Они жили на краю Великой пустыни. Красное солнце отважно поднималось и опускалось, жара чаще всего была невыносимой, но Кальвер и его ассистент ни за что на свете не променяли бы это место на более приветливый край.
Кальвер, вечно погружённый в изучение своих гримуаров, повторял любому, кто готов был слушать: «Нет, мы не стронемся с места», вот только слышать его мог его один лишь Булимус.
Задача стояла грандиозная. Замок возвышался над старым руслом высохшей реки с выразительным именем Водоплав. Булимус регулярно дежурил на вершине северной башни, созерцая скорбную красоту пейзажа. И в те дни, когда Симоа, прекрасная затворница, соизволяла даровать им возможность узреть себя, маг Кальвер присоединялся к нему с тяжёлой книгой под мышкой и биноклем на ремешке. Ритуал начинался.
— Учитель, такой зад превыше любой магии.
Кальвер важно кивал.
— Совершенно верно, мой добрый Булимус.
— Она знает, что на неё смотрят.
— Думаю, да. Возможно, она догадывается о научных целях, которые нами движут?
Булимус, верный помощник, кивал в ответ и с обезоруживающей уверенностью парировал:
— Других объяснений я не вижу.
Затем он снова принимался созерцать пейзаж.
Маленькое жилище Симоа находилось ровно в тысяче локтей от замка. Сложенное из тонко подогнанных брёвен, оно образовывало идеальный квадрат на иссушенной почве и было окружено оградой из чахлых карликовых кустарников. Впрочем, Булимус не задерживался на описательных деталях, которые считал второстепенными. Его взгляд скользил по галечной дорожке, продолжавшей крошечную террасу, и без промедления останавливался на главном. Симоа, томная и обнажённая, лежала на животе; тонкая простыня, которую она расстилала прямо на неровной земле, защищала её нежную кожу от возможных царапин и пыли.
Что она там делала? Сфера исследований этих двоих не охватывала данный вопрос. Значение имело лишь углублённое изучение феномена, его объяснение, лишённое всякого эмпиризма, которое Булимус резюмировал одной поучительной фразой:
— Какой зад, наставник, совсем белый.
— Вижу, Булимус. Прекрасно вижу, — подтверждал маг, прилипнув к окулярам.
Булимус с сожалением прерывал наблюдение и ворчал:
— Учитель, вы каждый раз монополизируете бинокль.
— Научная строгость, мой добрый Булимус. Мы должны быть внимательны к малейшим деталям. В исследованиях такого рода всё имеет значение.
— Понимаю, но четыре глаза лучше двух. Сколько раз вы мне это говорили?
— Вопрос, который мы изучаем, гораздо более глубокий.
— Кстати, — спросил Булимус, возвращаясь к своему методичному наблюдению за пейзажем, — как продвигается изготовление бальзама?
— Да, он почти готов. Нужно лишь провести несколько испытаний. И вот тут ты мог бы включиться.
— Что вы имеете в виду?
— То, что ты и так понимаешь. Настало время переходить ко второй фазе проекта.
— Странно, мне бы хватило и бинокля, а я охотно посмотрел бы, как вы справитесь с этой ролью сами.
Кальвер наставительно покачал головой.
— Считай это справедливой, законной наградой за долгое и непоколебимое терпение.
— Возможно, — пробормотал молодой ассистент, явно не убеждённый.
Наступал вечер. Солнце, этот медлительный багровый шар, отдавая последние сполохи огня перед ночью, исчезало за тихим краем пустыни, и в мир наконец возвращалась прохлада, пусть и довольно относительная, побуждавшая паломников возобновить свой путь после привала на берегах Водоплава в пяти милях ниже по течению.
Их бесформенные и молчаливые толпы проходили у подножия замка, не обращая на него внимания. Иногда Кальвер выходил на западный балкон, возможно, погружаясь в статистический подсчёт пёстрого люда; в любом случае маг, владевший десятью тысячами гримуаров, был из тех, кто способен вести несколько дел одновременно. Дальше, всё в той же тысяче локтей, усадьба Симоа таяла в багровых сумерках мира. Бледный свет, вероятно, от свечи, просачивающийся из окна, свидетельствовал, что девушка занималась какими-то делами, прежде чем отойти ко сну. По крайней мере, это было бы логично предположить, хотя, как часто напоминал Кальвер, изучение данного экземпляра не имело отношения к поведению объекта исследований.
