Борис Пастернак «Доктор Живаго»

Не знаю, есть ли на Фантлабе хотя бы один человек, который знаком с творчеством Хенрика Понтоппидана? Как же так? Вы не знакомы с произведениями Понтоппидана? А ведь этот датский писатель в 1917 году получил Нобелевку по литературе...

Такой участи вполне достойны прозаические опыты Пастернака, но Фельтринелли, Хрущев и Омар Шариф подарили им эликсир бессмертия...

Вот мне кажется, что если бы не устроенная двумя лагерями холодной войны шумиха вокруг «Доктора Живаго», если бы люди на Западе не решили вручить Пастернаку Нобелевскую премию за вот только что опубликованную литературную контрабанду, если бы люди на Востоке не начали проводить партсобрания под девизом «Не читал, но осуждаю», то ютился бы в последних томах собрания сочинений вполне неприметный роман, интересный литературоведам в большей степени, нежели обычному читателю...

Удачными в нем стоит признать стихи, которые Пастернак написал за Живаго, а так мне не встречался еще роман, в котором исторические события начала XX века в России были бы описаны столь невразумительно. Если человек не знает русской истории той поры, то он решительно ничего не поймет в том, что же именно происходит. И сам главный герой — существо столь же невразумительное, катастрофически блеклый и вялый человек, плывущий по течению лет как бумажный кораблик, сделанный из прошлогодней газеты. Хочется его переименовать в Чутьживаго порой...

Если хотите, то можете поискать в сети разборы косноязычия, одолевавшего Пастернака при переходе на прозу. Но можете этого и не делать, странные речевые обороты сами бросаются в глаза. Великий поэт поразительно не чуток к речи, когда ее лишают рифм и созвучий...

Роман повествует про мытарства доктора Живаго во времена гражданской войны, который по патетичности заткнёт за пояс Равика из романа Ремарка «Триумфальная арка», с той лишь разницей, что рассуждения Равика более зрелые и материалистичные и без глупой заносчивости умного человека, не видящего ограничений собственного ума и в людях себя самого. У Живаго это нескончаемые абстрактный идеализм и попытки завернуть мысль покруче, иногда доходит до абсурда как например с «топор острый как бритва». И этой патетики в книге где-то 3/4 от всего объёма (утрирую, безусловно, но ощущения именно такие), а лучшее в книге это оставшаяся 1/4 часть — гражданская война, персонажи, кроме главного героя, разное отношение людей к революции — в общем жизнь показана.

Живаго описан в образе обиженной интеллигенции, вполне логично разочарованной в революции, в связи с внезапной потерей комфорта. Мысли его абстрактны и толком не затрагивают мироустройство и его место в этом мире, он чертовски умён и при этом столь же узколоб в вопросах социального устройства. Он не ищет себе места, а просто плывёт по течению под бесконечные блаблабла на тему как все слепы, раз не видят бессмысленность войны. Он умён, порядочен, не смотря на то что имел 3 жены и так и не развёлся с первой (постоянно патетично страдает из-за этого, но ничего с этим не делает, и ему все это прощают, автор прощает), имея детей при этом, хороший врач, и не трус и не герой — убери из уравнения ум и получится обычный человек. При этом, как ни старался автор, это самый скучный персонаж в книге и по смыслу и по драматургии, был бы он не очень умный не изменилось бы ничего вообще. Самое полезное применение ему нашли в книге партизаны, похитив его (не слышал про такие случаи, но допустим), врач им нужен был очень уж. Это если с персонажа всю патетику соскрести. Размышления же главного героя попахивают скорее поэзией, чем некой выверенной и последовательной философией, из-за чего идейная устойчивость персонажа сильно пострадала. Он недоволен, но его недовольство на уровне дурака, как будто у людей прихоть такая воевать или революции устраивать, ведь нет же никаких противоречий же, да? И ведь он ещё и судит о «цене», мол «стоит ли революция гражданской войны?». Вот такой вот интеллектуал, ума 1.5кг, а мудрости ни грамма. Стоила ли цивилизация миллионов рабов, на чьих плечах она была построена? Кого спрашивать будем, рабов или рабовладельцев? А ведь те противоречия, с которыми боролись большевики, начались с рабовладения, но так как ума недостаточно, чтобы понять происходящие вокруг процессы, главный герой задаётся глупыми вопросами, сам того не подозревая. А ещё он всех слепцами считает, ну тех, кто в гражданской войне участвует и власть советсткую поддерживает, а сам ух какой зрячий, настолько что постоянно выглядит дураком по сравнению с другими персонажами. При этом ругать роман совершенно не хочется, он беззлобный совершенно, негатив Живаго к революции беззубый, суть революции и происходящих социальных процессов он не понимает и не стремится понять, вызывает только улыбку снисхождения, когда он патетику разводить начинает в очередной раз, или же просто человеческое сострадание, ибо тяжко жить в эпоху перемен.

В основном всё плохое в книге связано с главным героем. Толку с него как с козла молока, семьянин из него никакущий просто, всех жён любит и от всех убежал, он не за белых ни за красных, он за себя, за всем его блаблабла цели его жизни не видно и от того совершенно не цепляет. Я даже не знаю кому эти страдающие единоличники интересны, когда сильнейшая драматургия основывается на жертвенности ради других. И это претензия к книге с точки зрения именно драматургии. Есть ещё странные сюжетные ходы, кроме гг есть ещё странноватый муж второй жены (такой вот социальный винегрет), который ушёл на войну потому что посчитал что недостоин жены, потом он простил измену жене с гг и признал гг, потом поговорил с гг при определённых обстоятельствах и самоубился, я так и не понял зачем, видимо от приступа романтизма. Ну, если видите в книге странного персонажа, знайте, ему Пастернак явно симпатизирует. Или когда Живаго с партизанами по лесам бродил.. описывает значит дефицит патронов, а потом сразу же описывает как ему пришлось отстреливаться (и страдал, что вражеские молодые ребята на смерть идут, как же их жаль) и как специально мимо стрелял, но в сторону белых при этом, ставя тем самым под угрозу жизнь и белых (троих он так ранил, хотя не хотел, он ведь умный) и красных и ещё патроны разбазарил. «Любишь/не любишь революцию» на ромашке гадать — дело понятное, но у него явно проблемы с головушкой, ни здравого смысла ни чувства самосохранения.

У автора очень хороший словарный запас. Очень много анахронизмов, что делает язык витиеватым отчасти, но и не так как у Солженицына, который просто слова придумывал, надо отдать должное, постарался.

