие этой борьбы.
К тому же в сравнении со «Страной Дремучих Трав» предъявляемые вышеуказанными критиками в качестве эталонов правильной фантастики произведения Владимира Немцова и Вадима Охотникова явно проигрывали в занимательности.
Может быть, и потому, что роман строится на мировой жанровой классике, которую эти критики поторопились списать с повестки дня («отвлечь внимание большого круга читателей от книг Уэльса с его философией упадка, переключить внимание молодого читателя с мечты любимого и уважаемого нами Жюль Верна на мечту нового времени» — Василий Захарченко). Завязка с таинственным письмом отсылает к «Детям капитана Гранта», полевые эксперименты Думчева в Стране Дремучих трав – к «Острову доктора Мора», а сам он – и в рисунках Милашевского тоже – очень напоминает Робинзона Крузо.
А возможно, их задел выбор идеи Думчева для осуществления – переливающаяся красками будущая облицовка домов в Москве? Столица, а потом и страна из черно-белой должна была стать многоцветной.
Во всяком случае, во втором издании 1959 года из текста исчез «Дворец Советов», а доктор Думчев, увидев сверхтонкие красочные пластинки, привезенные Калгановым, уже не умер с хвалой разуму человека: «глаза его светло и смело глядели на нас».
Фигура умолчания
Есть у Думчева и открытие, которому непочем скептизм Нестерова, да и сомнения кого бы то ни было: уменьшающее в 100-200 раз и обратно увеличивающее вещества. В издании 1959 года доктор, например, увеличивал до размера крупной овчарки паука. Но это открытие почему-то абсолютно не привлекает чьего-то внимания. Физик Калганов говорит Нестерову: «А Страну Дремучих Трав вы придумали так… для занимательности… Сознайтесь! Ваш Думчев просто любитель-энтомолог. Наблюдатель природы». Ему и в голову не приходит ухватиться за такую сенсацию, которая может произвести переворот в науке.
Все остальное в романе укладывается в критерии научной фантастики, а это открытие не в фокусе повествования. Хотя в «Пище богов», «Патенте «АВ» и «Роковых яйцах» аналогичное изобретение не мешает научной фантастике, и даже, наоборот, является ее ядром. Но Владимир БРАГИН сознательно решил, что для него это только условность, художественный прием: ведь все остальное находится в рамках научных представлений, а это допущение выходит "за грань возможного", поэтому и обозначил произведение как роман-сказка, чтобы и вопросов не было. Хотя в редакции 1948 года даже пристрастные критики-октябристы не усмотрели в приеме нарушения жанра.
P.S. Иллюстрации Владимира Милашевского.
цитировать
свернуть ветку