Реджинальд Бретнор. Папа Шиммельхорн – нобелиат (1987)

Nobelist Schimmelhorn

Если бы Папа Шиммельхорн не впал в столь глубокую немилость, то самый травмирующий эпизод его долгой и, по большей части, беспутной жизни, возможно, никогда бы не произошёл. Почти наверняка он отреагировал бы на возмутительное предложение Малыша Антона не как на комплимент своей гениальности, а как на оскорбление своей зрелой мужественности и сексуальной удали.

Однако он пребывал в немилости — у Мамы Шиммельхорн (хотя это было почти обычным явлением на протяжении их более чем шестидесятилетней совместной жизни), а также у:

(а) Своего работодателя, Генриха Людезинга, чьё терпение было исчерпано бесконечными жалобами разгневанных мужей, ревнивых любовников и заботливых родителей, что едва ли способствовало бесперебойной работе фабрики часов с кукушкой Людезинга, где Папа много лет проработал бригадиром;

(б) Пастора Хундхаммера и его жены, которые снова поймали его на хорах с мисс Дорой Гроссапфель, чьи эластичные штанишки, демонстрирующие её впечатляющие формы, так легко снимались; и

(в) Закадычной подруги Мамы Шиммельхорн, миссис Лаубеншнайдер, которая была пенсильванской немкой и экспертом по ведьмам, заклинаниям и проклятиям, и изо всех сил пыталась предостеречь его от некой мисс Морвы Полдракон, недавно поселившейся на той же улице, несколькими домами дальше, о которой он не мог перестать думать с момента её появления. Не впечатлённая его высоким ростом, огромной белой бородой и могучими мускулами, она выказывала лишь раздражение в ответ на все попытки привлечь её внимание.

Миссис Лаубеншнайдер торжественно сообщила ему, что мисс Полдракон не просто ведьма, а исключительно опасная ведьма, чья мать происходила из длинной линии печально известных салемских ведьм, штат Массачусетс, а отец — из Корнуолла, который, как все знают, кишел ведьмами.

Папа Шиммельхорн, мысленно раздевая объект их разговора, слушал лишь вполуха. Внутренний взор рисовал ему даму, сильно отличающуюся от привычных хорошеньких кисок: Морва Полдракон была высокой, смуглой и стройной, и действительно выглядела как хорошо сложенная, вызревшая под благодатным солнцем вампирша. Мысль о том, что она ведьма, да ещё и вредоносная, показалась ему совершенно абсурдной, о чём он немедленно сообщил.

— Это глюпо! — заявил он. — Федьмы не молоды и не красифы. Они просто старые кошёлки с мётлами! Это фсе знают К тому ше, разфе федьма стала бы работать ф дер французском ресторане у старой мадам Гаргусс, нихт вар?

Оскорблённая, миссис Лаубеншнайдер взъерошила пёрышки и ответила, что ведьмам тоже нужно есть, что иногда они ведут себя скрытно по своим тёмным причинам, и что хотя она пыталась избавить бедную Маму от известий о его неподобающем поведении, теперь ей придётся раскрыть всё. Затем она резко развернулась, подобрала юбки и унеслась на чаепитие с Мамой и миссис Хундхаммер. Гневная отчитка, которую он получил по возвращении Мамы, побила все рекорды, сопровождаемая, как всегда, тычками острым концом её чёрного зонта, и только когда она отлучилась в ванную, ему удалось сбежать.

Не в его натуре было, находясь в немилости у судьбы и в глазах мужчин (и женщин), в одиночестве оплакивать своё положение изгоя общества. Вместо этого он всегда искал убежище в своей подвальной мастерской, среди множества придуманных и изготовленных им самим хитроумных часов с кукушкой (многие из которых были с рейтингом X), и изливал душу своему старому полосатому коту Густаву-Адольфу, который в это время с комфортом обедал жирной полёвкой, пойманной часом ранее.

— Ах, Густав-Адольф, — сказал он, уныло качая головой. — Это трахедия, фсе эти старые женшшины, фроде Мамы унд фрау Лаубеншнайдер. Ну хорошо, фрау Лаубеншнайдер делает тебе прекрасный ошейник от блох, со всеми хексен-знаками. Но она фсё рафно не понимает нас, мушшин, унд чтобы оставаться полными пороха, мы долшны гоняться за хорошенькими кисками.

— Мрроу-оу! — прокомментировал Густав-Адольф, что в переводе с кошачьего означало: «Да как бы не так!» Он откусил ещё кусок полёвки, нашёл его особенно сочным и затарахтел громовым мурлыканьем.

— Но, — продолжал Папа Шиммельхорн, — старые женшшины не могут понять, какие чуфстфа фызыфает у меня маленькая Морва. Густав-Адольф, ты бы только уфидел её! — Его большие руки любовно очертили в воздухе сначала грудь, затем попу. — Ты не мошешь предстафить! Она просто как...

Но прежде чем он успел рассказать своему другу, какова на самом деле мисс Морва, в подвальную дверь тихонько постучали.

Его сердце подскочило. Может быть, это она? Неужели Морва наконец поняла, что упускает, и пришла его искать?

Он подскочил к двери в мгновение ока и распахнул её. Перед ним предстал Малыш Антон Фледермаус, его внучатый племянник. На улице позади него стоял «роллс-ройс» императорского жёлтого цвета с гонконгскими номерами и китайским шофёром в ливрее, ибо Малыш Антон проделал долгий путь с тех пор, как Папа Шиммельхорн несколькими годами ранее забрал его, неказистого, прыщавого подростка с Эллис-Айленда, куда он в тот момент прибыл из Швейцарии. Теперь, будучи главой специальных служб Пенг-Плантагенета, крупнейшего в мире конгломерата корпораций, он щеголял в костюме с Сэвил-Роу, галстуке Old Etonian (любезно предоставленном Горацием Пенгом и Ричардом Плантагенетом, оба из которых имели право его носить) и с тщательно культивируемым английским акцентом.

На мгновение лицо Папы Шиммельхорна отразило разочарование.

Малыш Антон улыбнулся.

— Ах, дорогой двоюродный дедушка, ты, похоже, не очень-то рад моему появлению. Позволь угадать — ты, наверное, ожидал увидеть прекрасную даму?

Папа Шиммельхорн тяжко вздохнул.

— Заходи, Малыш Антон, заходи. Разумеется, йа фсегда рад тебя фидеть. Просто… ну, у меня проблемы.

— Я знаю, — ответил его внучатый племянник. — В течение последнего часа я был наверху с Мамой. Она только что ушла. Она рассказала мне всё — ну, почти всё.

Закрыв дверь, Папа Шиммельхорн провёл его мимо своего туристического парового автомобиля «Стэнли Стимер» 1922 года, выкрашенного в британский гоночный зелёный, в свою мастерскую.

— А теперь, — сказал он, выдвигая два шатких стула с плетёными сиденьями, — садись. Йа расскашу фсё остальное.

Следующие десять минут он красноречиво расписывал прелести Морвы Полдракон — те, что очевидны всем, и другие, ещё более важные, которые, предположительно, откроются только в её постели.

— Ты не поферишь! — воскликнул он. — Однашды дер фечером, мошет быть, на одну секунду, йа фидел её глаза — майн готт! Мне кашется, они сфетятся ф дер темноте! Красные, Малыш Антон, как у сиамской кошки! Мошешь себе предстафить? Дер ночью, а потом, на дер подушке рядом с тобой? Как романтично!

Малыш Антон подавил желание сказать ему, что мисс Морва кажется ему откровенно жуткой.

— Ты ведь шутишь? — спросил он.

Папа Шиммельхорн заверил его, что это не так, а затем продолжил рассказывать о простой кампании, которую до сих пор осуществлял. Она, заявил Папа, играет в недотрогу. Дважды она приказывала ему — как бы это сказать — отвалить. Но он ничуть не падал духом. Возможно, она говорила с миссис Людезинг или с миссис Хундхаммер, может быть, даже с Мамой.

— О, эти старые женшшины! Малыш Антон, они думают, что она федьма — что за фздор! Федьма с юниферситетским дипломом! Мошет быть, по генетике. Она работает у мадам Гаргусс ф дер французском ресторане, со всеми этими лягушками.

— Ты имеешь в виду La Grenouille d’Or*?

— Йа, йа!

* «Золотая Лягушка» (фр.).

— Надо же! Это место славится своими лягушачьими лапками. Мы слышали о нём даже в Гонконге. Оно упоминается в путеводителе Мишлена — там сказано, что они хотели бы, чтобы это заведение находилось во Франции. Разве не она сама выращивает всех лягушек? Наверное, поэтому она и наняла твою маленькую Морву, чтобы разводить самых лучших.

— Ты смышлёный, Малыш Антон. Наферное, поэтому моя Морва там и работает. Такие замечательные лягушки — Густав-Адольф теперь часто ходит к пруду охотиться.

— Мммрроу! — проворчал Густав-Адольф.

Малыш Антон погладил его по голове.

— Кот-гурман, — одобрительно прокомментировал он.

На стене одни из самых больших часов внезапно распахнули дверцы, чтобы показать трёх похотливых кукушек, отмечавших эротические выходки сатира с двумя пухленькими нимфами, и сообщить миру, что сейчас четыре часа.

Это представление, казалось, подбодрило Папу Шиммельхорна, и Малыш Антон решил ковать железо, пока оно если и не горячо, то хотя бы нагревается.

— Забудь о своих проблемах, уважаемый двоюродный дедушка, — сказал он. — У меня есть для тебя предложение — и не только от меня, но и от Пенг-Плантагенета — хотя идея была мой. Мы все можем, как выражаетесь вы, американцы, сколотить целое состояние.

Папа Шиммельхорн покачал головой.

— Йа не хочу колотить состояние, Малыш Антон. У меня есть моя хорошая работа у Хайнриха Людезинга — скоро он фсё забудет, унд я фернусь к нему — унд у нас много денег ф банке, ф Шфитцэрланд.

Искренние и открытые черты лица Малыша Антона, которые так обманывали Маму Шиммельхорн, не выдавали ни капли той хитрости, которая позволила ему получить должность в Пенг-Плантагенет и преуспеть на ней.

Он наклонился вперёд и доверительно похлопал Папу Шиммельхорна по колену.

— Я знаю, что ты не на мели, — сказал он, — но, дорогой Папа, можешь ли ты добраться до этих денег без ведома Мамы?

Папа Шиммельхорн вынужден был покачать головой.

— Мошет быть, если это будет фсего пять долларофф, — сказал он.

— Очень хорошо. Если ты примешь моё предложение — наше предложение, — Пенг-Плантагенет позаботятся о том, чтобы тебе платили наличными, стодолларовыми купюрами, в большом количестве. Они могут сослужить тебе хорошую службу с хорошенькими кисками — даже если у них есть дипломы. Просто представь, что ты сможешь одарить её бо́льшим количеством денег за неделю, чем она зарабатывает на лягушачьей ферме за год?

Папа Шиммельхорн нахмурился. Он подумал о своих бесчисленных амурных успехах.

— За фсю сфою шизнь, Малыш Антон, мне никогда не приходилось платить за это — ни разу! — обиженно ответил он.

— Да ладно тебе, — ответил его внучатый племянник. — Не смотри на это так. Всё, что ты будешь делать — это помогать ей преодолеть — как бы это назвать? — её девичью скромность.

— Это фозможно, — немного неохотно признал Папа Шиммельхорн.

— Очень хорошо. — Малыш Антон заговорщицки понизил голос. — Послушай! Вот в чём дело! Ты ведь слышал о лауреатах Нобелевской премии? О том, как они пополняют банки спермы, чтобы в мире было больше гениев? Конечно, слышал. Ну так задай себе один вопрос — что сделали все эти нобелиаты? Что они совершили такого, что может сравниться с твоим изобретением машины времени? С тем, как ты сделал гнурр-пфейф, чтобы выманивать гнурров из всех щелей — существ с иного плана бытия? С тем, как ты превратил свинец в золото?* Сколько из них могли бы сделать хоть что-то подобное?