В тот вечер Кальвер вернулся с балкона задумчивым, машинально закрыв золочёное окно. Булимус, сидевший на единственном табурете в лаборатории, с тревогой смотрел на учителя.
— Вы ведь изволили шутить, когда рассуждали о перспективе…
— Я никогда не шучу, Булимус.
— Значит, это правда? Бальзам готов?
— Именно так.
— И я полагаю, вы придумали ему название?
— Как тебе «Гуз-гель*»?
* В оригинале Cul-Gel, то есть «Задо-гель», «Попа-гель», но в то же время название несколько созвучно с именем «Кугель», хоть этот герой и не имеет никакого отношения к данному рассказу.
Ассистент, опешив, побоялся, что ослышался.
— А это… разумно?
— Более чем: это уместно.
— Тогда Симоа ни за что не захочет им воспользоваться.
— Ты забываешь, что пути науки неисповедимы.
Булимус, окружённый дымящимися ретортами, пустыми или заполненными на четверть пробирками, на самом деле опасался худшего. Он представлял, как стучит в дверь к Симоа, гордо заявляя: «Позвольте предложить вам курс локальных втираний новейшего бальзама Кальвера, моего наставника». До этого момента сценарий ещё мог сработать. Но после того как он назовёт девушке нелепое название продукта, вся история, по мнению Булимуса, рисковала быстро закончиться.
— Учитель, могу я задать вопрос?
Маг, снова погрузившийся в чтение одного из гримуаров, беспорядочно разбросанных на рабочем столе, соизволил отвлечься на пару секунд.
— Слушаю тебя, Булимус.
— Вы уверены в обоснованности вашей теории?
— В тысячный раз отвечаю — да, болван.
— В таком случае, я хотел бы услышать её ещё раз.
Кальвер раздражённо вздохнул.
— Если мой спасительный бальзам сможет существенно изменить оттенок задней части тела Симоа, он будет способен творить чудеса. И это раскалённое солнце станет для всех нас лишь дурным воспоминанием.
— Верно, зад у неё великолепный.
— Не забывай, что речь идёт о чисто экспериментальных округлостях.
— Которые заслуживают длительного наблюдения в бинокль?
— Напоминаю тебе, жалкий невежда, что возможен эффект побочной пигментации. И чего тогда будет стоить моя теория?
Булимус кивнул — аргументы наставника внезапно показались ему бесспорными.
— Пять лет научных наблюдений — и впрямь не слишком много.
— Рад это слышать.
— Нет, в конечном счёте меня беспокоит только название. «Гуз-гель» — это может вызвать не лучшие ассоциации, вам не кажется?
— Нет, — возразил Кальвер. — Подсознательные отсылки — самые эффективные. А теперь, Булимус, дай мне сосредоточиться на гримуаре. Мне нужно внести финальный штрих в состав.
Булимус отстранённо спросил:
— Может быть, эссенцию какого-нибудь пустынного аромата?
— Нет, скорее немного воды.
Ассистент нехотя умолк, думая о том, что пять лет углублённого изучения — это слишком мало по сравнению с поистине космическими перспективами, которые открывало созерцание великолепного зада Симоа. Но бинокли в этих краях оставались баснословно дорогими. И вся эта история с самого первого дня отзывалась в сердце Булимуса глубокой горечью.
Тем не менее, пришлось решиться. На следующее утро он отправился к усадьбе Симоа. Сто раз за время пути ассистент мага пытался придумать достойное вступление к цели своего визита, и разумеется, сто раз терпел неудачу.
Дойдя до порога, он постучал; ожидание показалось бесконечным. Наконец створка двери широко распахнулась, и он узрел девушку гораздо ближе, чем когда-либо рантьше. И, венец противоречия — увидел её спереди. «Беда», — разочарованно подумал он.
Она была красива: брюнетка, довольно миниатюрная, превосходно сложенная. Одетая в просторную блузу — второе разочарование, — она улыбалась, а её голова была поднята с врождённым изяществом.
— Здравствуйте, сосед.
Булимус пробормотал набор невнятных слогов.
Симоа снова улыбнулась.
— Что вы сказали?