Не совсем понятно, зачем травили Пастернака, этот роман скорее показывает ничтожность Живаго перед революцией, он жалуется, но в нём нет борьбы, это не Иван Телегин из «Хождение по мукам», а скорее какашка в проруби, вот и получается «собаки лаят, а караван идёт». Да, есть всякие глупости, но их мало, в основном же автор не кланяется ни белым ни красным, за счёт чего и 1/4 книги действительно хорошие, за достоверность исторических событий не ручаюсь конечно, но вся сложность конфликтов показана, когда находясь внутри процесса (гражданской войны) и не будучи в теме не можешь сказать, где хорошие, а где плохие, где свои, а где чужие, и что же будет дальше. При чём если бы концентрация на главном герое была бы на уровне других персонажей, даже без изменения диалогов, то в книге всё выглядело бы так что автор специально показывает главного героя таким каким быть не надо, как профессор Преображенский в «Собачье Сердце» Булгакова, он умён и при этом менее умные окружающие всегда выглядят лучше на его фоне (разве что кроме Комаровского). Из глупостей можно отметить, что автор в конце обмолвывается что «коллективизация была ошибкой», во-первых, это настолько выбивается из событий книги, что звучит максимально не к месту, во-вторых, автор в очередной раз показал, что ему лучше описывать природу, чем пытаться трактовать социальные процессы, ведь «коллективизация» это ни что иное как централизация аграрной промышленности, просто зарубежом она шла по капиталистическим принципам — выживание крестьян с земли через конкуренцию и скупку земель — то есть большинство пострадало, меньшинство нажилось, а в СССР даже с учётом перегибов в самом начале всё происходило гораздо мягче для большинства, но гораздо жостче для меньшинства. И там и там этот шаг был неизбежен. Так вот централизация всегда ведёт к снижению издержек и повышению эффективности (при условии, что система контролируема и производственные мощности растут), но что чукче до материальных благ плебеев. А ещё автор обмолвился мельком про концлагеря в которых всех гноят и это тоже выбилось из событий книги совершенно, зачем это всё? Таким образом автор просто подпоганил книгу свою и всё, и то что ему дали нобелевку говорит об ангажированности премии, а не о качестве данного романа.

Сами по себе псевдофилософские размышления и рассуждения в обильном количестве встречаются во многих хороших книгах, не только у Ремарка, но и, например, у Камю, та же «Чума», которую некоторые, на мой взгляд частично заслужено, ругают за это. Но есть нюанс, «Чума» несёт конструктивный посыл сквозь эпидемию чумы, например там есть врач, который борется с чумой до самого конца под угрозой самому заболеть, а Живаго про то что Живаго жил жил и умер, и было у него 3 жены, всех любил и ото всех ушёл, конец.

В общем. Роман обладает художественной ценностью и самую малость исторической и может зайти людям, которым форма главнее содержания. Как драматург автор не справился. Хотелось бы назвать роман историческим, но автор расставил акценты таким образом, что это скорее театр одного актёра, для которого происходящее вокруг лишь фон, при этом этот актёр и не так чтобы хорош. Для тех, кому главнее содержание, может быть скучно. Не рекомендую.

Вся тяжесть магнум опуса. Это как рюкзак, набитый неопытным (а тут и не может быть опыта по определению — магнум опус пишется лишь раз в жизни) путешественником в первый и единственный долгий поход. В иных случаях он бы собрал все как надо: связал и уложил, попутно выкидывая все лишнее, но тут-то оказывается, что нет лишнего, что вот всё это, всё – нужное! И потому рюкзак этот непомерно тяжел, что в нем что-то гремит, стучит и упирается острым углом в спину.

Магнум опус по определению важен для автора, и иногда так важен, что с ним, как с волнением дебютанта перед сценой, нелегко справиться, даже если ты чертовски мастеровитый автор. Он и от этого временами дребезжит и фальшивит. Так давит на автора значимость собственного текста.

И «Доктор Живаго» дребезжит, гремит, фальшивит и оставляет ощущение постоянных лишних предметов. Он и начинается для меня с фальши – с давления имён и отчеств, в которых сразу трудно угадать, кто есть кто, да с этих мальчишек и девчонок, которые уже находятся в стадии возвышенной опустошенности (ох уж этот экзистенциальный кризис со школьных лет). Роман по-настоящему я распробовал только тогда, когда все эти мальчишки и девчонки выросли и революция и война наконец-то нагнали их вот той опустошенностью, что так неестественно их опередила вначале.

Магнум опус – это всегда личное, и это тоже, кажется, мешало тексту, будто автор этому личному временами противился. Да, вливал в текст обширный, похожий на кисельные берега поток размышлений – их иногда некуда было девать, и он вкладывал их в уста сторонних персонажей, заставляя их изливаться философскими, социальными и житейскими размышлениями. И это тоже тяжесть магнум опуса – возвышаться над собой, над романом как над историей улетать в выси, свободным полетом долгих разговоров, случайных встреч, сгустками размышлений и отрывками из дневников, будто встряхивая тот самый безразмерный рюкзак со всем, что дорого и важно – от теологии до размышлений о Пушкине, от революции до любви земной и небесной и так далее и тому подобное – важное, но с ощущением некоторой оторванности и излишества. И всё это, конечно, его – авторское, разнесённое по героям. Это же магнум опус! Но тут же будто обрывая себя и сдерживая. И таким же деля заглавного героя – будто стараясь от него отстраниться, и потому Живаго и получился не хорошим и не плохим, чувственным и нечувствующим, не холодным и не горячим (раз уж по-библейски), живущим, но не всегда живым.

Возможно, это и есть её (книги) главный смысл – имя соблазн эпопеи, она всё же уперлась в прослойку «русской мысли», интеллигенции – думающих о народе, а не в народ как таковой. Не бывает эпопей, упирающихся лишь в один социальный тип. Так вот, это об интеллигенции, живущей ощущениями больше, чем действием, идеями больше, чем реальностью – и в этом разрыве чувствуется их вечная обреченность, их трагедия, расхождение со временем и миром, особенно ясное в описанные сложные и страшные времена. Плохо только, что автор превращает это в трагедию своего поколения, когда это трагедия его поколения и его круга – тут интересно было бы читать его параллельно, например, с «Тихим Доном», чтобы иметь перед глазами всю ширину исторического процесса. Но надо отдать должное, автор сумел описать не только ужас времени, но и её сложность через сложность взаимоотношений самого героя со временем и происходящими переменами. Один из самых частых образов романа – крысы и мыши; так вот, временами кажется, что все огромные кровавые перемены в романе – это переход от громадных крыс, шныряющих по сервированному столу, к полчищам мышей на неубранных полях. И это простое под перинами сложного, возвышенного до космизма, меня в этом тексте всегда отрезвляло.

Как каждый магнум опус роман несет на себе бремя личного, даже исповедального, и потому он, кажется, существует больше для самого автора, а не для читателя.

Я не могу сказать, что даже с тяжестью рюкзака фирмы «магнум опус» мне было сложно или неинтересно его читать. Да, он иногда давил своей тяжестью (вернее, тяжесть постоянно чувствовалась), он иногда раздражал, переходя в почти сказочную нарочитость – это фантастическое обращение героев в орбитах друг друга, – но роман меня все же увлекал. Иногда пугал реализмом страшных картин. Иногда умилял душевной тяжестью сложных любовных перипетий и поражал тонкостью и сложностью чувств. Иногда восхищал своей мудростью. Вызывал наслаждение своей классической канвой. Удивлял чем-то постмодернистски новаторским, неким экспериментом с обилием отсылок, переходом от прозы к стихам, от описательства к размышлениям, почти лекциям, своими изменениями ритма. Восхищал языком – его поэтической образностью, живой и естественной, хотя он и тут переваливал иногда в слащавость поэтической аллитерации. И удивлял этим же языком, становящимся временами модернистски странным, будто герои начинали вдруг выражаться словами Андрея Платонова. И раз уж мы заговорили о поэзии – то эти стихи Пастернака/Живаго в самом конце – вот где чувствуется настоящая авторская гениальность. Так вот, я временами даже любил этот роман. Как люблю железную дорогу до тех пор, как вагон не начинает трясти. Я, в конце концов, иногда даже забывал, что он – магнум опус, переставал чувствовать этот рюкзак и наслаждался видами, открывшимися в пути. Но такова тяжесть большого русского романа, чуть перегретого в своём напряжении и угловатого в пересечении многих граней. Но может ли быть как-то по-другому?