* См. роман «Золото Шиммельхорна».

— Думаю, ни один, — скромно сказал Папа Шиммельхорн, — но помни, Малыш Антон, йа не фыиграл Нобелевскую премию, унд йа гений только ф дер подсознании, как сказал герр доктор Юнг. Ф остальном йа глюпый. Эти спермобанкиры никогда не примут мой фклад.

— Конечно, не примут, мудрый двоюродный дедушка. Это было бы всё равно, что пустить лису в курятник. Все эти нобелиаты не смогут составить тебе конкуренцию. Вот почему нам придётся открыть твой частный банк спермы — твой и только твой. Но не волнуйся, Пенг-Плантагенет позаботятся обо всех деталях реализации данного замысла. Честное слово, самые богатые и амбициозные женщины выстроятся в очередь отсюда до Тайбэя!

До Папы Шиммельхорна начал доходить весь смысл этого предложения, в который то и дело вплетались смутные видения образа мисс Морвы.

— Ты хочешь сказать, что мне самому придётся стать шфейцарским спермобанкиром? — медленно пробормотал Папа Шиммельхорн. — Софсем одному?

Маленькие голубые глаза Малыша Антона жадно заблестели.

— Ты попал в точку, Папа! — ответил он. — Подумай об этом. Нет ничего проще!

— Софсем одному? — повторил Папа Шиммельхорн. — Йа долшен делать это софсем один? — Он откинулся на стуле, свирепо сверкая глазами. — Ах, Малыш Антон, тебе долшно быть стыдно! Никогда! Ни разу с тех пор, как мне исполнилось тфенадцать лет!

— Папа! Папа! — взмолился Малыш Антон. — Ты же в долгу перед миром. Если все эти нобелиаты могут так делать, почему не можешь ты?

— Доннерветтер! Они старики, у которых больше нет пороха, унд они не могут гоняться за кисками. Для них фсё по-другому. Но для меня, Малыш Антон, никогда!

Малыш Антон не смутился и спокойно разыграл то, что, как он надеялся, было козырным тузом в его рукаве.

— Но тебе вовсе не придётся справляться совсем одному, двоюродный дедушка. Ты, как никто другой, мог бы найти одну или двух молодых леди, которые — скажем так — протянули бы тебе руку помощи.

Папа Шиммельхорн брезгливо скривил нос. Он снова начал протестовать. Затем, внезапно, в его воображении вновь возник образ мисс Морвы, и ему пришла в голову мысль, что, действительно, никто не знает, к чему может привести такое предварительное заигрывание. Он вспомнил несколько случаев, когда она отвергла его ухаживания. Припомнил и своё недавнее унижение от миссис Лаубеншнайдер и Мамы, от Хундхаммеров и Людезингов. И, как заметил его умный внучатый племянник, было верно, что сердца некоторых женщин, которые холодно реагировали даже на такое великолепное проявление мужественности, как у него, можно было растопить подарками — бриллиантами, изумрудами, рубинами, «Мерседес-Бенцами» или старомодными наличными деньгами. В течение минуты или двух он обдумывал эти идеи, и его решимость начала таять. Наконец, давая понять, что интересуется только из любопытства, он спросил, в какой степени Пенг-Плантагенет готовы поддержать этот проект?

Малыш Антон полез во внутренний карман своего модного пиджака и достал толстый конверт.

— Двадцать тысяч для начала, — ответил он, — и все стодолларовыми купюрами. Этого будет достаточно? — Он с некоторой опаской посмотрел на своего двоюродного дедушку. — Ты же не думаешь о своей мисс Морве, не так ли? Пусть она и не ведьма, но если её глаза действительно светятся красным в темноте — ну, тебе лучше быть осторожным. По крайней мере, выясни о ней побольше — узнай, что ею движет, чего она на самом деле хочет.

— Не фолнуйся, — заверил его Папа Шиммельхорн, потянувшись за конвертом. — Йа думаю, что для начала этого хфатит. Если мне понадобится больше, йа позфоню за счёт абонента ф Гонконг. Малышка Морва сама учёная. Йа расскашу ей, как мы профедём дер феликий научный эксперимент с Нобелевскими лауреатами. — Он подмигнул, хитро, как змей. — Мошет быть, йа скашу ей, как сделать так, чтобы однашды она сама получила дер премию.

— Это было бы мило, — сказал Малыш Антон с большим сомнением. — Но не пытайся звонить мне в Гонконг, пока я не вернусь. У меня важные дела в Чикаго, Денвере и Лос-Анджелесе, и я снова свяжусь с тобой по пути в Лондон примерно через неделю. Тогда ты сможешь рассказать мне, как идут дела, и я подготовлю для тебя лабораторию.

— Лабораторию? — озадаченно спросил Папа Шиммельхорн.

— Конечно! — рассмеялся Малыш Антон. — Совсем небольшую — для нашего «товарного запаса».

Даже в Беркли, где она получила степень магистра наук, Морва Полдракон считалась немного странной. Её наряд всегда был почти оскорбительно официальным; она неизменно отказывалась участвовать во внутриуниверситетских мероприятиях, таких как демонстрации против ядерного оружия и поджоги академических зданий; её случайные сожители-бойфренды, некоторые на выходные или два, другие на целых две недели, были либо преподавателями, либо, по крайней мере, выглядели так, будто ими являлись; и у неё был необъяснимый способ отвадить любого нормального, здорового парня, который хотел её соблазнить — после этого они, казалось, никак не могли понять, что именно произошло.

Истина, как и предполагала миссис Лаубеншнайдер, заключалась в том, что Морва действительно была ведьмой — и не какой-то заурядной, обыкновенной ведьмой. Одна из её прародительниц в Корнуолле была сожжена на костре во времена правления короля Якова II за то, что превратила соотечественницу в гусыню и угрожала подать её на ковене в Вальпургиеву ночь. Ряд её родственников, как в старой Англии, так и в Массачусетсе (куда они прибыли с первыми поселенцами), в разное время были повешены, подвергнуты публичному поношению в колодках, изгнаны из города или вываляны в смоле и перьях за такие проступки как проклятие скота, порча урожая и наведение волдырей, бородавок и зуда на детей своих врагов. Другие, более успешные деятели — их было гораздо больше — преуспели в юриспруденции, политике и валютных махинациях, если это были мужчины, или как любовницы богатых и влиятельных людей, если это были женщины.

Морва, обладавшая научным складом ума, обсудила этот вопрос со своей пожилой бабушкой, двумя дядями и тётей, все из которых были адептами ведьмовского ремесла, и они согласились с ней, что тот, кто искусен как в колдовстве, так и в генной инженерии, будет трижды вооружён, поскольку эти две дисциплины, очевидно, дополняют друг друга. Они мудро посоветовали ей избегать соблазнов крупных, сложно устроенных корпораций после завершения образования, а вместо этого искать нишу, где она могла бы проводить собственные исследования в своих интересах.

— Дорогая Морва, — предупредила её бабушка, — независимо от того, сколько они тебе предложат, эти крупные корпорации не обеспечат тебе условий, в которых ты сможешь проводить действительно важные эксперименты — ну, знаешь, к примеру, создавать подменышей или делать так, чтобы кто-нибудь родил настоящего гомункула вместо обычного ребёнка. Ох, как бы я хотела быть в твоём возрасте и обладать твоими возможностями! Всё, что мы всегда делали или пытались сделать, прилагая столько усилий со всеми нашими заклинаниями и вызовами, сейчас было бы намного проще исполнить.

Итак, Морва, оставив университет, ждала подходящего случая и наконец ответила на объявление мадам Гаргусс о поиске генетика.

Мадам разместила его в отраслевом журнале по генетике и ответила на письмо Морвы по телефону. Всё, что ей было нужно, заявила она, это вывести самых больших, здоровых и вкусных лягушек во всём мире — намного лучше лягушек Франции или Луизианы. По её словам, она была вдовой мастера-повара Аристида Гаргусса, создателя тысячи незабываемых рецептов с использованием les grenouilles, автора научных работ на такие темы, как «Съедобная лягушка, уход и приготовление»; «Лягушка, вершина изысканного застолья; и «Лягушка в болезни и здравии, руководство для ресторатора». Она выслушала академические квалификации Морвы и предложила ей стипендию, которая, хоть и оказалась немного меньше, чем могла бы заплатить крупная корпорация, была более чем достаточной; и Морва немедленно согласилась.

Мисс Полдракон не составило труда найти удобную квартиру. Она просто сказала об этом другим членам своего ковена, и через день-два у неё была квартира с умеренной арендной платой и договором аренды. Мадам Гаргусс, которая ожидала, что ей придётся немного повозиться с жильём для своей новой сотрудницы, была в восторге. Она сразу же пригласила Морву поужинать с ней в «Золотой Лягушке». Они, конечно же, лакомились лягушачьими лапками, выбранными мадам из меню, включающего, около дюжины рецептов её великого покойного мужа, которым предшествовал изысканный суп-пюре из лягушек под белым соусом.

Сам ресторан находился на первом этаже красивого каменного особняка, датируемого концом восемнадцатого века, верхние этажи которого занимала она сама.

— Воистину, здесь я осуществляю мечту моего мужа, — заявила она. — Только представьте! Именно здесь, в Америке, и нигде более! Naturellement*, мне пришлось пойти на компромиссы. Вот например, — она указала на огромный аквариум у одной из стен, в котором плавало сто, а то и все двести лягушек, счастливо не подозревающих о своей участи, — это для нуворишей, понимаете? Они платят, чтобы выбрать свою собственную. Только для cognoscenti**, интеллигенции, мы сохраняем самых лучших, таких, как те, которых будем есть сами. Для черни у нас есть замороженные лягушачьи лапки из Кореи и Тайваня; они не видят разницы. Но, к счастью, Йельский колледж рядом, — вздохнула она. — Конечно, это не Сорбонна, но всё же люди не совсем безграмотны, за что нам нужно быть благодарным, нес па?

— Ah, oui! Mais certainement!*** — согласилась Морва.

Мадам хихикнула, и золотая брошь в виде лягушки на её могучей груди сделала плавательное движение.

— Ах, мы отлично поладим, вы и я, — сказала она. — Я вижу, вы молодая леди с интеллектом и... — она заметила, как глаза её клиентов-мужчин следили за Морвой, — конечно же, достойной моралью. Но скажите мне, почему вы постоянно носите эти красивые зелёные очки?

Морва объяснила, что долгие занятия учёбой сделало её глаза исключительно чувствительными.

— Pauvre petite!**** Теперь, работая на меня, с моими лягушками, вам не придётся так сильно напрягать их. У вас будет собственная лаборатория, в маленьком здании возле grenouilliere*****, моего пруда с лягушками, и вы сможете оснастить её как пожелаете. Завтра я вам покажу. Мы здесь очень хорошо относимся к нашим лягушкам... — её грозная челюсть расслабилась в сентиментальной улыбке. — Да, действительно! Когда мы их убиваем, они не чувствуют боли. Мой муж всегда говорил: «Филомена, наши лягушки — аристократы. Они заслуживают аристократической смерти». Он изобрёл маленькую гильотину, которую мы используем. Пуф! И всё кончено в одно мгновение. Часто, когда мы готовим банкет, я беру своё вязание, сажусь на кухне и наблюдаю. После ужина вы увидите.

* Естественно (фр.).

** Знатоков (фр.).

*** О да! Конечно же! (фр.).

**** Бедняжка! (фр.).

***** Лягушатника (фр.).

Морва, наблюдая за маленьким батрахианским царством террора, которое сотрудники мадам устроили для её удовольствия, выразила своё одобрение гуманитарному инстинкту, который побудил всё это сделать, и Мадам почти замурлыкала от удовлетворения.

— Ма шер, — сказала она, — я никогда не смогла бы быть жестокой с ними, моими лягушками. Они такие милые маленькие создания!