— Моя… просьба довольно затруднительна для…
— Здравствуйте, — повторила она суше.
Булимус тут же взял себя в руки.
— Прошу прощения, мадемуазель Симоа…
— Просто называйте меня по имени, Були.
— Я…
— Кто вас прислал? Маг с биноклем?
Ассистент нервно вздрогнул, чувствуя себя неловко.
— Учёный Кальвер, — счёл он нужным уточнить.
Эффект был плачевным.
— Ах вот как? Старый козёл, который целыми днями пялится на мою задницу — это учёный?
— Вы делаете мой визит весьма мучительным, Симоа.
— Насколько мне известно, Булимус, я ни о чём не просила.
— Намерения Кальвера в высшей степени благородны, можете быть в этом уверены.
— Это правда, он всегда предпочитал ограничиваться своим биноклем.
Девушка перевела взгляд на замок. Булимус сразу понял, что это значит.
— Могли бы вы впустить меня, Симоа?
Она встретилась с ним взглядом — настороженным и любопытным одновременно. Затем, внезапно развеселившись, усмехнулась и отступила, пропуская его.
Внутри не было ничего необычного. Скромная обстановка, приемлемая чистота — всё дышало повседневными заботами, с которыми справлялись на скорую руку. Симоа всё равно почти всё время проводила снаружи.
Она предложила ему присесть; он выбрал круглый стол в центре главной комнаты и уселся за него. Девушка последовала его примеру и снова спросила:
— Так что привело вас, Були?
— Исследование наставника Кальвера подходит к концу.
— То есть?
— Бальзам готов к применению.
— Какой бальзам?
У Булимуса всё перевернулось внутри, ему хотелось оказаться где угодно, только не здесь.
— Вы…
Она нетерпеливо вздохнула.
— Я начинаю уставать, Булимус.
— Кальвер заметил, что вы не загораете, лёжа под солнцем, — быстро выпалил он.
— Пять лет исследований, чтобы прийти к этому?
Ассистент продолжал в отчаянии:
— Этим и объясняется изобретение бальзама.
— Но для чего он нужен?
— Чтобы вы… ну, смогли это сделать.
— Понимаю, — сказала она чистым голосом. — И в то же время не понимаю.
Булимус услышал в уголке своего мозга голос отца: «Женская логика, сынок. Пропасть, дна которой не увидишь». В этом имелась доля истины.
— Кальвер верит, что если бальзам подействует на вас должным образом, мы поймём, почему солнце решило раздуться и начать испепелять землю.
Он нёс всякую чушь, так как мало что понимал в туманной теории Кальвера. Но, как ни странно, это придавало ему уверенности. В конце концов, на абсурдную логику всегда найдётся логика ущербная…
Симоа расхохоталась.
— Нет, правда?
Булимус, воодушевившись, решился:
— Может быть, вы смогли бы нам помочь? Попробовать провести эксперимент?
Она сокрушённо покачала головой.
— Отсутствие пигментации — вам знакомо такое, Булимус?
— Я слышал об этом.
Он продолжал говорить что попало.
— Это болезнь, — продолжала девушка. — И ваш бальзам тут ничего не сможет сделать. Так что предлагаю вам и дальше изучать вопрос. С вашим биноклем.
— Но исследование завершено, — наивно ответил ассистент.
Она снова улыбнулась.
— Вы трогательны. А сами что об этом думаете?
— О чём именно?
— О моей заднице, разумеется.
Ошарашенный Булимус ответил не сразу. Он промямлил:
— Ну…
— Ну?
— Это… как бы сказать? Она… Слова тут излишни. На самом деле это… просто неописуемо.
Хотя она была польщена, Булимус, проявляя осторожность, решил не развивать тему.
— Эта неописуемая часть моей анатомии, как вы выразились, принадлежит всем с тех пор, как тот, кого я выбрала, не возжелал её.
— И именно поэтому…
Он не договорил, впав в глубокое недоумение. «Женская логика, сын мой. Страшная логика женщин».
— Что ж, — наконец произнесла она с потрясающей непринуждённостью. — Ваш бальзам… Как именно его следует наносить?
Молодой Булимус облегчённо расслабился. Она ни разу не догадалась спросить, как Кальвер окрестил свою находку.
