ЗАПИСАНО во СНАХ («Nowa Fantastyka» 260 (352) 2/2012). Часть 7
18. Статья польского журналиста Якуба Винярского (Jakub Winiarski), напечатанная на стр. 14—15 носит название:
Фантастика уже много лет занимает лидирующие позиции в списках самых популярных произведений – достаточно взглянуть на рейтинги самых кассовых фильмов. С одной стороны, можно сетовать на упадок «зрелой» культуры и списывать это на инфантильность аудитории. С другой стороны, стоит признать, что в фантастике есть что-то, что делает именно этот жанр наиболее привлекательным для среднестатистического зрителя и читателя. Фантастика всё чаще оказывается настолько широким стилистическим приемом, что даже писатели, дистанцирующиеся от нее и открыто враждебно настроенные к ней, не могут удержаться от того, чтобы не написать что-то по сути фантастическое.
Между Маккарти и Уэльбеком
Так, например, обстоит дело с Кормаком Маккарти (Cormack McCarthy). Автор романа «Дорога» (“The Road”), ставшего победителем нашего опроса «Лучшее произведение десятилетия», отказывается признавать, что его роман относится к поджанру постапокалиптической фантастики.
Он не знает или делает вид, что не знает, что написал. Как сообщает посвященный его творчеству польский сайт, Маккарти не только всегда подчёркивал, что эта книга не имеет никакого отношения к фантастике, но и прямо запретил распространение бесплатных экземпляров в журналах и на сайтах, посвящённых этому жанру в США. Интересно, считает ли Маккарти, подобно Колдуэллу, главному герою повести Яцека Дукая «Science Fiction», что в салонах разница между «писателем» и «писателем-фантастом» такая же, как между «актёром» и «порноактёром»?
С Мишелем Уэльбеком (Michel Houellebecq) ситуация иная. Этот писатель никогда не отрекался от фантастики. Возможно потому, что никто и никогда не называл его писателем-фантастом. А ведь француз не только написал увлекательную биографию Лавкрафта «Г.Ф. Лавкрафт: против человечества против прогресса» (“H.P. Lovecraft: Contre le monde, contre la vie”),
найдя точки соприкосновения со своим собственным мировоззрением во взглядах на мир творца Ктулху, но и поместил свой роман «Возможность острова» (“La Possibilite d’une île”) в русло размышлений о технологической сингулярности
(книга вдохновлена трилогией Джеффри Форда «Отличный город» [Jeffry Ford “The Well-Built City Trlogy”]).
Каждая книга в этом жанре — это попытка предсказать цивилизационные, технологические и психологические изменения, которые вскоре может претерпеть человечество. Это также попытка определить границы того, что ещё остаётся человеческим. Именно это и сделал Уэльбек, описав мир клонируемых неолюдей, затерянных в собственном одиночестве. С одной оговоркой: у признанных таковыми фантастов новейшие знания играют более важную роль, чем в антиутопиях мейнстримных авторов. Случайна ли связь Уэльбека с фантастикой? Биограф писателя Дени Демонпион (Denis Demonpion) описал автора «Элементарных частиц» как страстного любителя научно-фантастических романов. Он добавил: «Видение мира Уэльбеком сегодня широко известно. Все утопии мертвы. От них ничего не осталось. Всё пространство захвачено кибернетикой. Весь мир и наша жизнь управляются наукой, техникой и крупными финансами». Знакомо звучит?
Ни единого шага без футурологии
В превосходство фантастики, похоже, также верит Гари Штейнгарт (Gary Shteyngart). Его отмеченный наградами роман «Суперпечальная история настоящей любви» (“Super Sad True Love Story”) напоминает известные антиутопии.
Действие книги Штейнгарта происходит в конце XXI века или вскоре после него. Главный герой, Ленни Абрамов, работает координатором программы «Влюблённые вечной жизни» в отделе пост-гуманитарных услуг корпорации «Штаатлинг-Вапахунг» (Staatling-Wapachung). Мир, в котором живут персонажи «Суперпечальной истории настоящей любви», ужасает. Эксгибиционизм, полная утрата интимности и личной жизни. Каждый человек может выставить все о другом человеке напоказ на камеру. Это воплощение мечты Большого Брата о тоталитаризме под видом всеобщего счастья. Возможно ли так точно представить угрозы, связанные с развитием культа молодости и технологиями, используемыми для финансовой сегрегации человечества, без фантастического элемента?
Похожая ситуация складывается и в последнем романе Джули Зе (Juli Zeh).
В «Corpus delicti. Ein Prozess» обитатели антиутопического мира решили прислушиваться только к разуму. А тот говорит им, что каждому живому существу свойственно стремление к выживанию. Поэтому был разработан МЕТОД, гарантирующий совершенно счастливую жизнь. Есть только одна проблема: от жизни по законам МЕТОДА никуда не деться. Нельзя позволить себе плохой день, физическую невнимательность или пессимизм. Государство не может позволить никому вырваться из этой колеи; это было бы фатально для системы. Поэтому, когда Миа Холл впадает в депрессию, она оказывается в тисках кафкианской бюрократии, преследующей цель ресоциализировать, оживить и сделать людей пригодными к жизни в обществе. Таким образом, Джули Зе, писательница, писавшая до сих пор о войне и насилии на Балканах после 1990 года, создала мир, искусно сочетающий элементы антиутопии Хаксли с «Процессом» Кафки. Чувствует ли она себя от этого писателем-фантастом? Сложно сказать. Такие темы не обсуждаются в мейнстриме.