На следующее утро она показала Морве пруд с лягушками. Он находился недалеко от ресторана и его питал небольшой ручей, по большей части загнанный под землю городской застройкой, но здесь он ненадолго выходил на поверхность. Это был большой пруд, окружённый рогозом, цветущими кустами и высоким забором из сетки-рабицы, устрашающе увенчанным колючей проволокой. Рядом стояло небольшое, но очень современное здание.

— Вот где вы будете работать, — провозгласила мадам. — Только днём сюда будет приходить кое-то ещё — Малыш Пьер, которого я привезла из Франции. Он определяет пол лягушек, даже головастиков и всегда может выбрать самцов, это семейный секрет на протяжении многих поколений. Он приходит дважды в неделю, не чаще. — Она отперла дверь. — Смотрите!

Морва увидела удивительно хорошо оборудованную лабораторию, где был даже японский электронный микроскоп.

— О, мадам Гаргусс! — воскликнула она. — Это великолепно! Я уверена, что буду очень счастлива работать здесь.

И действительно, в течение нескольких месяцев Морва работала со всем удовольствием. Она установила эффективные заклинания, чтобы защитить пруд от сов и других хищников, и, соединив современную науку с щедрой порцией магии, ей удалось вывести несколько новых пород лягушек — более быстро созревающих, более выносливых, чем их предшественники, и с гораздо более мясистыми лапками. Тот факт, что мадам начала выражать недовольство, потому что они были ненамного крупнее обычных лягушек-быков, не беспокоил её. Она верила в свой опыт и свой конечный успех.

В течение долгого времени единственной занозой в её плоти был Папа Шиммельхорн.

Утончённость не была его сильной стороной, но он начинал с малого, улыбаясь ей на улице или в супермаркете, демонстрируя свои огромные мышцы, комментируя погоду и напутствуя пожеланием приятного дня. Сначала она была слегка позабавлена этим и просто отвечала тем, что смотрела сквозь него, но вместо того чтобы разочароваться, он перешёл к следующему шагу: звонил в её дверь и, извиняясь, предлагал небольшие букетики цветов, лично собранных в соседских садах, или маленькие пакетики леденцов и карамелек. Каждый раз она свирепо смотрела на него и захлопывала дверь перед его носом.

Явно раздражённая, она задала несколько вопросов о нём соседям и получила подробный отчёт, основанный на сплетнях. Это не вызвало у неё желания развить их знакомство. Затем, заметив колдовские гексен-знаки, нарисованные на доме Шиммельхорна, она задала больше вопросов, узнала о миссис Лаубеншнайдер и совершенно правильно догадалась, что её собственная связь с ведьмовским ремеслом скоро, как минимум, станет предметом слухов, что усложняло ситуацию.

Она позвонила своей бабушке, которая разумно посоветовала ей продолжать игнорировать старого дурня — в конце концов, он всего лишь механик, специализирующийся на часах с кукушкой — и ни в коем случае не прибегать к колдовству, если только у неё не будет иного выхода. «Мало нам этой голландско-пенсильванской сплетницы, которая вцепилась в тебя мёртвой хваткой, но пока что она не может ничего, кроме как чесать языком. Мы постараемся выяснить, каковы её связи, и получится ли у неё причинить тебе какой-либо вред, если ты попытаешься наложить на него заклятие или что-то в этом роде. Запомни, если большинство людей перестало верить в ведьм, это ещё не значит, что мы в безопасности. На деле всё куда хуже: теперь они утратили страх перед нами. Так что будь осторожна, дорогая».

Морва приняла совет близко к сердцу, и даже когда Папа Шиммельхорн раздобыл её номер, которого не было в справочнике, подкупив девицу в телефонной компании, и начал донимать сладкими комплиментами тем частям её анатомии, которые он находил наиболее заманчивыми, она ничего не делала, и лишь решительно вешала трубку. Наконец Морва сменила номер. Затем она начала получать приторные поздравительные открытки, обычно с намекающими маленькими записками, написанными не слишком аккуратным почерком, и подарки, принесённые невинными третьими лицами (обычно соседскими детьми), которые всё были добросовестно отправлены обратно. В конце концов, ему снова удалось заполучить её телефонный номер.

К тому времени, когда Малыш Антон прибыл со своим предложением, Морва Полдракон была уже сыта по горло, и, что ещё больше усложняло ситуацию, больше не могла по-настоящему найти убежище в своей работе, потому что мадам — теряя терпение и жаждая славы и богатства — начала пилить её за то, что лягушки не достигали колоссальных размеров, что сделало бы ресторан ещё более знаменитым, чем он был сейчас. Так что, если не мадам жаловалась, то Папа Шиммельхорн пялился на неё, или названивал в любое время суток, или отправлял свои абсурдные сообщения и подарки, и даже — не один раз — умудрялся интимно ущипнуть её в толпе покупателей. Ведьмам, как и всем остальным, нужен кто-то, кому можно довериться, а в Нью-Хейвене не было никого, к кому она могла бы благоразумно обратиться — уж точно не к мадам, разумеется, не к Маме Шиммельхорн (которую, несомненно, предупредила её подруга миссис Лаубеншнайдер), и даже не в полицию. Какой, чёрт возьми, смысл быть первоклассной ведьмой с чёрным поясом, если ей приходится терпеть такую ерунду? Бабушка не бабушка, сказала она себе, но она положит этому конец, даже если ей придётся навсегда положить конец самому Папе Шиммельхорну.

Такая возможность не заставила себя долго ждать. Как только Малыш Антон отправился в путь, Папа Шиммельхорн тщательно спрятал большую часть полученных двадцати тысяч в боковой карман «Стэнли» и, усадив на колени Густава-Адольфа, принялся составлять план кампании.

— Мы долшны быть вумными, Густав-Адольф, — заявил он. — На какое-то фремя никаких маленьких дер щипкофф сзади и никаких телефонных зфонкофф поздно ночью, чтобы она не злилась. Мы долшны быть чисто делофыми, как обычные шфейцарские банкиры.

— Ну да, конечно, — проворчал Густав-Адольф на кошачьем.

— Мошет быть, йа начну зафтра, когда Мама пойдёт в церкофь. Сначала йа пошлю Морве милое письмо, полное изфинений. Скашу ей, что, мошет быть, йа и грязный старикашка, как гофорит Мама, но у меня доброе дер сердце. Сначала йа ничего не скашу о дер спермобанке — только о Малыше Антоне и Пенг-Панфлажолете, унд о том, что йа гений. Йа скашу ей, что слышал, что она тоше гений ф генетике, унд что Пенг-Панфлажолет начинают большую научную программу и хотят её нанять.

Густав-Адольф одобрительно замурлыкал, и в течение следующего часа они обсуждали различные аспекты плана. Затем Папа Шиммельхорн поднялся наверх, стащил со стола Мамы её лучшие листы бумаги для писем и уселся сочинять своё послание.

Это был необычайный документ. Он унижался. Он неоднократно извинялся. Он объяснял, что, несмотря на свой преклонный возраст, всё ещё не застрахован от очарования поистине красивых женщин, и как иногда избыток энтузиазма вынуждал его выходить за рамки приличий и социальных норм. Он надеялся, что она простит его, или, по крайней мере, снизойдёт, чтобы выслушать предложение Пенг-Плантагенета. И тем временем, не примет ли она скромный подарок, который он посылает ей как знак своего искупления? Закончил он так: Либер фройляйн, я всегда остаюсь Вашим искренним унд верным другом, и формально подписался своим полным именем: Август Шиммельхорн. Подумав немного, он добавил: P. S. Произносится Ов-густ, но вы можете звать меня Папа. Затем он добавил ещё один P. S., попросив её отправить свой ответ через маленького мальчика, который доставит письмо вместе с его подарком, а не по почте или телефону, потому что Мама таких вещей не поймёт.

На следующее утро, после безмятежного ночного сна, он дождался, пока Мама уйдёт, затем отправился в ближайший торговый центр и купил сначала дизайнерские джинсы, достаточно обтягивающие, чтобы не осталось сомнений в мужественности его фигуры, а затем двух румяных, жеманных пластиковых гномов, изготовленных в Южной Корее по мотивам давно утерянного шварцвальдского стиля. Один сидел на толстом грибе; другой держал огромное земноводное, которое могло быть как лягушкой, так и жабой, и к которому гном, казалось, питал весьма нежные чувства. Папа Шиммельхорн прикрепил к ним открытку, на которой написал: Для дер лягушачьего пруда. Это, сказал он себе, был гораздо более тактичный подарок, чем бриллианты, чёрное кружевное неглиже, или даже дорогие шоколадные конфеты. Однако, в конце концов, добавил сентиментальный штрих: скромную веточку невинных подснежников.

Довольный, он вернулся домой, позвал местного двенадцатилетнего мальчика по имени Чонси и заплатил ему три доллара за доставку, взяв с него торжественное обещание — честное скаутское — никогда не проболтаться об этом Маме.

— Сегодня фоскресенье, — сказал он Густаву-Адольфу, — так что малютка Морва, наферное, дома, а Чонси хороший мальчик. Мошет быть, йа скоро получу отфет.

Два часа он нетерпеливо маялся, гадая, смог ли Чонси найти дом, или не отвлекла ли его от важной миссии какая-нибудь симпатичная подружка по играм, но в конце концов мальчик вернулся, задержавшись по пути, чтобы потратить три доллара на космические игры в аркаде.

— Классная чикса, Пап, — прокомментировал он, передавая бледно-голубой конверт. — Немного странная, но вау-вау!

Папа Шиммельхорн жадно схватил конверт и разорвал его.

— Йа! Вау-вау! — радостно воскликнул он, читая его, и его либидо настолько выросло, что он дал Чонси ещё два доллара, напомнил ему о его обещании и отправил его прочь.

Уважаемый господин Шиммельхорн. (прочёл он)

Я, конечно, слышала о Пенг-Плантагенете и, разумеется, заинтересована в их деловом предложении — если это действительно деловое предложение.

Могу ли я предложить Вам зайти ко мне в квартиру — скажем, сегодня вечером в восемь? — чтобы мы могли обсудить этот вопрос?

Искренне Ваша, Морва Полдракон.

Папа Шиммельхорн перечитал это утешительное сообщение и сплясал короткую джигу.

— Дорогая, — пропел он, — йа приду с префеликим удовольстфием!

***

Решив в общих чертах его судьбу некоторое время назад, мисс Полдрагон почти не задумывалась о том, что именно с ним сделает, за исключением того, что это будет что-то крайне гадкое. Она небрежно просмотрела ряд альтернатив, предлагаемых колдовством, но так и не определилась. Когда Морва получила двух гномов, букетик и его послание, то внезапно поняла, что возможность вот-вот представится. Хотя она ни на секунду не поверила, что ей поступит какое-либо действительное деловое предложение, Морва слышала о Пенг-Плантагенете, и ей было немного любопытно, как кто-то настолько бестолковый мог быть связан с ними. Поэтому она матерински похлопала Чонси, угостила колой, чтобы занять на то время, пока будет писать ответ, и поручила ему отнести его этому милому старику.

Остаток дня она потратила на изучение различных заклинаний, консультируясь с некоторыми тёмными трудами по некромантии, которые были наследием её семьи. Затем, после неторопливого ужина, переоделась в облегающий шёлковый домашний халат с волнующим декольте и надела свои большие зелёные очки. Она поставила букетик в маленькой серебряной вазе на журнальном столике, установила двух гномов возле камина, достала пару бокалов, «Баккара» и янтарный ликёр в хрустальном графине. Морва была совершенно уверена, что её преследователь никому не сказал о визите, и что очень простое заклинание обеспечит молчание Чонси. А далее она будет действовать по обстоятельствам.

Ровно в восемь раздался звонок в дверь. Морва заставила его ждать целую минуту, затем резко открыла дверь. Перед ней стоял Папа Шиммельхорн в обтягивающих джинсах, хуарачах*, яркой мексиканской спортивной рубашке, рекламирующей туристические достопримечательности Сьюдад-Хуареса, и маленькой тирольской шляпе с пластиковой веточкой эдельвейса.