Книга посвящена жизни человека, которому не повезло жить в эпоху больших перемен, да и вообще, наверное, не повезло. Он, по сути, не знал своих родителей, и это, кажется, сильно повлияло на становление его личности. В его окружении не было авторитетных взрослых — мужчин и женщин, чьи поступки и свершения, слова и фразы, увлечения и сомнения помогли бы ему понять самого себя. Ю.А. жил и прожил всю жизнь как бы всегда «сбоку», «для пробы», «около«и «возле» больших дел и людей, перемен и потрясений, решений и вызовов. Он собирался, собирался, собирался, да так и не вышел, и не пришел. Читатель практически не увидел доктора во время исполнения своих профессиональных обязанностей — лечения больных, а ведь это могло бы позволить лучше увидеть его как человека и специалиста, который даже в самые сложные времена для страны и самого себя хорошо выполняет свою работу. А ведь таких людей было очень много — докторов старой школы. Может быть, автору не стоило «убивать» его так рано, а «отправить» его в новые больницы и госпитали,где бы он помогал молодежи лечить людей. Ю.А. чем-то похож на Ионыча и других не очень привлекательных докторов старой России. Его выбор личных отношений тоже остался во многом непонятным. В юности Лариса казалась мне воистину привлекательной и достойной высоких слов и поступков женщиной, но теперь, когда я перечитал «Доктора Живаго» тридцать лет спустя, она видится недалекой и тоже живущей «рядом с ...».

Кто-то решит, что автор не смог хорошо показать личность и характер главного героя, так как ему не хватило писательского опыта и мастерства, либо жизненного опыта и знания обстоятельств жизни таких людей. В таком взгляде может быть некоторая правда, но она также и в другом. Таких людей, как Ю.А. Живаго, было, вероятно,очень много в дореволюционной России, и они жили примерно так же, как показано в книге. Они были, повторю, всегда «около» и никогда «в». Доктор Живаго заслуживает изучения с точки зрения психологии как интересный и, наверное, типичный русский человек, один из русских типов.

С тех пор, как я начала читать электронные книги, частенько повторяется одна и то же история: скачиваю я знаменитую-презнаменитую книгу, начинаю читать, и мне кажется, что ИИ ошибся и вместо той самой, великой и знаменитой, подсунул мне какой-то левый фанфик с таким же названием. Потому что то, что я читаю, ну никак не тянет на то великое и гениальное, чем должно быть. И я говорю не об идеологии. Я говорю о литературном качестве. Сюжетно, стилистически, композиционно, в плане характеров – да практически в каждом аспекте! – книга крайне слабая. Настолько слабая, что (вот ведь парадокс!) как раз-таки идеологических претензий у меня к ней не возникло. Ну не смог автор вывести повествование на тот уровень, где мне захотелось бы с ним полемизировать!

В завязке вместо того, чтобы знакомить нас с будущими главными героями, автор прыгает между фамилиями, которые потом по паре раз всплывут в тексте без смысловой нагрузки. Зато те, чьи имена лишь пару раз мелькнут в тексте вообще без описания характеров, будут претендовать на главные роли. Между главами (да и между абзацами!) будут мелькать годы, за которые герои кардинальнейшим образом могут измениться, но всё это пройдёт мимо читателя. А как я, читатель, могу принимать участие в судьбе персонажей, которых автор мне толком не представил? Я должна была восхититься одной только душевной красотой? Извините, не восхищает. Потому что не увидела я там красоты. Лицемерие и безволие увидела, а красоты нет.

Герои сочувствуют революции, но стоит ей затронуть их комфорт, и они тут же начинают её осуждать. Что политические убеждения, что нравственные принципы держатся строго в рамках «за всё хорошее против всего плохого». Герои стенают о порядочности и благородстве, потом во имя собственного удобства с лёгкостью доставляют крупные неудобства окружающим, а потом продолжают рассуждать о высоких материях. Герои трижды за страницу признаются друг другу в обожании, но когда возникает необходимость искать друг друга, защищать друг друга, спасать друг друга – они интеллигентно умывают руки и отходят в сторонку. Причём нет в книге выбора между двумя дорогами: долг-любовь, родина-призвание, одна женщина или другая женщина, жизни детей против собственных принципов – нет, единственный выбор, всю книгу стоящий перед героем, это действие-бездействие. И он всегда выбирает бездействие. И я должна ему сочувствовать? Так в своих личных страданиях только он сам и виноват. Но автор пытается возвысить своего героя ещё и общественными страданиями, ибо его преследуют власти. Не верю! Да кто он такой, чтобы власти его преследовали? Серый интеллигентишка, не представляющий никакой угрозы.

Вот за что преследовали самого Пастернака, понимаю прекрасно. И даже сочувствую. Пострадал бы за литературный шедевр, пусть и антисоветский – было бы не так обидно. А оказался разменной монетой в идеологической войне. Нобелевку ему дали не за талантливую книгу, а за диссидентские настроения. На Родине ожидаемо получил по шее исключительно за симпатии к себе «загнивающего» запада, а не за талантливое обличение страшных последствий революции (там поле непаханое было для справедливого обличения, но автор к этому полю даже не приблизился, удовлетворившись позицией «за всё хорошее против всего плохого»).

Я передёргиваю, но самую малость. Да, жюри всех этих высоких литературных премий неравнодушны к таким темам, но тема темой, а литература литературой. Буквально через пару недель после Живаго я прочитала «Полковнику никто не пишет». Там настроение тоже унылое, но качество собственно литературы – это ж небо и земля! Какие там описания, атмосфера, композиция! Даже в переводном варианте я восхищалась литературной составляющей как таковой. А что здесь? Да, из отдельных слов автор складывает довольно красивые предложения но эти предложения в свою очередь не сливаются во что-то цельное, а так и остаются просто набором предложений. Это средний уровень, при большом желании можно натянуть уровень чуть выше среднего, но это НЕ уровень больших премий. Не Нобелевской. Уж точно не по литературе. Лучше бы Мира дали, ей-богу, логичней бы было. Там можно отмахнуться от литературного качества и награждать за тему. Т.е., за антисоветсчину и упадничество. Мужчины размышляют и страдают оттого, что они там себе наразмышляли. Барышни старательно доводят себя до нервных припадков, дабы наворотить глупостей, кроме как в книжках невозможных. Плюс беспричинные сведения счётов с жизнью. Плюс длиннющие философские разглагольствования. «Три мушкетёра» никогда не получили бы Нобелевку, потому что им некогда было рефлексировать – они спасали королевство!

P.S. Бывает, что неприятное событие выливается во что-то хорошее. Книга «Доктор Живаго» мне крайне не понравилась, но именно она натолкнула меня на мысль. Ну почему если международная премия – то мрачное и пессимистическое? Ну почему не дают премий за что-то характерное и жизнеутверждающее? Ну должно же… Стоп! Сталинская премия!!! За муть, вроде Живаго, её бы не присудили… Погуглила. И обомлела. Многое, оказывается, читала. Одно понравилось сильно, другое меньше, но откровенно слабых книг среди лауреатов не было вообще! Отныне вот она, моя литературная дорожная карта: не Нобель, Букер или Пулитцер (знаем, плавали), а Сталинская премия! Спасибо доктору Живаго за то, что подвёл к этой мысли.