Как и ожидалось, ситуация стала почти безнадёжной. Кальвер, как и подобало безупречному учёному, на протяжении многих часов с глубокомысленным видом наблюдал за объектом исследования. Каждый вечер красные круги вокруг обрамлённых морщинами глаз свидетельствовали о суровости и серьёзности его труда. Но Симоа наносила гель всё более вызывающими и волнующими движениями. Что касается Булимуса, то у него оставались только собственные глаза, чтобы пытаться разглядеть детали этих бесконечных манипуляций: изящные руки, ласкающие пару великолепных ягодиц в томных, уверенных движениях туда-сюда.
Было несколько версий «Гуз-геля», состав которых варьировался незначительно, но крайне хитроумно. Словом, исследования продолжались; наука наверняка от этого только выиграет, а мир будет обязан вечным спасением простому женскому заду. Единственной проблемой оставалась полная неэффективность бальзама Кальвера.
Поэтому мастер, исполненный чувства постоянства и самоотречения, граничащего с аскезой, потребовал, чтобы Симоа увеличила время пребывания под солнечными лучами. Она не отказала, когда добрый Булимус, всё ещё изрядно впечатлённый чудесной красотой девушки, пришёл передать ей эту просьбу.
Она начинала с самого утра, когда багровое солнце только отрывалось от линии горизонта, и лежала до вечера, перекусывая фруктами прямо на месте и нанося средство каждый час. Долгое бдение Кальвера на балконе его замка в итоге заинтриговало поток добрых паломников, продолжавших своё шествие в сторону пустыни. Это привело к невообразимому ажиотажу с биноклями всех сортов, по большей части неисправными или слишком слабыми, чтобы можно было объективно судить о том, как продвигается работа мэтра. Тем не менее, каждый считал нужным поделиться своими замечаниями. Более того, очень скоро, дабы соблюсти вполне оправданные требования объективности и достоверности в столь важном эксперименте, участники процессий решили устраивать привалы рядом с домом Симоа. Точность исследований от этого должна была повыситься, ибо к научной стороне вопроса все относились с предельной серьёзностью. И привалы на берегу незабвенного Водоплава отныне стали не нужны.
Булимус в конце концов разжился подзорной трубой. Фокусировка у неё постоянно сбивалась, но его это вполне устраивало. Ночи же он использовал для учёбы. Гримуары сменяли друг друга, знания накапливались, пока в один прекрасный день ассистент понял как минимум две вещи. Энтропию красного солнца ещё можно было как-то объяснить. Но тайна, сокрытая в предназначении невероятной попки красавицы Симоа и трепет, который она вызывала в любом нормальном мужчине, была обречена навсегда остаться неразгаданной.
Афедрон героического объекта исследования сохранил свою безупречную белизну. Вот почему на закате своей жизни, спустя долгое время после того, как Симоа, вняв голосу рассудка, оставила эту затею, Булимус философски заключил: солнце в итоге оказалось для него ближе, чем та тысяча локтей, что отделяла его от девушки.
Симоа состарилась в полном забвении и умерла, покинутая всеми. Вместо её неописуемого зада появились другие, числом поболее.
Тьерри Ди Ролло (42 лет) пишет с 1986 года. Автор множества рассказов (опубликованных в сборниках «Imagine…», «Galaxies», «Escales sur l’horizon», «Détectives de l’impossible») и трёх романов: «Number Nine» и «Archeur» (издательство Lettres SF), а также «La lumière des morts» (издательство Bélial).
Филипп Моно Джек Вэнс, этнолог воображения или гомункул, заспиртованный в банке? Эссе
Уго Беллагамба Если отбросить мизогинию...
Микель Иворра Жемчужина Нимрода
Лоран Айе Гостиница «Пергола»
Тьерри ди Ролло Бесконечная перспектива
Дэвид Соньер Escale Musicale
Жан Милманн Ultime déjeuner
Скотч Арлстон Filet d'oie braisé au coulis de ponape frais (en jus de Vin de Lune). Повесть.
Йохан Элио Le Maton des Magiciens
Габриэль Феро Des hommes d'honneur
Л. В. Сервера Мерино Dans l'ombre de l'Aryenorden
Николя Клюзо L'Affaire de l'archiplume dépossédé
Жорж Фово Et Epucaü créa la vie… Faribole en Almery
Перевод В. Спринского