* Мексиканские сандалии.

— Ах, доннерветтер! — воскликнул Папа при виде её. — Как прекрасно!

Приветственной улыбки он не получил.

— Проходите, — холодно сказала Морва. — Я так понимаю, у вас деловое предложение?

— Яволь, милостифая фройляйн, — ответил он, входя. — Сегодня йа фесь ф делах, да. — Он засунул руки в карманы, чтобы обуздать их порыв зажить собственной вольной жизнью.

Морва, казалось, немного оттаяла, слегка улыбнувшись.

— Ну, — сказала она, — в таком случае, я думаю, нам стоит познакомиться получше. Может быть... — указала она на журнальный столик и диван, — вы не против выпить со мной перед тем, как начнёте объяснять, что задумали Пенг-Плантагенет?

Он принял её предложение, многословно поблагодарив, и сел. К его разочарованию, налив ликёр, она подтянула кресло и села в нём напротив него с другой стороны стола. Её взгляд сквозь зелёные очки был немигающим.

Папа поднял бокал.

— За любофф! — галантно предложил он.

Морва, в свою очередь, тоже подняла бокал.

— За бизнес!

Он поспешно кивнул.

— А как поживает миссис Шиммельхорн? — любезно спросила она.

Папа сглотнул и ответил, что Мама чувствует себя так хорошо, как и следовало ожидать, учитывая... — Собираясь сказать «учитывая, что она его не понимает», он благоразумно осёкся и сказал Морве, как это завораживающе, что она, такая молодая и красивая, является настоящей учёной, работающей с милыми маленькими лягушками.

— Вам нравятся лягушки, мистер Шиммельхорн? — медленно спросила она.

Он осушил свой бокал.

— Йа! Фсегда, с тех пор, как йа был маленьким малшиком. Такие милые! Поют по ночам — кфа-кфа!

Она снова наполнила его бокал, и они завели светскую беседу. Как ей нравится Нью-Хейвен? Не является ли мадам Гаргусс интересной личностью? И чем она занимается в свободное время?

На это Морва улыбнулась, наполнила его бокал ещё раз и сказала, что в свободное время она учится, чтобы стать хорошим учёным.

Тем временем ликёр ударил ему в голову.

— Вундер шён этот ликёр, — сказал он ей, снова протягивая бокал. — Так тепло и расслабляет.

— Хорошо, — ответила она, наливая. — А теперь вы можете изложить своё деловое предложение.

С некоторой неохотой Папа Шиммельхорн откинулся назад и начал свой рассказ. Он объяснил ей, какой он гений, и изложил всё, что совершил в научном плане. Он рассказал ей, как герр доктор Юнг сказал, что на сознательном уровне он не намного лучше законченного кретина, и что весь его гений содержится в подсознании. Он сообщил, как через Малыша Антона стал сотрудничать с Пенг-Плантагенетом. Затем он замялся.

— Да? — сказала она. — А деловое предложение?

Папа Шиммельхорн покраснел. Её взгляд теперь казался ещё более пристальным, чем раньше. Он начал заикаться.

Она мило улыбнулась.

— Продолжайте, — подбодрила она его, снова наполняя его бокал.

Он неловко поёрзал.

— Фы понимаете? Это фсё только бизнес.

— Конечно, — прошептала Морва.

И вся история полилась из него, прерываемая лишь смущёнными покашливаниями, запинками и извинениями. Она ни разу не прервала его, пока Папа рассказывал о лауреатах Нобелевской премии и о том, что они делают для человечества, и насколько лучше он квалифицирован, чтобы выполнить ту же самую услугу, вот только — натюрлих — в одиночку не смог бы этого сделать. Он мужчина, а не маленький мальчик. И подумал, что, может быть, она...

Он полез в карман и достал пятьдесят стодолларовых купюр.

— Мы делаем это исключительно для дер челофечестфа! — пылко заверил он. — Для дер челофечестфа унд науки! Фы сами учёная, так что фы понимаете!

— Я действительно понимаю.

— Зер гут! — Он от души рассмеялся. — Именно это йа унд сказал Малышу Антону. Предстафьте только! Фрау Лаубеншнайдер гофорит, что фы федьма! Какая глюпость.

Морва Полдракон не засмеялась. Очень тихо она сказала:

— О, но я ведьма. Я действительно весьма компетентная ведьма.

Он снова засмеялся, немного неуверенно.

— Фы шютите!

— О нет, я не шучу! — сказала она ему. — Вовсе нет. — Затем внезапно тоже рассмеялась, леденящим душу смехом. За несколько мгновений до этого, в ходе его рассказа, к ней пришло вдохновение, и она моментально поняла, что ей следует сделать. Затем наклонилась к нему.

— Вы, — сказала Морва невероятно холодным и жестоким голосом, — именно таковы, каким вас все считают. Вы грязный старик — и даже не обычный. Вы особо грязный старик. Что ж, вы недолго будете им оставаться. Я собираюсь превратить вас в лягушку.

Смех Папы Шиммельхорна явно ослабел.

— Л-люди не префращаются ни фо что — найн. Никто не мошет префратить кого-то ф дер лягушку. Учёные гофорят...

Она резко встала над ним.

— Попробуйте встать, — приказала она.

Он попробовал и обнаружил, что ноги не слушаются его.

— Это, — сообщила она ему, — было моё подготовительное зелье в ликёре. Так что посидите здесь, пока я буду проводить небольшую необходимую церемонию...

Подняв руки над головой, она завела заклинание, и даже Папа, будучи совершенно невежественным в колдовстве, почувствовал, что Морва произносит мерзкие слова ужасающей силы.

— Пошалуйста... — взмолился он.

Внезапно вокруг него, изнутри него, возникла ужасная вспышка света, сначала ослепительно белая, а затем вспыхнувшая переливающимися цветами. Затем свет погас. Он огляделся. Журнальный столик и бокал находились на уровне его глаз, и весь мир был серым, чёрным и белым. Папа посмотрел на серую и белую женщину, возвышающуюся над ним; услышал её смех, странно звенящий в его ушах. Он попытался встать. Его ноги — его скованные ноги — всё ещё отказывались пошевелиться.

— Ква! — сказал Папа Шиммельхорн. Затем уныло повторил это.

Морва нагнулась и погладила его.

— Не волнуйтесь, — сказала она, — Вы великолепный экземпляр. Подождите минутку...

Она вышла из комнаты и почти мгновенно вернулась с большим ручным зеркалом.

— Видите? — спросила она.

Папа Шиммельхорн посмотрел в зеркало. Всё, что он мог видеть, было огромной лягушкой-быком, съёжившейся под опустевшей тканью его праздничной спортивной рубашки. Тот факт, что он смотрел на, безусловно, самую большую лягушку-быка, которую он когда-либо видел, нисколько его не утешил.

— КВВААК! — прогремел он.

— Тише, тише, — пожурила его Морва. — А теперь успокойтесь, и вы сможете увидеть, как я переодеваюсь.

Она медленно сняла шёлковый халат, колготки и бюстгальтер. Затем повернулась, исполнив пируэт.

— Как я вам, мистер Шиммельхорн? Может быть, вы сожалеете, что я не девушка-лягушка? Что ж, не теряйте времени. Лягушки делают это не так, как мы. Мои лягушки были специально генетически сконструированы так, что мальчикам и девочкам не нужно собираться вместе. Мои самки лягушек откладывают икринки среди кувшинок, и только особые джентльмены-лягушки приходят и оплодотворяют их. Разве это не мило?

Морва снова надела своё нижнее бельё, слаксы и свитер. Из шкафа она достала что-то похожее на маленькую переноску для кошек. Она засунула в неё слабо извивающегося Папу Шиммельхорна. К этому времени он был в состоянии полного шока. Он попытался издать протестующий квак, но потерпел неудачу.

— А теперь, — сказала она, — мы идём в гости. Вы познакомитесь со всеми своими милыми новыми друзьями.

Она продолжала говорить с ним всю дорогу до своей машины и пруда с лягушками мадам. Там она отперла калитку и отнесла его к дальнему концу пруда. Затем открыла дверцу переноски и вытащила его.

Была прекрасная весенняя ночь, в небе светила большая полная луна.

— К этому времени ваши задние ноги уже должны работать, — обратилась она к нему; и он послушно опробовал их. Результатом стал неумелый, но вполне уверенный прыжок. — Вот! — сказала Морва. — Через минуту или две вы будете как новенький.

Она подождала, напевая сентиментальную маленькую песню о любви, и наконец сказала:

— Теперь попробуйте ещё раз.

Он прыгнул, гораздо успешнее, и его отчаянное кваканье прозвучало, как голос потерянной лягушачьей души.

Морва указала на пруд перед ним.

— Смотрите, — уговаривала она. — Просто поглядите на эти чудесные кувшинки!

Папа Шиммельхорн посмотрел. Он увидел кувшинки — а между ними, на поверхности воды, сверкающие в лунном свете, тысячи и тысячи свежих лягушачьих икринок.

Она подняла его.

— Прыгай к ним, нобелиат! — приказала она. — Делай своё дело!

И бросила его далеко в воду.

Затем, посмеиваясь, заперла за собой калитку и поехала домой, удовлетворённая тем, что не только избавилась от надоедливого субъекта, но и почти наверняка решила проблему гораздо более крупных лягушек для клиентов мадам.

Вряд ли что-то может быть столь глубоко травмирующим для мужского эго, как превращение в лягушку, а когда эта трансформация происходит почти без предупреждения, во время едва сдерживаемого сексуального предвкушения, да ещё сотворённая женщиной, ответственной за возбуждение, её эффект умножается по меньшей мере втрое. Папа Шиммельхорн довольно смутно понимал, что с ним произошло, но он был так ошеломлён, что весь ужас положения очень долго проникал в его сознание, к которому герр доктор Юнг относился с таким малым уважением. По пути к пруду он даже не удивился, что в лягушачьем облике его умственные способности, казалось, не пострадали, и когда Морва Полдракон бросила его в воду, единственной мыслью Папы было добраться до твёрдой земли.

Через мгновение он понял, что на удивление хорошо плавает, и что именно его длинные, мощные задние ноги со всеми перепонками позволяли ему это. Сама мысль об этом добавила ему ещё больше отчаяния, и когда что-то подсознательно подсказало ему направиться к ближайшей кувшинке, он так и сделал. К счастью, это была очень большая кувшинка, достаточно большая, чтобы выдержать его вес. Неуклюже он забрался на неё, издал несчастное, глубокое басистое «квва-а-ак» и опасливо огляделся. Огромная, равнодушная луна смотрела на него сверху, и повсюду вокруг он теперь слышал голоса своих собратьев-лягушек, затянувших свою песнь. Он почти не заметил, как из его пасти выскочил длинный язык, ловя жирную муху, которая неосторожно попала в зону досягаемости. Затем, на мгновение, его охватило отвращение, потому что она действительно была довольно вкусной.

Некоторое время он просто сидел там, рассеянно ловя случайных насекомых.

«Либер готт! — подумал он. — Я был глуп. Фрау Лаубеншнайдер оказалась права. Может быть, когда вернусь домой, я скажу ей, что сожалею...»

Затем Папа вспомнил, что в данный момент его шансы вернуться домой были равны нулю, и если бы он не был лягушкой, то, несомненно, издал бы совершенно немужской всхлип. Он принялся без особого понимания ломать голову над проблемой, как выбраться из своего нынешнего затруднительного положения. Казалось, что решения не было. Его гений, извивающийся в подсознании, не предложил никаких идей, и Папа понял, что даже если бы он их предложил, у него всё равно не было оборудования, чтобы их реализовать. У него не имелось никакого способа, которым он мог бы общаться. Лягушки вокруг него, определённо, не являлись телепатами, поскольку не обращали внимания на его безмолвные муки. Передние лапы не были приспособлены для написания хотя бы сигнала SOS или обращения с научными приборами — даже если бы такие приборы вдруг оказались ему доступны.