Раз Нобеля дали — значит, все, роман великий, и двух мнений быть не может. Ведь это Нобель. Мы же все без ума от Абдулразака Гурна или Ольги Токарчук. Что значит, кто эти люди? Это создатели бессмертной литературы, коллеги Пастернака по Нобелю, которые стоя на плечах великих, довели слог до полного катарсиса.

Ну, мысль понятна, а что же, если будет, если мы попробуем абстрагироваться от мирового признания и попробовать составить собственное мнение. Это практически невозможно, ибо все хомо советикус сначала узнали, что злой Запад дал премию пасквилю переделкиновсого поэта, значит, «сапоги хорошие, надо брать», хоть «Я Пастернака не читал, но осуждаю». И, когда в восьмидесятых начали печатать всё, народ жадно прочел русский эпический роман.

И, откровенно говоря, не впал от него в такой же экстаз, как, к примеру, от «Собачьего сердца». Даже сотни других произведений — от «Повести непогашенной луны» до «Детей Арбата» котировались куда сильнее. Хотя, упаси боже, и «Доктора Живаго» никто не ругал. А уж «Свеча горела» вообще шла на ура, подчеркивая преемственность интеллигенции.

Не буду ругать и я, потому что, действительно, автор создал свой мир. Подчеркнуто непересекающийся с генеральной советской линией конца пятидесятых, хотя никакой антисоветчины там нет, сравните с Солженицыным или Гроссманом. Просто все очень чужое воспитанным на официальной точке зрения.

Ну, жил доктор Юрий. Не подлец, не герой, плыл по течению, постепенно опускаясь, три жены, дети ото всех, которые доктора не интересовали вообще. А потом он помер. Эпичный роман. Конечно, были и другие, куда более интересные персонажи — революционный Стрельников, инфернальный Комаровский, любимая Лара, но вряд ли они застолбили место в русской литературе, равные по значимости хотя бы коту Бегемоту.

Взбодренные все тем Нобелем и шумихой вокруг него, Живаго воплощали на экране и сцене Омар Шариф, Леонид Майзель, Олег Меньшиков, Валерий Золотухин, оставили ли они такой же след, как Болконский Тихонова или Бендер Миронова (или Юрского). А, если образ не цепляет ни в печатном, ни в экранизируемом виде, то, может, он не такой уж и великий?

Лично мне было куда интересней читать стихотворения Пастернака в конце (якобы от лица врача), чем про мытарства российской интеллигенции. Это все есть у многих других, и куда ярче. А с точки зрения литературного слога, думаю, многие согласятся, что Пастернак куда больше поэт, нежели прозаик.

Долгие годы назад просачивавшиеся из-под спуда обрывочные сведения об этом романе ворочались глухо и грозно, как подкатывающая из-за границы видимости гроза. «Пастернак?.. Есть», — вполголоса. «Только условие: из дома не выносить. Хотите — переписывайте здесь». Это о стихах. И переписывали от руки (никаких машинок!). И читали проверенным друзьям; вернее: другу — кому-то одному, доверительно. Внезапно встреченные в добропорядочном советском романе процитированные без указания автора строчки воспринимались как вызов и тайный знак: «Вы меня понимаете».

Потом вдруг «стало можно». «Вы читали «Доктора Живаго»?.. Все читают!» Нет. Мне уже не хотелось. Слабое, но отчётливое отторжение вызывал ажиотаж. Потом когда-нибудь…

«Потом» настало через десять лет. И ещё раз — через двадцать. Роман за это время успел из крамолы стать классикой. Не только потому, что прошло полвека. И вовсе не потому, что он написан по каким-то классическим канонам (вот это как раз нет). Но он вобрал в себя дух и плоть времени, от которого мы не можем, не имеем права отречься. Это даже не «срез эпохи», не разлом, не «Разгром» — разрыв. Неровный, кровоточащий, болезненный, безнадёжный.

Начало книги способно разочаровать приступивших к ней с большими ожиданиями: сплошной предсмертный хруст французской булки и декадентский, чуть водянистый аромат нарцисса, окружающий главного героя, в котором привычно видится автор: обалдеть, как он тонко чувствовал, самобытно мыслил и хорошо писал, — плюс без автоспойлеров не обошлось: «Он ещё с гимназических лет мечтал о прозе, о книге жизнеописаний, куда бы он в виде скрытых взрывчатых гнёзд мог вставлять самое ошеломляющее из того, что он успел увидать и передумать. Но для такой книги он был ещё слишком молод, и вот он отделывался вместо неё писанием стихов, как писал бы живописец всю жизнь этюды к большой задуманной картине».

Результат? Читатель всё время помнит об этих «гнёздах» (хорошо, если нежных лесных птичек, а ну как шершней?) и время от времени на них натыкается: о судьбе евреев как народа, о материнстве, о сути искусства, о содержании творчества и сути вдохновения. И они, вставки эти, сами по себе хороши, умны, красивы, но уж слишком явно выпирают из текста, словно отграниченные от него то прихотливыми, то нервными росчерками пера.

Но что же сам текст, та «книга жизнеописаний», которую нам обещает автор?

Композиция аховая. Не роман, а собрание эпизодов на тему «человек в предлагаемых обстоятельствах». Часто семенящие цифрами мелкие главки — словно явления пьесы, которые одно за другим разыгрываются слегка недоумевающими актёрами на пустоватой репетиционной сцене перед тёмным залом одного зрителя — режиссёра. Как раз жизнеописаний — читай, судеб героев — в книге и не хватает, чтобы он вознёсся на безусловную сияющую вершину классики. Нет, не «Война и мир». Персонажам по большей части так и не удаётся стать героями: они лишь обрамление, иногда довольно схематичное, для главного героя, великомученика, «вечности заложника у времени в плену» Юрия Андреевича Живаго. Мне жаль, искренне жаль, что не хватает в романе сюжетных линий Михаила Гордона, Евграфа Андреича, Антипова-старшего, даже Ники Дудорова. Такое впечатление, что автор и собирался это сделать, но, несмотря на десятилетие работы над романом, так и не успел, а может, не смог, целиком захваченный двумя темами своего произведения: судьбой страны в самые кровавые и отчаянные её времена и личностью доктора Живаго.

Юрий Андреевич прекраснодушен. Он из тех редких людей, кто любому встречному открывает огромный кредит доверия — до тех пор, пока жизнь не заставит убедиться в опрометчивости такого решения. То же произошло у доктора-поэта и с революцией: от восторга «небывальщиной и свободой» он переходит сначала к сомнениям, потом к резкой её критике, а потом и к позиции «видеть, но не слышать»: ГГ подсознательно мечтает о такой участи. Увы, его попытка ухорониться от безжалостной эпохи «за стеклянными дверями» (этот сон Живаго — одна из страшных сцен романа, несмотря на её эфемерность) обречена на провал.

Роман о русском интеллигенте, попавшем в жернова истории, написан поэтом. Это не только потому, что главный герой пишет стихи — поэзией пропитана проза Пастернака. Ненавидимые школьниками всех поколений описания природы прекрасны и совершенны. Метафоры хрупки и отчётливы, цвета жизненны, речь точна и образна (взять хоть мастерски сделанную запыхающуюся короткими отрывистыми предложениями речь Тони на лестнице в сцене возвращения Живаго в Москву). Пить бы её вволю, без привязки к «политической ситуации»... Не получилось.