Вскоре он впал в тупую апатию, и именно в этом состоянии начал осознавать тонкие сообщения, доносимые тёплым ночным ветерком — послания от тысячи самок-лягушек, сообщавших ему, что поверхность пруда кишит прекрасными новыми лягушачьими икринками, просто жаждущими его внимания. Он боролся с ними, но сообщения продолжали усиливаться. Он начал чувствовать смутные порывы...

Мысленно он отшатнулся, испытывая отвращение к самому себе.

«Вас ист? — подумал он. — Я мужчина, а не лягушка!»

Папа посмотрел вниз, на видимую часть своей новой анатомии, и понял, насколько ошибался. Он мучительно квакнул.

Тонкая, неслышимая песнь самок-лягушек и их будущих потомков продолжала преследовать его, и желания, которые они вызывали, усиливались.

Будь Папа обычным жизнерадостным самим собой, он, без сомнения, отмахнулся бы от них без задней мысли. Но это было не так. Его основательно травмированное эго оказалось слишком ослаблено, чтобы справиться с натиском весны и матери-природы а равно и с желаниями его бесчисленных товарищей.

Сразу после полуночи он спрыгнул с кувшинки и, захлёбываясь от стыда, вопреки своей воле начал делать то, что с удовольствием делал бы любой нормальный лягушачий парень. «Готт ин химмель! — вопил его разум. — Это хуже, чем быть лауреатом Нобелевской премии».

Только тот факт, что у лягушек нет слёзных протоков, удержал его от рыданий брошенного ребёнка.

Усилия Папы Шиммельхорна, предпринятые им в течение остатка ночи, нисколько не уменьшили его ужасных страданий. Когда он начал грубо расталкивать более мелких самцов-лягушек, то обнаружил, что, к сожалению, не способен остановиться; и по мере того, как ночь тянулась дальше, его силы в результате безостановочной деятельности начали истощаться, и теперь он уже с предвкушением ждал случая, когда ему подвернётся новая сочная букашка. На рассвете он направился к берегу, нашёл уединённое место под выступающим камнем и позволил себе вздремнуть. Ему тут же приснились кошмары, в которых ужасная ведьма, ничем не похожая на Морву Полдракон, стояла над дымящимся котлом, в который она бросала такие деликатесы, как глаза тритонов, внутренности змей и интересные части свежеповешенных убийц. Злобно гогоча, она готовилась добавить туда большие куски лягушачьей икры и, в качестве последнего штриха, его самого. На этом моменте он просыпался, содрогаясь, и дважды, прежде чем понять, что кошмар не реален, бросался обратно в пруд. Но, как ни странно, даже в этих снах он вспоминал Морву, и его разум шептал: «Ах, такая милая киска — как жаль».

Вероятно, ему было на руку, что его сознательный IQ был таким низким, ибо будь он поумнее, то вполне мог бы окончательно свихнуться. Как бы то ни было, когда после завтрака Морва прибыла с мадам Гаргусс и маленьким французом Пти Пьером, он не пытался бежать и даже не сопротивлялся, когда Морва подняла его, лишь время от времени издавая жалобное кваканье.

Морва гордо подняла его.

— Вот она, мадам, — похвасталась она. — Суперлягушка! Посмотрите на неё — более чем в два раза крупнее любой лягушки-быка, — и заметьте, какие мясистые у неё лапки!

— C'est merveilleux!* — Мадам покачала головой в восхищении и сентиментально погладила лягушачью голову Папы Шиммельхорна. — Морва, ма шер, вы действительно гений. Я немедленно подниму вам зарплату. Но… но скажите мне... — она покраснела и заулыбалась, — она… то есть он… выполнил свой долг?

— Absolument, мadame!** — ответила Морва. — Не так ли, Пьер?

* Это чудесно (фр.).

** Абсолютно, мадам (фр.).

Пьер, почти утонувший в огромном толстом свитере и слишком большой тканевой кепке, протянул тонкую жёлтую руку и интимно ощупал Папу Шиммельхорна в нужных местах.

— Могу вас уверить, что так всё и обстоит, мадам, — подтвердил он. — Вне всяких сомнений! Кроме того, если бы он этого не сделал, его было бы гораздо труднее поймать, нес па?

Мадам засмеялась.

— Что ж, мы должны позаботиться о том, чтобы он получал много хороших, питательных жуков. В конце концов, он только начал!

Унылое «квва-а-ак» Папы Шиммельхорна не вызвало никакого сочувствия. Все трое просто восхищённо смотрели на него.

— Кроме того, — продолжила Морва, — икра, которую он оплодотворил, вылупится гораздо быстрее, чем обычная, и я уверена, что головастики будут просто огромными.

Пти Пьер сложил руки и закатил глаза.

— Ах, — пробормотал он, — я просто не могу дождаться. Так легко будет определить пол!

Морва опустила Папу Шиммельхорна, слегка подтолкнула его кончиком дорогой туфли и сказала:

— Вперёд, Суперлягушка. Приятной оргии!

Он послушно, медленно подполз к кромке воды и прыгнул в пруд. Трое посетителей, очень довольные, удалились.

Следующий день и все последующие прошли почти так же, как и первый. Запас лягушачьей икры казался совершенно неограниченным, поскольку заклинания Морвы весьма эффективно защищали la grenouilliere от всех обычных хищников. Для мадам её визиты были поводами к радости. Она подсчитывала количество прекрасных жирных лягушек, которых Папа Шиммельхорн мог бы породить, сколько будет весить каждая, и какие суммы она сможет запросить со своих жаждущих клиентов. Действительно, говорила себе мадам, нет сомнений, что не за горами тот день, когда она сможет честно рекламировать лягушачьи стейки и, возможно, со временем, даже жаркое из лягушки.

Что касается Морвы, то она использовала каждую возможность, чтобы вонзать словесные иглы в свою жертву, смеясь, спрашивая Папу о его новых завоеваниях и превознося эпикурейские прелести, предлагаемые миром насекомых. Мадам шутила с ней по этому поводу.

— Моя Морва, — смеясь, говорила она, — вы говорите с ним так, как будто он может вас понять. Как будто он любовник, который заслуживает вашей мести.

Тогда Пти Пьер хихикал, и Морва присоединялась к веселью мадам, а бедный Папа Шиммельхорн, несмотря на все свои лягушачьи беды, смотрел на её сияющие волосы, грудь и задницу — ах, какая милая! — и тоскливо вздыхал в своих мужских мыслях.

Более чувствительный и менее жизнестойкий человек вполне мог бы дойти до самоубийства — хотя это могло бы представлять почти непреодолимую проблему в его лягушачьей форме. Кроме того, на пятую ночь произошло нечто такое, что хотя и не обещало скорого спасения, но, по крайней мере, помогло ему справиться с напряжением.

Луна всё ещё была почти полной, и он отработал хорошую трёхчасовую смену, даже не делая перерыва на жуков, когда внезапно позади себя Папа услышал тихие шаги — настолько тихие, что они были почти неслышны. Он замер, развернулся и увидел припавшую к земле фигуру с двумя горящими глазами, светящимися зелёным. Его тут же парализовал инстинктивный лягушачий страх.

Эта фигура — значительно более массивная, чем он сам — двинулась вперёд. Она зловеще зарычала.

— Мммрроу-оу! — произнесла она. — Отличная жирная лягушка! И, наверное, очень вкусная. Не двигайся, лягушонок! Всё равно это тебе ни черта не поможет. Я... собираюсь... съесть... тебя!

До Папы Шиммельхорна внезапно дошло, что хотя он не слышал ничего кроме «Мммрроу-оу», но всё понял, и также осознал, что произошло. Густав-Адольф — в ошейнике от блох, который связала для него миссис Лаубеншнайдер, с эффективными гексен-знаками — был невосприимчив к защитным заклинаниям Морвы. Он пришёл, чтобы перекусить лягушкой, и теперь все его мышцы напряглись для последнего, смертоносного прыжка.

— Густав-Адольф! — закричал Папа Шиммельхорн в отчаянии. — Это йа! Это Папа! Меня не хорошо есть! Я не лягушка, найн!

Не успев оторваться от земли, Густав-Адольф замер.

— Ха? — воскликнул он на кошачьем. — Божечки-кошечки, что за дела? Ты хочешь сказать?..

И Папа Шиммельхорн чуть не упал в обморок от облегчения, осознав, что в его нынешней лягушачьей форме ничто не мешало той обычной телепатии между человеком и котом, которую когда-либо испытывало большинство владельцев кошек. Поспешно — квак! квак! квак! — он объяснил, что с ним произошло, как злая федьма изменила его, как...

— Ладно, — сказал Густав-Адольф. — Подожди минутку, приятель. Я голоден. Погоди, пока я поймаю себе другую лягушку — меньшая всё равно лучше пойдёт — и вернусь к тебе. Ад и пламя! Я годами пытался с тобой поговорить, а ты был чертовски глуп, чтобы понять. Должно быть, в этом деле с лягушками всё-таки что-то есть!

Он беззвучно исчез, и вскоре из окружающего ночного воздуха донёсся печальный звук лягушачьего голоса, оборванного на полукваке, за которым через некоторое время последовало деловитое похрустывание и глубокое горловое мурлыканье. Папа Шиммельхорн, слушая это, лишь на мгновение обеспокоился судьбой своего лягушачьего собрата и своим собственным чудесным спасением от подобного конца. Вместо этого его надежды иррационально возросли. Густав-Адольф был связующим звеном с домом и Мамой. Несомненно, он каким-то образом станет инструментом спасения Папы.

Он нетерпеливо ждал, пока его старый друг закончит с перекусом, вернётся и совершит обязательный кошачий ритуал умывания.

— Эй, это было действительно вкусно! — наконец сказал Густав-Адольф. — Ты должен как-нибудь попробовать... Он запнулся, присмотрелся к Папе Шиммельхорну и добавил: — Ну, может, и нет. В любом случае, расскажи мне, как это произошло. Это та цыпочка Морва сделала с тобой?

— Йа! Йа! — ответил Папа Шиммельхорн. — Это была малышка Морва. Фсё это фремя фрау Лаубеншнайдер была прафа. Она федьма, унд не добрая федьма — как жаль! — а йа теперь лягушка унд долшен помогать ей делать лягушат.

— Надо было мне её осмотреть, — вставил Густав-Адольф. — Я всегда могу понять, если они не желают тебе добра.

— Теперь слишком поздно, Густав-Адольф, но, мошет быть, если йа пообещаю быть хорошим, фрау Лаубеншнайдер сделает заклинание, чтобы йа снофа стал собой. — Его кваканье переполняли эмоции. — Ты долшен поторопиться домой унд рассказать Маме, Густав-Адольф! Прямо сейчас!

— Как? — спросил Густав-Адольф.

— Ч-что? Что ты сказал?

— Я спросил, как, тупица! Если я подойду к ней и попытаюсь ей что-то сказать, она просто подумает, что я жалуюсь на этот чёртов кошачий лоток или даст мне ещё немного печёнки. Ясно?

Папа Шиммельхорн понял. Он внезапно осознал, что у Густава-Адольфа нет возможности общаться с людьми иным способом, кроме как мяуканьем, и что на этот раз у него самого нет возможности нацарапать записку и сунуть её под ошейник от блох, чтобы Мама её обнаружила. Его ответный квак был так близок к замогильному стону, насколько это вообще может позволить лягушачья глотка.

Густав-Адольф пристально посмотрел на него.

— Ты выглядишь ниже пупка змеи, приятель. Чёрт, это не так уж плохо. У тебя почти весь пруд в твоём личном распоряжении, если не считать всех остальных лягушек, и там вся эта икра. Просто прикинься, что ты — как там тебя — лауреат Нобелевской премии, как вы говорили с тем парнем.

Густав-Адольф искренне любил Папу Шиммельхорна, но его нелёгкое кошачье детство на борту скандинавского торгового судна, заходившего в такие места, как Порт-Саид, и в ещё менее респектабельные порты к востоку от Суэца, оставило в нём несколько грубых черт.

— В любом случае, — продолжал он, — нам есть о чём поболтать, теперь, когда ты понимаешь, что я говорю. — Послушай...

Затем, в течение часа или более, он излагал все свои претензии, например, как может уважающий себя кот пользоваться грязным кошачьим лотком? Разве нет целого двора, например, огорода миссис Фланаган ниже по улице? И что это за дела с консервированным кошачьим кормом, который дают ему только потому, что хозяева увидели, как какой-то слабак, который никогда не лазил через забор к кошке, жрёт его в телевизоре?

Папа Шиммельхорн не спорил с ним. Возможно, это был не самый приятный разговор, но, по крайней мере, он не давал его разуму полностью сосредоточиться на своих собственных печалях; и действительно, после того как Густав-Адольф выложил свои главные претензии, они провели несколько приятных часов, вспоминая свои выходки, амурные и прочие. Наконец, когда Густав-Адольф потянулся и объявил, что ему пора уходить, Папа с болью расстался с ним и заставил пообещать, что он вернётся завтра.

Так тянулись долгие дни и ночи, и хотя Густав-Адольф, будучи волен приходить и уходить когда ему вздумается, напоминал Папе Шиммельхорну о его собственном плене в лягушачьем теле, достаточно регулярные визиты питомца каждые два или три дня стали главными событиями в жизни Папы. Кроме того, Густав-Адольф сообщал обо всём, что происходило в доме: как Малыш Антон приехал, немного погостив у Мамы, и уехал в какое-то место под названием Европа, обещая вернуться; и как он слышал, что Мама говорит, будто она совсем не волнуется о пропавшем муже и презрительно отмахивается от беспокойства миссис Лаубеншнайдер и её других подруг — в конце концов, завалявшийся пфенниг всегда найдётся.

На третью неделю начали вылупляться головастики, и их были тысячи. Морва Полдракон и мадам выловили нескольких сачком и восхищённо любовались ими — они никогда не видели таких огромных; конечно же, они вырастут в лягушек, таких же больших или даже крупнее, чем их отец. Мадам начала посмеиваться над ним и комментировать, как впечатляюще он будет выглядеть в её аквариуме. Подумать только, как клиенты из Йеля станут хвастаться всем своим академическим друзьям! И наверняка во всех журналах для гурманов появятся великолепно иллюстрированные статьи.

— Но не начинает ли он выглядеть усталым, бедняжка? — спрашивала она. — Вам не кажется, что он, возможно, слишком напрягается?

— Слишком? — отвечала Морва с бессердечным смехом. — Он? Да это настоящий лауреат Нобелевской премии, полный питательных мух, жуков и таракашек. И если он немного поизносится, то что? Пьер говорит, что новый урожай примерно на семьдесят процентов состоит из самцов.

— То есть мы можем посадить его в аквариум?

— Почему нет? У вас будет гораздо больше этого добра.

Папа Шиммельхорн, слыша всё это, не был встревожен — он ничего не знал об аквариуме в ресторане и предполагал, что скоро его, образно говоря, отправят на покой в качестве рекламной приманки. В условиях нынешнего унижения любое освобождение от рабской зависимости оплодотворять отвратительную икру казалось ниспосланным свыше.

Он пробыл на службе в la grenouillère ровно три недели, когда однажды утром Морва Полдракон поприветствовала его весёлым: «Привет, жеребец!» и без предупреждения засунула его в переноску для лягушек.

— Mайн герр Лягуш-Шиммельхорн, — сказала она ему, — вас ждёт приятный сюрприз!

Его сердце подскочило. Может быть, это оно? Неужели она действительно собиралась вернуть ему прежний облик?

Вскоре он начал подозревать, что это не так. Когда они проходили через просторную кухню ресторана, она остановилась, чтобы указать на маленькую гильотину мадам Гаргусс, объяснить её назначение, и представить его повару, которого она в шутку назвала «мэтр Робеспьер», управлявшего ею.

Мэтр Робеспьер, толстый и красный, с грубыми усами, внимательно оценил его и заметил:

— Уи, думаю, он поместится.

Несколькими мгновениями позже Папа Шиммельхорн оказался плавающим в большом аквариуме, окружённым множеством других лягушек, смертельно страшась того, что с ним может произойти дальше.

Когда впервые стало известно, что Папа Шиммельхорн исчез, близкие друзья Мамы изо всех сил старались ей посочувствовать. Хундхаммеры и Людезинги были особенно внимательны, приглашали её на ужин и обед, и предполагали, что, возможно, поражённый амнезией, он ушёл и в конечном итоге будет найден в каком-то далёком городе, или, подавленный их недавним осуждением — о котором они теперь искренне сожалели, — просто сбежал, пока всё не утихнет. Они пытались убедить её сообщить об этом в полицию и в ФБР, или, по крайней мере, разместить объявление «Возвращайся домой, Папа. Всё прощено» во всех газетах. Одна лишь проницательная миссис Лаубеншнайдер, имевшая собственное представление о том, что могло произойти, держала свои подозрения при себе, чтобы пощадить чувства Мамы.

Что касается самой Мамы Шиммельхорн, она не обращала внимания ни на кого из них.

— Фсё это фздор! — заявляла она. — Йа скашу фам, где этот старый козёл — гоняется за голыми женшшинами, фот где! — В этот момент она всегда вставала, устрашающая в своём гневе, поднимая свой чёрный зонт, её жёсткое чёрное платье потрескивало. — Просто подошдите, пока он фернётся домой. Йа ему парасолю ф рёбра фоткну!

Малыш Антон, когда он заехал к ней по пути в Европу, как обещал, был не так оптимистичен. Зная своего двоюродного дедушку очень хорошо, он не исключал возможности того, что Мама права, но почему-то не мог выбросить из головы мысль о том, что Морва Полдракон была ведьмой. Он поделился своими опасениями с миссис Лаубеншнайдер, которая заверила его, что они отнюдь не беспочвенны — без сомнения, Папа Шиммельхорн был заколдован, но как именно, она не знала. Когда Малыш Антон спросил её, может ли она состряпать какое-нибудь контрзаклятие, та грустно покачала головой и сказала, что магия мисс Морвы гораздо сильнее её собственной, которая на самом деле не простиралась дальше вплетения гексен-знаков в специальные ошейники от блох.

— Что ж, — сказал Малыш Антон, сильно обеспокоенный, — не думаю, что нам действительно следует предпринимать какие-либо резкие действия. Почему бы не подождать, пока я вернусь из Европы — это займёт всего две недели, — а затем, если он всё ещё будет числиться среди пропавших без вести, позабочусь о том, чтобы все возможности моей компании были задействованы. Мы найдём его, если только это вообще возможно.

Миссис Лаубеншнайдер уныло покачала головой.

— Может быть, — сказала она, — будет слишком поздно — вероятно, уже слишком поздно.

Малыш Антон отправился в Европу в не слишком оптимистичном настроении, и вернувшись через две недели, не нашёл ничего, что могло бы его ободрить. Папа Шиммельхорн, разумеется, не объявился, и даже если Мама всё ещё была абсолютно уверена, что он появится, её друзья имели на этот счёт совсем другое мнение. Все они были в доме, когда «роллс-ройс» Пенг-Плантагенета подъехал к бордюру и, к изумлению уличных мальчишек, выпустил его наружу из своего чрева.

Мама сообщила ему плохие новости у двери и проводила в гостиную, где висели два портрета — её и Папы, — выполненных в классическом старинном китайском стиле, с сувенирами из его путешествия в альтернативную вселенную, где драконы и имперский Китай процветали в полном согласии. Хундхаммеры, смотревшиеся явно похоронно, сидели на резном викторианском диване; Людезинги, выглядевшие мрачно смирившимися, занимали стулья под портретами; Миссис Лаубеншнайдер с несчастным видом пребывала на заднем плане, теребя то, что, как она надеялась, было мощным браслетом-оберегом от порчи.

Малыш Антон посмотрел на них и сразу решил, что нужно что-то сделать, чтобы поднять боевой дух. Он занял кресло, на которое указала Мама Шиммельхорн, наклонился вперёд с самой очаровательной из своих улыбок и сказал:

— Право же! Вы ведь не держите себя в руках, не так ли?

Пастор Хундхаммер покачал своей огромной седой головой за всех них.

— Ну что ж! — просиял Малыш Антон. — Тогда есть только один выход — вам всем нужно немного взбодриться. Уже поздно, и я осмелюсь предположить, что вы планировали пригласить мою любимую двоюродную бабушку на ужин. Я так и думал. Что ж, я предложу кое-что другое. Почему бы нам сначала не выпить здесь, а затем я повезу вас всех в самый дорогой ресторан в городе за счёт Пенг-Плантагенета? Знаете, то знаменитое французское место — La Grenouille d’Or. Мы все можем поехать на «роллс-ройсе».

Миссис Лаубеншнайдер немного истерично запротестовала, что именно там ужасная ведьма...

Мама Шиммельхорн подавила её взглядом.

— Ах, как ты праф, Малыш Антон! Мне не нушно фзбадрифаться, потому что йа обладаю здрафым смыслом, знаю Папу более шестидесяти лет, унд потому не фолнуюсь. Но остальным из фас йа пойду принесу дер шнапсу для фзбодриться, унд мошет быть, Фрида... — она посмотрела на миссис Хундхаммер, — помошет с канапе, а Малыш Антон отфезёт нас на хороший лягушачий ужин.

Не зря было сказано, и не раз, что Мама Шиммельхорн выглядит как нечто среднее между «Матерью Уистлера» и Судным днём, поэтому люди редко спорили с ней, когда она принимала решение. И сейчас перспектива поужинать в заведении, ставшем самым модным в Нью-Хейвене, и прибыть туда на «ройсе» с шофёром, помогла подавить любые затянувшиеся протесты, а Малыш Антон сразу же взял нить разговора в свои руки, рассказывая им шутки и интересные анекдоты о том, что случилось с ним в Париже, Осло, Женеве, Гонконге и Сингапуре.

Вскоре Мама вернулась, неся поднос с бутылкой хорошего шотландского виски для него, шнапсом для себя и Германа Людезинга, и графином скромного портвейна для пастора и дам. Фрида Хундхаммер последовала за ней с другим подносом, полным таких вкусностей, как маринованная сельдь, копчёные устрицы и разнообразные сыры. Вскоре мрачность если и не пропала полностью, то, по крайней мере, значительно рассеялась, и к тому времени, когда они были готовы идти ужинать, все повеселели, а Мама, которая ещё раньше успела приложиться к шнапсу, пребывала в благодушном состоянии.

Малыш Антон взял тайм-аут на то, чтобы позвонить в ресторан, и так впечатлил мадам именем Пенг-Плантагенета, что она приказала старшему официанту выйти наружу, чтобы сопроводить их. Она сама встретила их у двери, разве что не присев в реверансе, и заверила, что у них будет самый лучший столик в заведении, не говоря уже о самых опытных официантах, и, приписывая очевидную нервозность миссис Лаубеншнайдер американскому страху перед поеданием лягушачьих лапок, превознесла их гастрономические достоинства в выражениях, которые сделали бы честь Брилья-Саварену*.

* Французский философ, кулинар, юрист, экономист, политический деятель, музыкант. Автор знаменитого трактата «Физиология вкуса». В его честь назван один из сортов мягкого сыра.

Их столик находился в полууединенной нише, и чтобы добраться до него, им нужно было пройти мимо огромного аквариума с лягушками, который был хорошо освещён, чтобы всех его обитателей было отчётливо видно.

— Вас ист дас? — спросила мадам Шиммельхорн.

Мадам объяснила его назначение.

— Унд почему эта большая-пребольшая дер лягушка делает такую гимнастику, прыгая фферх унд фниз ф дер фоде?

Мадам ответила, что это суперлягушка, которую она сама вырастила специально для своих хороших клиентов, очень дорогая лягушка, но при этом стоит — ах, mon Dieu! — каждого пенни.