«Теперь всё ведь получало политическую окраску. Озорство и хулиганство в советской полосе оценивалось как признак черносотенства, в полосе белогвардейской буяны казались большевиками...»

Тогдашним властям был невыносимо обиден описанный автором бардак, который они (как всякие неуверенные в себе люди) принимали на свой счёт. А в отдельных эпизодах Пастернак выступил как прямая «контра», считали они.

Вот открытое наступление белых на поляне, вот искажённый текст псалма в ладанке убитого «красного» телеграфиста, а вот в тавлинке юного раненого противника, вчерашнего гимназистика, а ныне белогвардейца, оказался подлинный (!) текст того же псалма…

Да, такое не прощается, будь автор хоть трижды прав. «Это время оправдало старинное изречение: человек человеку волк», — говорит даже не Живаго, а сам автор. «Люди теперь страшнее волков», — эхом откликается Лара. И настоящие волки не раз и не два серыми тенями возникают на страницах романа. Чувствовал ли Борис Пастернак себя окружённым волками? Или понимал, что сам «рванул за флажки» и рано или поздно будет сбит меткой казённой пулей? Если чувствовал и понимал — что им двигало? Отчаяние или отчаянная храбрость, или, может быть, невозможность сделки с собой? Ведь наверняка он, как и Юрий Андреевич, стремился только к возможности работать, к просторному столу и чистой бумаге, к творчеству как высшей форме счастья. Но...

В эпилоге — совсем уж непростительный (с точки зрения госвласти 50-х годов и официального варианта отечественной истории) Гулаг. Даже сейчас под дых бьёт эпизод, когда люди сами себе возводят темницу, вышки и карцеры. Вот это по-настоящему страшно. А в разговоре Гордона и Живаго-младшего о благе войны по сравнению с невыносимой фальшью и нежизнеспособностью советской действительности тридцатых годов чувствуется пугающая, незнакомая нам правда.

«Век-волкодав» по-своему расправился со смельчаком автором. Жуткая судьба. Не за теракт, не за покушение на царствующую особу — за роман. Художественное произведение.

Уже потому — документ эпохи. Классика? Теперь уже — да.

Это полный провал. Я так давно мечтала прочитать это произведение, особенно после того как посмотрела фильм , произведший на меня очень сильное впечатление. Фильм рвал душу, не отпускал, выкручивал. Меньшиков сыграл просто гениально. Казалось, что книга раскроет характер героя глубже, полнее. Я не допускала даже мысли, что книга мне не понравится. И вот книга мучительно прочитана..и просто рука не повернулась поставить две звездочки. Просто потому что Пастернак. Видимо, это было слишком глобально и слишком исторически... Попробую пояснить свои ощущения..В Википедии написано «Сквозь призму биографии доктора-поэта книга затрагивает тайну жизни и смерти, проблемы русской истории, интеллигенции и революции, христианства, еврейства». Так вот эта призма настолько прозрачная, что собственно говоря по сути главного героя вообще можно убрать из произведения и оставить только записки о проблемах русской истории, интеллигенции и далее по тексту. Я не узнала о самом Живаго почти ничего. Как он думал, чувствовал...За кадром осталось все самое важное в книге — мотивы поступков, сомнения. Для чего вообще нужна любовная линия, если мы так и не узнали как начались собственно близкие отношения с Ларой, что при этом чувствовал Живаго..Был ли это необдуманный поступок или его влекло неудержимо пылкой страстью? Оставалось 100 листов до конца романа, а я все еще не понимала как он относится к ней — любит ли он ее или просто привязан. Мне вовсе не нравятся любовные романы, но отношения — это то самое, что как нельзя лучше раскрывает характер героя. Я так и не поняла, что он по сути собой представлял. Сильный ли, слабый ли? Романтик или прагматик? Не могу с уверенностью сказать. Я прочитала о всей его жизни и почти ничего о нем самом не поняла. Что он был за человек? Какой-то искусственный образ. Такая тряпичная кукла, которая вставлена в роман только для того, чтобы быть призмой для выражения мыслей Пастернака о истории, интеллигенции и т.п. И да, его поступки необъяснимы для меня и в общем-то неприятны. Разочарована. Жаль.

Заметки об этом произведении я составляла по мере чтения, решила их не подчищать, чтобы было заметно как меняется мнение о книге с каждой последующей главой:)

Сюжет: «Доктор Живаго» — это история жизни одного человека, в обрамлении историй окружающих его людей и происходящей в России революции. Мы проследим путь становления и взросления, метаний и выбора доктора Юрия Андреевича Живаго до самой его смерти. Точно также читатель составит для себя картину зачатков революции, противостояния Белых и Красных, и итогов этого перекраивания общественных и государственных устоев.

1. Язык

Спустя 100 страниц текста

Уже с первых страниц повествования я оказалась буквально «придавлена» тяжеловесным языком Пастернака. Мне было сложно привыкнуть к такому языку, поэтому и книга читалась ну очень медленно. Дальше я втянулась, но все равно было сложно. Я предпочитаю более тягучий, плавный и красивый язык, как у Толстого или Достоевского, читать которых одно наслаждение, а не только пища для ума. Чтение Пастернака я наслаждением точно не назвала бы.

Спустя еще 100 страниц текста

Хм...кажется мне начинает нравиться язык Пастернака и даже его отрывистые предложения. И диалектизмы, и слова непонятные меня уже не смущают. Думаю я действительно вчиталась и привыкла:)

2. Стиль изложения

Спустя 100 страниц текста

Повествование разбито на довольно короткие части, при этом обычно в каждой следующей главе рассказыватся уже о новых героях. Из-за таких резких скачков мне было трудно остановиться на каком-то персонаже, запомнить его и «понять». Автор просто не дал времени для этого. Как итог: я постоянно путалась в новых именах, а события происходящие с героями не имели глубины и подробностей, читателя просто ставят перед фактом и все. Мне это не понравилось.

Спустя еще 100 страниц текста

Наблюдаю положительную тенденцию: чем дальше читаю, тем больше нравится:) Главных героев запомнила наконец-то, второстепенных наверное надо было бы записывать, но раз уж сразу этого не сделала, то теперь приходиться пенять не на автора, а только на себя.

3. Герои

Спустя 100 страниц текста

Собственно из-за такого стиля изложения никто из героев мне не понравился. Я никому не сопереживала. Нет, мне конечно было интересно, что с ними произойдет. Но в данном произведении я была всего лишь сторонним наблюдателем. И история самой страны в этом случае интересовала меня намного больше, чем история героев.

Спустя еще 100 страниц текста

Любимых героев так и не появилось. Появились герои, жизнь и дальнейшая судьба которых меня не на шутку заинтересовали. Это собственно сам доктор Живаго и Стрельников. При этом я так и не поняла, почему все так идеализируют доктора Живаго. Нет, он мне конечно нравится, он умен, благороден, великодушен. Он именно такой каким и должен быть любой нормальный человек. Не спорю, что люди теперь «обнищали» духовно, но в этом их проблема, а Живаго — он настоящий, обычный, со своими достоинствами и недостатками. Совсем не герой и не исключение из правил. Просто Человек.

Любимый момент: Наиболее сильным и трогательным моментом книги для меня оказалось получение Юрием Андреевичем из рук Лары письма Тони. Доктор наконец-то узнает, куда пропала его семья, а эмоциональные и душевные строки его жены открыли для меня и, думаю для самого Живаго, Тоню совершенно с другой стороны. За время прочтения образ Тони казался мне тусклым, серым, не совсем выразительным. Но в этом письме она сияет яркими красками, наконец предстает перед глазами сильным и интересным персонажем. Не могу понять, как мог доктор отказаться от своей семьи? Почему не последовал за так любившей его женой, сыном и дочерью? Почему выбрал прозябание, одиночество и неизвестность?

Итого: Когда я бралась за «Доктора Живаго», то не знала об этом романе практически ничего, даже экранизации специально не смотрела. Я почему-то думала, что время действия романа происходит в 19 веке, а оказалось, что в книге полным ходом идет Революция. Это не самый мой любимый период истории, я вообще не люблю исторические романы позднее 19 века. К тому же я всегда была на стороне Колчака и Белых, а чем закончилось противостояние Белых и Красных всем известно. Поэтому у меня появилось к книге маленькое предубеждение:) Благо вскоре оно развеялось и я ничуть не жалею о ее прочтении. Скажу даже, что мне произведение скорее понравилось, чем нет, но определенно заставило задуматься, часто соглашаться с мыслями автора и кое-где расстраиваться и негодовать. Только вот перечитывать в ближайшие лет так 15-20 я точно не возьмусь:) Все же Пастернак пока что не совсем мой автор.

«Нобелевскую премию просто так не дают», — успокаивала я себя, когда срок чтения книги перевалил за 2 месяца. Читался «Доктор Живаго» очень тяжело. Нагромождение «судеб, событий» — одно из самых отталкивающих в чтении. Пастернак задумал роман-эпопею от первой Революции до Великой Победы, поэтому такой размах в персонажах. И именно поэтому первоначальным названием романа должно было быть «Мальчики и девочки». Юрий Живаго выделился не сразу. Но я рада, что это обособление произошло, потому что иначе книга могла бы стать просто бесконечной.

Напомню, что роман писался с 1945 г. по 1955 г. Время победившей революции, полностью очищенной страны от страхов коллективизации и НЭПа, страны всеобщего образования и высокого уровня литературы. И тут он — «Доктор Живаго». До сих пор его относят к литературе «втрого уровня», считают «последним русским романом», «неудачной прозой удачливого поэта». Я думаю, что тут несколько объяснений.

Во-первых, зависть. Нобелевка, заграничные тиражи (это в Росси он впервые напечан в 1988 г., в Италии его прочитали уже в 1957), перевод на несколько языков — это все и не снилось даже обласканным советской властью членам Союза писателей. А тут — вот тебе. И именно этим я объясняю, почему травля и автора, и его романа велась всем «бомондом», даже К. Симоновым и В. Кавериным.

Во-вторых, наличие общих признаков бульварщины, которые не ждешь встретить в ряду классической русской психологической традиции. Слуайные встречи, счастливые стечения обстоятельств, выраженный анти-герой, чудесное вмешательство. Не сказать, что этого не было у великих классиков, но не так явно и не в таком количестве. И в то же время — красивый повествовательный язык, четкие речевые различия между разными сословиями, жесткая хронологическая привязанность поднимают роман из разряда «книга для всех» в ранг «не для всех». Странная и неожиданная смесь.

Признаюсь, за эти два месяца я бросалась из «все, брошу, не смогла так не смогла» через «надо дочитать, а то не прилично» в «любимая. Самая любимая книга. Почему так долго я это понимала?». В первой части было совсем беспросветно. Миллион персонажей, с ними происходят самые разные события (и ведь, если они происходят, значит это кому-нибудь нужно? Значит нужно это зампомнить). Выделялась Лара. Первая часть — это роман о девочке из другого круга. Не из круга Юры, Тони, Гордона, Додурова. Выделялись исторические события — стачки, первая революция, первая Мировая. Все было четко и отлажено. Я даже посчитала, что Лара на два года старше основной компании. Вторая часть для меня менее сфокусированная. Добровольный плен у «Лесных братьев» стал чем-то вроде погружения в фольклор и немного толстовство. Хоть партизанил Живаго год и восемь месяцев, а казалось, что время полностью замерло. А еще я шмыгала в стихи. Что я там хотела найти, не знаю. Без прочтения романа они бессмысленны. Только закончив Эпилог и прочтя «Тетрадь стихов» я дошла до апогея романа. Все брошеные нитки связались, затянутые пружины выстрелили. Именно за этот катарсис и дали Нобелевскую премию, а не по политическим причинам, как пишут некоторые.

Пастернак писал во многом о себе. Не биографию, ни в коем случае. Но только те события, которые поместились в его мир. Добровольные доносы, национальные вопросы, ГУЛАГ — это поместилось. А вот коллективизации, раскулачивания у него не было. И это не плохо. Об этом можно прочитать другие книги. Здесь ценен вектор — человек, однажды одобривший революцию, стал ее заложником и не нашел себе места. И этого ему тоже многие не простили.

Главная ценность жизни — чтобы она продолжалась. Ты сам ли живой, твои ли дети, твое наследие — не важно.

Живаго не был героем без страха и упрека, как Стрельников, например. Но через них показаны два пласта населения России. Тоня, Лара и Марина — еще три личины. До революции — девушка, которую ждала правильная, простая и понятная женская судьба. В Революцию — поруганная честь и полная неопределенность, с ней все не ясно, но трепетно. После Революции — отупевшая опустившаяся простота (не в плане, что Марина опустившаяся, а в смысле, что планка упала). Россия разная — выбирай любую.

Кстати, возвращаясь к «второсортности» романа... Предполаналось, что советский гражданин — это Тоня — образованный и искушенный в интеллектуальных вопросах человек. Но нет, основная масса советских читателей — это Марина. Помните же, что джентльмен это три высших образования — свое, отца, и деда. Отец Марины дворник. Дед — крестьянин. Не откуда было взяться искушенности и врожденной чуткости. Вот и получилось, что аудиторию Пастернак определио верно, и использовал понятные ей приемы, но не смог попасть с ней в резонанс — слишком велика была между ними пропасть.

Еще хочу отметить образ дракона. Помните? Огнедышащий, алкал Лары, хотел сжечь Варыкино... Образ этого дракона, как мне показалось, слился с образом железной дороги. Отец погиб, бросившись под поезд. В чреве железного дракона с огнедышащим сердцем семья Живаго бежала из столицы в Сибирь от революции. Пешие возвращения Юрия сначала от «Лесных братьев» в Юрятин, а потом из Варыкино обратно в Москву вдоль поверженных составов — пассажирских, грузовых. Смерть в трамвае в 1929 г. А почему в 29? Не умер бы сам, попал под массовые литературные чистки, согласованные Самим с самим Горьким.

Советую ли читать? Многие отзывы на эту книгу начинаются так «Наверное когда-нибудь я это прочитаю...» или «Ни асилил». Нет. Не советую. Проклянете меня последними словами и будете правы. Прочитать этот роман даже на уровне беллетристики не просто. Прочитать вдумчиво — тяжелый труд, который не каждый готов на себя взвалить. Так же сразу не стоит за него браться тем, кто уверен в правоте Октября и считает это чуть ли не лучшим событием в российской истории. Но все же, если вы причисляете себя к числу интеллектуальной интеллигенции, то прочитать просто необходимо.