Она и старший официант усадили их. Малыш Антон настоял на том, чтобы они выпили коктейль или два перед ужином.

— Затем, — сказал он, — мы все можем пойти и выбрать наших лягушек. Вам будет приятно узнать, что их всегда убивают гуманно. Смотрите сюда...

На богато украшенном меню, украшенном большой золотой лягушкой, была заметка очень мелким шрифтом, объясняющая, почему муж мадам, гуманист, изобрёл свою маленькую гильотину.

Миссис Лаубеншнайдер вздрогнула, так же, как миссис Хундхаммер и миссис Людезинг. Пастор Хундхаммер притворился, что понял. Мама Шиммельхорн одобрительно кивнула и сказала, что французы — это люди, которые фсегда чтут традиции).

Потягивая свои коктейли, они осматривали других посетителей, сидящих за пределами их собственной эксклюзивной ниши, и Генрих Людезинг указал на нескольких профессоров, членов Торговой палаты и других светил.

Наконец, старший официант подошёл, чтобы лично принять их заказы.

— Позвольте мне! — сказал Малыш Антон. — Раз уж я вас сюда пригласил, и немного зная о кухне мадам, с вашего разрешения позвольте мне сделать заказ. Вы не против?

— Всё ф порядке, — ответила Мама Шиммельхорн, — но йа фыберу сфою собстфенную лягушку. — Она пристально посмотрела на старшего официанта. — Это нормально, не так ли?

— Уи, мадам! Mais certainement!*

* Конечно (фр.).

— Гут! — Она поднялась. — Мы идём прямо сейчас.

В сопровождении старшего официанта и Малыша Антона Мама прошествовала по залу, остановилась у аквариума и заглянула внутрь.

Она восторженно улыбнулась.

— Йа! — воскликнула Мама. — Фозьму этого. — Она указала на огромного лягуша, замеченного ею ранее, который теперь, казалось, пребывал на грани истерики. — Такой красифый! Унд такой большой! Если йа не смогу съесть его полностью, то попрошу упакофать мне с собой. Но сначала... — она замолчала, посмеиваясь, — мошет быть, фы принесёте его мне на дер стол, чтобы йа увидела его поблише унд, мошет быть, потрогала.

Старший официант быстро взглянул на мадам, которая была рядом, и та дала ему добро, показывая, что любой друг Пенг-Плантагенета — её друг.

Мама Шиммельхорн не слишком твёрдым шагом вернулась на своё место, и вскоре появился старший официант, неся огромную лягушку, которая отчаянно билась и ужасающе квакала. Мама смотрела на неё с восхищением.

— Как красифо! — воскликнула она. — С такими пухлыми лапками! — Она протянула руку. — Йа долшна его подершать.

Старший официант, немного сомневаясь, отдал ей добычу, и она страстно схватила её.

— Только посмотрите на него! — воскликнула она. — Мошет быть, если йа его поцелую... — она кокетливо улыбнулась, — он префратится ф красифого принца!

Мама подняла его. Когда он квакнул ещё более мучительно, чем раньше, она коснулась его лба своими губами.

Внезапно произошёл ослепительный взрыв белого света, за которым сразу же последовали переливающиеся цвета — и внезапно в ресторане воцарилась полная тишина.

Все вытаращили глаза.

Лягушка исчезла.

И там, во всей своей красе, стоял Папа Шиммельхорн, совершенно голый.

Бывают моменты, которые испытывают человеческие души. Мадам побледнела и ахнула. Старший официант начал отступать, нащупывая распятие, которое носил на цепочке в детстве. Пастор Хундхаммер и его жена издали благочестивые восклицания. Миссис Лаубеншнайдер, едва веря, пробормотала, что она им так и говорила.

Только Мама была невозмутима. Она взглянула на своего мужа, стоявшего прямо перед ней. Схватив свой чёрный зонт, она двинулась к нему.

— Ха! — раздался её ужасный голос. — Нофые обезьяньи трюки! Сперфа ты был одет как лягушка! А теперь стоишь тут голый без одешды! Как тебе не стыдно!

Одной рукой она сорвала скатерть с ближайшего стола, не обращая внимания на разлетающиеся солонки и пепельницы. Затем швырнула ему.

— Прикройся, грязный старик!

Папа Шиммельхорн послушно завернулся в импровизированную тогу.

— А теперь, — скомандовала она, — изфинись перед этими добрыми людьми!

Невыразимо обрадованный тем, что снова оказался в своём собственном облике, и переполненный благодарностью к Маме за то, что она вернула его в прежний вид, он был рад подчиниться.

— Ква-а-ак!

— Что? Йа сказала, больше никаких обезьяньих трюкофф!

— Йа… мне жаль, — пробормотал он, не совсем связно.

— Фот! Теперь мы идём домой. — Одной рукой она крепко взяла его за ухо, а другой начала применять остриё зонта к уязвимым частям его анатомии. — Марш!

Мама с позором отвела его к двери, спрятав за стоящим рядом «кадиллаком», давая Малышу Антону время навести хоть какой-то порядок, собрать компанию, выйти наружу и вызвать «роллс-ройс». Потребовалась вся его изобретательность и несколько минут, чтобы умиротворить мадам стодолларовыми купюрами Пенг-Плантагенета, дабы объяснить, что Папа был нанят непристойной кинокомпанией для проведения рекламного трюка, который слишком очевидным образом провалился, и намекнуть, что его гений в искусстве трюкачества не уступает самому Гудини. Мадам это не убедило — она совершенно отчётливо видела, как лягушка исчезла и появился мужчина, — но приняла объяснение вместе с деньгами, а её клиенты, когда она рассказала им об этом, были только рады принять это объяснение. В конце концов, оно звучало вполне естественно, и поверить в него было гораздо легче, чем в то, что произошло на самом деле.

Хундхаммеры и Людезинги, зная, что Папа Шиммельхорн в самом деле гений, испытали облегчение, когда их изумление получило такое аккуратное объяснение; а миссис Лаубеншнайдер, зная, что всё совсем не так, мудро промолчала.

В полном молчании они доехали до резиденции Шиммельхорнов, где Мама, выглядевшая ещё более устрашающе, погнала своего делягушированного мужа вверх по лестнице и за дверь, давая понять, что у неё с ним есть личные дела. Затем Малыш Антон отвёз остальных в отличный китайский ресторан, где одно упоминание Пенг-Плантагенета принесло им совершенно превосходный ужин.

Никто из них — даже Папа Шиммельхорн — не заметил Морву Полдракон. Она прибыла почти к самому моменту его трансформации, и когда это произошло, стояла в дверях, ожидая, пока её спутник, бледный молодой доцент биологии, припаркует свою машину. Когда он вошёл, то обнаружил, что она прислонилась спиной к стене, пепельно-бледная и дрожащая.

— Эй, — произнёс он, — Морва, что не так?

— Пожалуйста, отвези меня домой, Хэмиш, дорогой, — сказала она тихим, почти неузнаваемым голосом. — Я… мне нездоровится. Пожалуйста...

Если бы карьера Морвы — академическая, социальная и колдовская — не была столь единообразно успешной, то драматически неожиданное возвращение Папы Шиммельхорна в человеческий облик, возможно, не потрясло бы её так сильно, как это произошло. Пока молодой профессор довольно угрюмо вёз её обратно домой, она отвергала его попытки узнать, что пошло не так, и у двери холодно отвернулась, когда он попытался её поцеловать. Поспешно запершись, она налила себе двойную порцию коньяка, села, выпила, встала в волнении и начала ходить взад и вперёд.

— Как? Как? Как? — громко восклицала она. — Это было невозможно! Как такое могло случиться со мной?

Морва поняла, что в отношениях с мадам она непоправимо испортила собственные планы, а также то, что сплетни в Нью-Хейвене — благодаря миссис Лаубеншнайдер — сделают её пребывание в городе, по меньшей мере, некомфортным. Но всё это не беспокоило её и вполовину так сильно, как голый — абсолютно голый — факт обратного превращения Папы Шиммельхорна. Наконец после пятнадцати минут волнения она позвонила своей бабушке и излила ей свои беды.

— Начни с самого начала, — прервала её старушка. — Успокойся, излагай шаг за шагом. Что ты за ведьма, в конце концов?

Послушно Морва повторила всю историю, рассказав своей бабушке всё, о чём она не сообщала ранее: о поразительных достижениях подсознательного научного гения Папы Шиммельхорна, о его связи с уважаемой — и невероятно богатой — фирмой Пенг-Плантагенет, и наконец об отвратительном предложении, которое он ей сделал. Она рассказала, как внезапно поняла, что может не только избавиться от него, но и одним смелым ударом решить проблему лягушек мадам и укрепить свою репутацию генного инженера.

Бабушка иногда перебивала её острыми вопросами или просто злобно посмеивалась. Когда Морва описала планы создания банка спермы Папы Шиммельхорна, она громко расхохоталась смехом, означавшим «можно ли быть настолько тупой?»

Затем, когда история была рассказана, она заговорила голосом, настолько холодным, что Морва вздрогнула:

— Морва, ты ещё в детстве пропускала всё мимо ушей на урока. Почему ты вообще решила, что можешь навсегда превратить его в лягушку?

— П-потому что я… потому что я знала, что только те из нас, кто являются настоящими ведьмами, волшебниками, колдунами — только мы можем менять свой облик и превращаться обратно в себя. Да это же все знают. Вот почему в старину, если кто-то убивал или ранил ведьму, которая превратилась в волка или во что-то ещё, потом находили её человеческое тело или, если она была ещё жива, с теми же самыми ранами. Кроме того, именно поэтому все обычные люди, которых мы превращаем во что-то — те, которые исчезают — никогда не появляются снова. Ты сама меня этому учила.

— Действительно, учила, — голос в телефоне был отнюдь не приятным. — Но я думала, что также учила тебя тому, что в нашем ремесле существуют разные виды практикующих. Есть те, кому приходится учиться этому на своём горьком опыте — как все наши предки, как ты и я. — Она зловеще помолчала. — Но также, дорогая Морва, есть люди, которые рождены для этого. Ты никогда не подозревала, что все изобретения и открытия этого глупого старика могли быть сделаны вовсе не благодаря его подсознательному научному гению? Что подсознательно, даже не подозревая об этом, он может быть одним из нас? Ну вот, теперь знаешь. Ты должна была подумать об этом заранее. Разумеется, тебе следовало понять это в тот момент, когда супруга поцеловала его и превратила обратно. Боже мой! Она даже не была прекрасной принцессой!

Морва, чуть всхлипывая, сказала, что ей жаль, очень жаль, и она надеется, что не создала никаких проблем для их ремесла и всех, кто причастен к нему ныне. Она сказала, что самым разумным для неё было бы покинуть Нью-Хейвен, но нет ли чего-нибудь ещё, что она должна сделать?

— Да, — сказала бабушка. — Действительно, есть. Неужели ты не понимаешь, насколько опасным может быть этот старик, если он затаит к тебе естественную неприязнь — особенно подсознательную — за то, что ты с ним сделала, за это отвратительное дело с лягушачьей икрой? Ты не можешь покинуть Нью-Хейвен, не загладив свою вину, не умиротворив его каким-то образом.

— К-к-как загладить? — дрожащим голосом спросила Морва.

— Как? Это зависит от тебя. Ты знаешь, чего он хочет, не так ли? Или, по крайней мере, чего хотел до того, как ты повела себя так глупо?

— Д-да, — сказала Морва.

— Что ж, дай ему несколько дней, чтобы он вновь привык к человеческому облику и немного остыл. Это даст тебе шанс обдумать всё и увидеть, насколько права твоя старая бабушка.

Она повесила трубку, не сказав больше ни слова, и Морва налила себе ещё коньяку. Выпила его, глядя в настенное зеркало, грустно думая о том, какой усталой она выглядит, и да, какой красивой. Она вспомнила неделикатный комплимент, который Папа Шиммельхорн отпустил в адрес её задницы.

Затем, внезапно, перед её мысленным взором вспыхнула картина: он там, в ресторане, одетый только в свою бороду, мускулы выставлены напоказ, как у статуи героя.