Долго не решался написать отзыв на этот, один из самых любимых романов. Зная о критическом отношении многих людей — и не за политические, а исключительно за художественные достоинства «Доктора», не знал, с какой стороны подойти.

Кто любит, а кто не любит?

Главный мой тезис о «Докторе» таков: те люди, которые переживали/переживают состояние заброшенности, закинутости в этот мир, т.е. экзистенциалисты по образу мысли, скорее всего будут любить этот роман. Те же, кому не близки переживания грозности этого мира, нашей малости перед ним, нашей слабости, осознание себя как жертвы обстоятельств, как правило, недолюбливают «Доктора». Заметьте: человек может быть заброшен, быть полной жертвой обстоятельств, но не рефлексировать, ибо бывает страшно читать о себе.

Роман о том, что война и революция безвозвратно ломают жизнь и никакие высшие идеи не могут послужить оправданием.

А ещё роман о том, что люди проходят жизнь не с теми, к кому их влечёт сердце, а с другими — хорошими, но ненужными для счастья людьми.

Я бы сравнил «Доктора» с «Сердцами в Атлантиде», только у Кинга заброшенность и слом проявляются не так ярко.

Однако по-порядку.

О чём роман?

Название. Подлинное его название — «Мальчики и девочки», как и хотел сначала Пастернак, ибо мальчиками и девочками оказываются герои романа перед грозными событиями социальных трансформаций общества. Там все — мальчики и девочки. Кроме одного.

Отсюда вытекает второй тезис: роман не об интеллигенции как прослойке между главными классами общества, (давайте забудем этот марксистский жаргон), а об обывателе. О среднем классе, о субпассионариях, если хотите. Проверяется этот тезис легко: кто Живаго современности? Это — герои «Ирония судьбы» — Учительница и Доктор (и, шире, всех любимых старшим поклением Рязановских фильмов). Представьте себе, что «Ирония судьбы» — не 1975, а 1985 года выпуска. Спустя семь лет разваливается Советский Союз и куда этим инфантильным 35-и летним главным героям? В нищие девяностые — т.е., в такое же прозябание, как попали в Юрятин московские интеллигенты Громеко. Кстати, именно за это, за выявление субпассионарной сущности типического представителя среднего класса и ненавидят «Доктора» все те плакальщики по Советскому Союзу, которые не смогли социализироваться в современной, постсоветской России. Внутри себя они чувствуют себя современными живаго, которых раздавил развал страны, а, поскольку они остались в советском строе, не могут признать, что и становление советского строя так же давило обывателя, как и современный капитализм. Ну ладно, проехали.

Герои.

1. Юрочка Живаго — амёба.

В.И.Л. говаривал, что «интеллигенция — не мозг нации, а её говно».© Ну это очень грубо. А вот сказать, что место интеллигенции в социальной структуре общества переоценено — вполне. Пастернак безжалостно демонстрирует потаённую субпассионарную сущность предреволюционного интеллигентного обывателя. Другое дело, что Пастернак в романе защищает эту прослойку. Но если так разобраться, что он смог сделать, этот Юрочка? Он, как глава семейства, обязан был защищать жену/детей, старого тестя, который его вырастил. А по факту события треплют его как хотят. А семья — что с мужиком, что без мужика. Да и любимую женщину (Лару) отдал другому мужику (Комаровскому)

К этому образу примыкает семья Громеко как срез типичного московского интеллигента-обывателя с размеренной жизнью, с ёлкой, с музицированием (помирает, велико дело — доиграем и еду), выброшенная из привычной уютной среды и заброшенная в Россию. Хорошие, приятные люди. Что-то в них — в футляре.

2. Лара.

На лекцию ты пришла —

И сразу меня пленила...

Я понял тогда,

Что ты навсегда

Сердце моё разбила.

И сразу в тот первый миг

Забыв обо всем на свете,

Лишь только тебя —

Безумно любя —

Я видел на всей планете..

Но, б...ь, дурная! Сама себе жизнь сломала. Когда Катеньку в чужие руки отдала. За это её нельзя простить. Пропащая душа: за мужиком погналась, от дитя отказалась. Как раз, когда она до свадьбы с Комаровским — там ничего особенного для того мира полусвета, в котором они жили. Но, даже если она Пашу Антипова и обманула, так потом сколько лет о нём, как о дите заботилась! Я бы тоже любил Лару. А за дочь простить нельзя.

Кстати: насколько отвратно стали у нас снимать кино, видно из сериала 2005 года. Ну какая из Чулпан Хаматовой — Лара? Если это — Лара, то я — английский принц-консорт. Вот Джули Кристи образца 1965 года — то Лара. Пусть фильм с Омаром Шарифом устарел, но в ту Лару я верю, а Ч. Хаматову или Киру Найтли — ни-ни.

3. Антипов.

Олицетворение, принцип, изображение идеи. Самоучка. Пламенный: одержим идеей исправить жизнь и отомстить прогнившему монархическому режиму за поругание своей жены как представительницы класса. Обвинение веку, тверские-ямские, саврасы — всё в таком духе. Ланин — олицетворённое возмездие за старое. Но Революция показала ему, что революция лишь частично сделана для мести старому, а такие, как он — на фиг не нужны. Когда же Юрочка в простоте (хуже воровства!) сказал Пашеньке, что Ларе было не нужно, чтобы за неё мстили режиму, что Ларе было нужно, чтобы где-то, в дали на краю света, чудом затеплилось окно их дома с лампою и книгами, вышел и застрелился. Второе, после Юры, бесполезное существо в романе. Нет, Юра — бесполезное, а Паша — просто дурное.

Конечно, роман запрещали! В 50-60 гг. ХХ в., когда муссировался образ пламенного революционера, тут показано, что Бисмарк был прав в оценке революций.

4. Комаровский.

Когда мы проходили роман в школе, новые русские уже были, а комаровские ещё не развились. Комаровского мы осудили и заклеймили как представителя класса и просто как беспринципного субъекта. И сделали огрвыводы! А теперь таких комаровских я тебе с 1000 найду. Комаровские — это те, кто в общении с себе подобными перебрасывается отрывистыми ничего не значащими фразами, подчёркивая, кто они, а кто — все остальные. Среда формирует, да.

А вот Комаровский — не заброшен в жизнь. Он в неё укоренён и пользует её: что прогнивший режим, что революцию. Всегда найдёт, чем хлеб намазать, собака. И людей вокруг строит по своему эгоизму и подобию.

Роман оставляет вкус полыни. Мальчики и девочки сопротивляйтесь дазайну!

Произведение, вокруг которого десятилетиями бушевали страсти (не столько литературные, сколько политические), сломано множество копий, и еще больше человеческих судеб (в т.ч. самого автора...), оказалось по большому счету ни каким — ни хорошим, ни плохим. Духовные метания русского интеллигента — тема не новая в великой русской литературе, скорее избитая, и сей роман ничегошеньки свежего не внес в ее развитие. Колоссальные по значению события в жизни страны и народа проходят каким-то фоном, главное для героя — его страдания, переживания.....Стихи Пастернака очень хороши и местами просто замечательны. Но этот роман не относится к лучшим творениям Бориса Леонидовича,хотя какой-то интерес по-своему представляет

Удивительное наслаждение читать эту книгу.

Представьте, вы нашли на чердаке альбом со старыми дореволюционными фотографиями. Толстый тяжелый в тисненом кожаном переплете. Вы бережно открываете его и начинаете рассматривать лица на снимках. Какие живые эти портреты! Удивительные лица, кажущееся вам уже виденными где-то. А вот групповые снимки, а дальше на групповых снимках вы находите уже знакомых, узнаваемых вами людей.

Вдруг на одной из фотографий кто — то из «героев» предстает перед нами в ином облике, в новой форме или в окружении совершенно не свойственных ему спутников. Представили?

Ощущение реальности происходящего на страницах романа Бориса Пастернака переполняет.

Таким мне показался этот необычайно поэтичный, живой, яркий и неповторимо ароматный (если такой эпитет допустим в применении к литературе) роман.

Действительно, книга «Доктор Живаго» написана великим поэтом современности, и это чувствуется в каждом слове, в каждой фразе, в каждом сюжетном повороте.

Не случайно это произведение русской литературы удостоено величайшей мировой премии. Именно таким книгам и нужно давать Нобелевские премии по литературе.

Несомненно читали стихотворения Пастернака, исполненные певучей поэтической тоски, и наверняка слышали о «Докторе Живаго»? Великий поэт написал роман. Скажем проще: поэт написал роман. Что же из этого вышло?

А получилось вот что: по рекомендации А. Камю «Доктор Живаго» был номинирован на «Нобелевскую премию» а затем и удостоен ее. За этим-как бы в награду и в качестве благодарности- последовала травля писателя «клеветнического и антисоветского» произведения. Но считать этот роман антисоветским –конечно же ошибка.

«Доктор Живаго» представляет собой хронику событий, пропущенных через призму доктора и поэта Юрия Живаго в период с Первой до Великой Отечественной войн. Это роман о положении интеллегенции, когда новая власть рушит старую систему и строит свое «обновленное и лучшее» общество.

Конечно же, это в первую очередь роман философских идей. В «Докторе Живаго» получает свое развитие идея о ходе истории. Вернее сказать, продолжение толстовских размышлений об этом предмете картинка quasiTed . Исторический процесс Юрий Живаго сравнивает с деревом, которое растёт и развивается само по себе. В то же время нельзя наблюдать сам рост дерева, но через некоторое время будет видно, как дерево выросло- так и ход истории нельзя увидеть в повседневной жизни , но через некоторое время будут видны его плоды .

Размышляя о роли личности в истории, Юрий Живаго отрицает влияние на историю Наполеонов, Робеспьеров и прочих, подобно Толстому, но дополняя ее следующим образом: Толстой, говоря, что Наполеон и прочие не повлияли на историю, до конца свою мысль не развил или не высказал. Диктаторы, цари, великие полководцы являются для истории лишь бродильными дрожжами или удобрением (и снова аналогия с растительным миром).

В тексте все это выглядит так. Доктор Живаго без явного противодействия принимает революцию. Порой даже с восхищением отзываясь о ней, но не желая в ней участвовать. Причиной всех живаговских бед и мытарств является отсутствие обыкновенной творческой и личностной свободы, которая стала невозможной в период новых войн, революций и режимов. Стоит вспомнить его возмущение во время разговора с командиром красного партизанского отряда о том, что жизнь сама знает, что ей делать и как нами управлять получше наших с вами тупоумных теорий! Достойно восхищения, неправда ли?

Личность и христиансмтво. Поставим эту тему на второе место по значимости в романе. Пастернак маленькими очагами разжигает ее в течение повествования. Основная мысль того, что нам доносится из уст Живаго и других персонажей заключается в следующем: время вождей и народов прошло с тех пор, как появился Иисус Христос и мир узнал христианство. Настало время личности и свободы личности. Хотя вернее было сказать: борьбы за личность и свободу. Именно эти слова доносят до нас Библейские тексты в обобщенном виде.

«Свеча горела, свеча горела»- снова ход истории, фатум, судьба. Юрий Живаго впервые случайно увидел Антипову, проходя мимо в окне возле горящей свечи. С этого момента наступил неизбежный ход событий, которые привёл Живаго к связи с Антиповой. Что бы стало с ним, не будь этого? Не будем гадать, ведь фатум не ошибается. Как вы поняли, третья значительная тема- о любви. Живаго и Антипова, Живаго и Антонина и выходящие из этих связей коллизии приятно разбавляют пресно- сладкий философский бульон Пастернака.

Создавая своего «Живаго», Пастернак работал над разветвленной фабулой. В начале повествования это сразу становится заметным: несколько десятков персонажей появляются на сцене «живаговского театра» так, что едва удается запомнить кто есть кто. Также роман характерен отрывистыми, попеременно протяжными и короткими предложениями, к которым, впрочем, привыкаешь. Стоит отметить, что пейзажи у будущего нобелевского лауреата получались мастерски: слова превращались в картины, а картины –в прогулки по заснеженным лесам, безмятежных в своем величии и безмолвии.

Однако не только это характеризует роман. А скорее особая, если можно так выразиться, харизма. Да-да, литературная харизма, оставляющая приятный трепет после прочтения, неподдельное, настоящее желание перечитать и испытать это снова

Прежде всего следует отметить язык романа. Когда поэт пишет прозу, это, как минимум, интересно. В случае с «Доктором Живаго» получилось превосходно. Возможно, местами роман изобилует отвлечёнными размышлениями и перегружен абстрактными образами. Но ведь роман — не лёгкое чтиво, а серьёзный труд, творение всей жизни, глыба, в которой сходятся многолетние переживания и размышления автора.

Казалось бы, что может быть интересного в жизни безвестного доктора, одного из многих в России тех лет? Ничего. Ибо время было трудное. Нелёгкое для всех: и для вершителей судеб и для рядовых граждан. Линия судьбы главного героя и окружавших его людей — иллюстрация трагического времени. Жернова великих исторических событий, в которые угораздило попасть целой стране и доктору Живаго в частности, перемололи миллионы людей, перевернув старый мир. А созданный новый мир многим оказался не под силу.

Мастерство автора заключено в описании деталей. Вроде бы не имеющие отношения к сюжету разговоры и описания, эпизодические герои, философские пассажи в итоге составляют прочное единое целое, картину эпохи. В мелочах сама суть романа. С их помощью становятся объёмными улицы и квартиры городов, оживают леса, реки, деревни, предстают без прикрас события Первой Мировой и Гражданской войн.

«Доктор Живаго» — роман, над которым нужно думать. Во время и после прочтения. Он многомерен и неоднозначен. Его заклеймили как антисоветский — и это однобокое суждение. Для меня роман — это история человека, не нашедшего места в мире бурлящих перемен. Человека, далёкого от политики, но ищущего покоя и гармонии. Нет, ему не безразлична судьба страны: он разделяет её участь и стойко переносит трудности и лишения. Тем трагичнее его разочарование в революции, достижения которой резко контрастировали с декларированными властью целями и ожиданиями народа. «Доктор Живаго» — это поиск ответов, это исследование души, это погружение в историю глазами простых людей. Вместе с тем, это история любви. Трагической, но всё же явившейся главным героям. Именно она придавала значимость всему происходящему в судьбах доктора, Лары и вплетенных в их жизнь людей.