К своему изумлению она поняла, что, несмотря на его годы, он действительно был красивым мужчиной.

Папа Шиммельхорн в это время ёжился на откидном сиденье в «роллс-ройсе», выглядя в своей скатерти немного похожим на изгнанного индийского святого, пострадавшего от грубости Запада. Всю дорогу домой остриё зонта непрерывно тыкало его в бок, и никто не разговаривал с ним — Малыш Антон потому, что считал это неразумным в нынешнем настроении Мамы, Людезинги и Хундхаммеры потому, что всё ещё были очень расстроены всем увиденным, а миссис Лаубеншнайдер понимала, что злорадствовать в такой момент было бы очень плохим тоном.

Наконец «роллс-ройс» плавно остановился, и Малыш Антон открыл дверь для Мамы. Она снова схватила мужа за ухо.

— Мы фыходим! — прошипела она. — Унд теперь я застафлю тебя понять, каким нечестифцем ты был, гоняясь за голыми женшшинами унд разыгрыфая обезьяньи трюки ф этом милом дер ресторане! — Она вытащила его на тротуар. — Малыш Антон, мошет быть, ты пригласишь фсех моих дорогих друзей на ужин унд отфезёшь их домой, а потом смошешь фернуться. Ф дер гостефой комнате приготофлена постель.

Малыш Антон учтиво улыбнулся.

— Я вернусь, — пообещал он ей.

Мама не стала смотреть, как «роллс-ройс» уезжает. Бормоча что-то о том, что собирается сделать и сказать, она погнала Папу по ступенькам на крыльцо и в дверь.

Здесь будет наиболее гуманным оставить их, не описывая дальнейшие унижения, которые он пережил в течение всего вечера, ибо даже Густав-Адольф, войдя после того как Папа переоделся в более приличный халат и пижаму, посмотрел на него с отвращением.

— Что за чертовщина? — спросил он на кошачьем. — Как ты вернулся?

Но всё, что Папа Шиммельхорн услышал, было, разумеется «Мррр-оу».

Густав-Адольф осмотрел его и мяукнул снова, на этот раз более красноречиво.

— Вернулся в своё глупое естество, — сказал он, — и выглядишь ещё хуже, чем когда был лягушкой. Чёрт возьми! Может быть, надо было сожрать тебя, пока была возможность!

Затем, подняв хвост, он удалился из комнаты и целых два дня даже не снисходил до нежностей со своим старым приятелем.

В ту ночь Папа Шиммельхорн оказался сослан в чулан, который некогда был комнатой горничной, и когда, около одиннадцати часов, Малыш Антон заботливо принёс ему остатки трапезы из китайского ресторана, он был почти до слёз благодарен. Задолго до этого он смутно понял, что ужасно голоден, и в ходе своих мучений, к своему собственному огорчению и сильному раздражению Мамы, рассеянно попытался поймать несколько мух.

Малыш Антон накормил его запоздалым ужином, утешительно похлопал по плечу и вышел на цыпочках. Вскоре Папа Шиммельхорн уснул и ему снились смутные сны о прудах с лягушками, миллионах икринок, короле Швеции (что вручает Нобелевские премии), и Морве Полдракон, которая сидела рядом и квакала на него.

В течение следующих двух дней (если не считать серии резких лекций от супруги о том, каким нечестивым он был и как он рассчитывает попасть в рай, когда умрёт?) Папа оставался в изоляции. Он знал, что Людезинги, Хундхаммеры и миссис Лаубеншнайдер приходили засвидетельствовать своё почтение, но только Малыш Антон время от времени прокрадывался к нему, чтобы подбодрить. Каждым вечером после того как Мама обеспечивала его невнятным ужином по рецептам из телевизора, Малыш Антон водил её в шикарный ресторан и делал всё возможное, чтобы немного смягчить двоюродную бабушку.

На третий день она дозволила мужу вернуться в его подвальное убежище, где к нему наконец присоединился Густав-Адольф; и хотя Папа всё ещё был сильно потрясён пережитым опытом и его последствиями, он начал чувствовать, что со временем всё, возможно, вернётся на круги своя. Но в тот же день, когда Малыш Антон деликатно затронул тему лауреатов Нобелевской премии и планируемого открытия банка спермы, он отреагировал весьма бурно.

— Никогда! — воскликнул он. — Фсё сам? Найн! Ты не понимаешь! Малыш Антон, пока йа был лягушкой — ты не мошешь себе предстафить! — фсё фремя сам, оплодотфоряю икру! Ух! Йа фозфращаю дер деньги Пенг-Плантагенета... — Он подошёл к «Стэнли» и извлёк из него пятнадцать тысяч. — Фсё здесь, разфе что кроме пяти тысяч, которые йа подарил маленькой Морве.

— Не беспокойся об этом, дорогой двоюродный дедушка, — великодушно сказал Малыш Антон. — Мы можем себе это позволить. Но скажи мне — эта девушка действительно превратила тебя в лягушку?

— Ты никому не скашешь?

Малыш Антон пообещал.

И Папа Шиммельхорн выдал ему подробный отчёт о своих приключениях и переживаниях в лягушачьем пруду, после чего Малыш Антон понял, что любые планы на прибыльный банк спермы Шиммельхорна придётся отложить, по крайней мере, на ближайшее будущее.

Так он ему и сказал.

— Но, — добавил он, — жаль, что ты хочешь держать всё это в секрете. В самом деле, некоторые таблоиды заплатили бы тебе бешеные деньги за твои мемуары, не говоря уже о правах на видео.

В ту ночь он снова повёл Маму на ужин, где отметил, что она частично смягчилась, и сказал ей, что на следующий день ему придётся попрощаться и вернуться в Гонконг.

После его отъезда, получив торжественное обещание, что он будет вести себя хорошо, она позволила Папе Шиммельхорну поужинать с ней наверху, а на следующий день, сочтя его в достаточной степени усмирённым, сообщила, что уезжает на весь уик-энд, навестить миссис Лаубеншнайдер в Пенсильвании, и приказала ему оставаться в безопасности в своём подвале. Он целомудренно поцеловал её на прощание, когда за ней приехало такси.

Преисполненный добрых намерений, он поклялся занять себя конструктивными делами посреди натасканного в подвал крайне нужного хлама и прочего беспорядка в виде своих часов с кукушкой и самодельных садовых инструментов.

— Йа, Густав-Адольф, — заявил он, — йа буду хорошим. Изобрету что-то чудесное, чтобы Мама сказала, какой я вумный. Йа стану фести себя ф соотфетствии со сфоим фозрастом и постараюсь не думать о милых кисках.

— Ну да, когда свиньи летать начнут! — проворчал Густав-Адольф.

Раздался резкий стук в дверь гаража.

— Ну, — воскликнул Папа Шиммельхорн, — неушто Малыш Антон фернулся так скоро?

Он подошёл и открыл дверь. Это был не Малыш Антон. Это был юный Чонси.

— Привет, Пап, — сказал он, протягивая надушённый конверт. — У меня для тебя записка. Он непристойно подмигнул. — Это от той странной цыпочки, по которой ты сох.

— Тебе должно быть стыдно, Чонси, — тоном праведника сказал Папа Шиммельхорн. Он заметил, что его сердце затрепетало, когда взял конверт. — Фот пять доллароф. Ты федь никому не скашешь, найн?

— Честное скаутское, — пообещал Чонси.

Папа Шиммельхорн закрыл дверь. Он вынул лист бумаги цвета слоновой кости и узнал чёткий, уверенный почерк.

Дорогой мистер Шиммельхорн. (прочёл он)

Мне нужно сделать ужасное признание, и я должна попросить Вас потерпеть меня, пока я его делаю. Я была и остаюсь сурово и болезненно наказанной за то, что сделала с Вами. Другие ведьмы из моего ковена, и даже моя дорогая бабушка, у которой я научилась нашему ремеслу, указали мне на ошибку моего поведения и эгоизм и беспечность в моём обращении с Вами. Но всё, что они говорили и делали, ничто по сравнению с тем, через что меня заставляет пройти моя собственная совесть.

Пожалуйста, мистер Шиммельхорн — пожалуйста, Папа, — тот факт, что я доверяю Вам это признание, что я доверяю Вам уничтожить его, как только Вы его прочтёте, будет свидетельствовать о моей искренности. Пожалуйста, позвоните мне и скажите, что у меня будет шанс загладить свою вину.

С любовью, Морва Полдракон.

Папа Шиммельхорн прочитал его один раз, потом второй. Затем он прочёл это вслух Густаву-Адольфу.

— Удифительно... — размышлял он, когда воспоминания о лягушачьем пруду начали исчезать, уступая место другим идеям, вторгающимися в его воображение.

— Мррроу, — сказал Густав-Адольф.

— Ха! Фот оно! — Папа Шиммельхорн радостно хлопнул себя по мощному бедру. — Когда йа был лягушкой, Густав-Адольф, ты фсегда гофорил мне, что мошешь понять, яфляется ли кто-то другом или фрагом. Сейчас мы поднимемся унд позфоним маленькой Морве, унд если она меня пригласит, то ты долшен будешь пойти со мной. Так йа буду ф безопасности.

Они оба поднялись наверх, и Морва почти сразу ответила на звонок.

— О, мистер Шиммельхорн — Папа — как любезно с вашей стороны, что вы позвонили. Я была так... — она громко всхлипнула, — так ужасно расстроена. Пожалуйста, зайдите ко мне. Если сможете, пожалуйста, приходите сегодня же вечером. Может быть, в семь? Мы можем поужинать здесь, а затем… затем... — её голос внезапно стал очень застенчивым и скромным, — затем я постараюсь показать вам... О, я так надеюсь, что вы понимаете…

Он заверил её, что действительно понимает. Он будет там в семь. И спросил, любит ли она кошек, потому что его Густав-Адольф хотел бы с ней познакомиться.

Морва ответила, что любит кошек, и чуть не упомянула, что фамильяр её бабушки был котом, но передумала.

Папа Шиммельхорн послал ей поцелуй по телефону. На мгновение его одолели сомнения. Он пожал плечами. «Может быть, если мне повезёт, — подумал он счастливо, — Мама об этом не узнает». Затем принял душ, побрызгал на себя мускусным одеколоном, и — поскольку у него больше не было дизайнерских джинсов — надел яркие брюки в клетку, красочную гватемальскую рубашку, расстёгнутую почти до пупка, и броганы* с кисточками.

За несколько минут до семи он поднял Густава-Адольфа на плечо, и они направились к мисс Полдракон. Она открыла дверь, одетая в тот же шёлковый халат, подчёркивающий всё, что его интересовало, с ниткой жемчуга вокруг прекрасной шеи и с длинными чёрными волосами, рассыпавшимися по плечам. В этот раз на ней не было её зелёных очков.

— Я так счастлива! — пылко прошептала она, обняла его за шею и поцеловала.

Когда она закрыла за ними дверь, Папа с облегчением увидел, что Густав-Адольф, устроившись на полу, трётся о её ноги и громко мурлычет.

— Думаю, — сказала она ему на ухо, — что мы оба получим удовольствие сегодня вечером.

Она не была разочарована, ибо Папа Шиммельхорн, несмотря на его годы, был не просто прекрасный мужчина.

И он тоже не был разочарован. Помимо прочего, её глаза действительно светились красным в темноте.

* Обувь в стиле солдатских ботинок времён Гражданской войны в США.

Первая публикация в журнале The Magazine of Fantasy and Science Fiction, May 1987

Гнурры лезут из всех щелей (1950)

Леди с Бетельгуся Девять (1976)

Граф фон Шиммельхорн и пони времени (1974)

Папа Шиммельхорн и сыворотка С.О.Д.О.М. (1973)

Малыш Антон (1950)

Янь Папы Шиммельхорна (1978)

Schimmelhorn's Gold (роман, 1986)

Папа Шиммельхорн – нобелиат (1987)

Перевод В. Спринский, Е. Миронова