Кафка à la Russe и фантазия без границ
Прозвучало имя Кафка. Об авторе «Превращения» стоит помнить, читая книги Виктора Пелевина. Они также изобилуют фантастическими темами. Его проза – гремучая смесь мистицизма в стиле нью-эйдж, буддийских анекдотов, превращённых в грубоватые шутки, магии и размышлений о сути современной культуры. Автор «Омон Ра» с удовольствием конструирует квази-притчи, смешивает мифологии и религии, создаёт миры, где сакральное и профанное переплетаются до такой степени, что сложно отличить одно от другого. А при оказии он полными горстями черпает фантастику из соответствующих источников.
Давайте рассмотрим «Шлем ужаса», в котором Пелевин сочетает миф о Минотавре с теориями виртуальной реальности, показывая, как лабиринт превратился в информационную сеть, а древнее чудовище с человеческим телом и головой быка – в чудовищное существо, в котором мы живём (или оно находится внутри нас). Философские проблемы этой книги напоминают прозу Филипа К. Дика: какова окружающая нас реальность? Как и откуда человек может знать, что эта реальность реальна? Насколько наши чувства и несовершенные способности восприятия обманывают нас, и кто, если вообще кто-то этим занимается, играет с судьбой человечества, брошенной в космосе?
Возьмём ещё один пример прозы россиянина – «Священную книгу оборотня». Кого здесь нет? Генерал ФСБ сначала раскрывает, что он оборотень, надзирающий за работой других оборотней, затем объявляет, что стал мифическим псом, обладающим способностью и силой всё разрушать, и, наконец, оказывается тем, кого его подчинённые в российской политической полиции называют Нагвалем Ринпоче, воплощением одного из учителей буддизма. А главная героиня – лисица А Халл, списанная с персонажа древнекитайских манускриптов, работающая в Москве XXI века проституткой, выдавая себя за несовершеннолетнюю Лолиту, и втайне увлекающаяся размышлениями на религиозные и философские темы. По сути, каждая книга Пелевина – фантастика, но, поскольку автор публикуется в мейнстримных книжных сериях, никто, по крайней мере у нас в Польше, не считает его писателем-фантастом.
Также никто открыто не ассоциирует с жанром фантастики Харуки Мураками, любимца мейнстримных критиков. Писатель Джунат Диас (Junat Diaz), которого Джей Рубин (Jay Rubin) цитирует в своей биографии «Харуки Мураками и музыка слов», утверждает: «Мураками представляет нам не тот мир, которого мы не видели раньше, а тот, который мы видим каждый день, не осознавая этого». Это действительно так. Миры Мураками обычно отличаются от реальности какой-нибудь маленькой деталью, лёгким отклонением, которое лишь по мере развития сюжета оказывается решающим фактором в судьбе персонажей, обычно рядовых людей, хотя, несомненно, слегка отклоняющихся от нормы.
Сам Мураками пишет о том, как возникают такие отклонения, в «Танцуй, танцуй, танцуй» (“Dansu, Dansu, Dansu”; “Dance, Dance, Dance”) : «Одна пуговица была застёгнута не на ту петлю, и наступил катастрофический хаос. Попытки исправить ошибку спровоцировали появление новых, мелких – их нельзя назвать изысканными, просто мелкими – хаосов. В результате всё стало казаться немного искажённым. Я говорю о том искажении, которое заставляет человека естественным образом наклонять голову на несколько градусов, глядя на объект». В чём же кроется секрет стиля японского художника, сочетающего в себе предельный реализм и безграничную фантазию? Вероятно, именно разрушение барьера, который гласит: «Всё уже было», делает его работы такими популярными. Мураками разрушает повествовательные шаблоны, смешивает и даже создаёт новые условности, и в конечном счете развлекает, сбивает с толку и пугает. Сегодня мало писателей, в чьих текстах точные описания реальности, банальной повседневной жизни, составляли бы фон для таких преувеличенных видений. Но разве тексты Мураками действительно далеки от реальности? Стоит прочитать, например, рассказ «Слепая ива и спящая девушка» (“Mekurayanagi to, nemuru onna”; “Blind Willow, Sleeping Woman”) или лучшие романы японского писателя: «Хроники Заводной Птицы» (“Nejimaki-dori kuronikuru”; “The Wind-up Bird Chronicle”) и «Страна Чудес без тормозов и Конец света» (“Sekai no Owari to Hahdo-Boirudo Wandahrando”), чтобы убедиться в этом самостоятельно.
«Вся литература, -- утверждает уже цитировавшийся герой романа Дукая, Колдуэлл, — это литература о Чужих. Science Fiction лишь надевает чуть более яркие маски». Однако эти маски — ничто по сравнению с теми, что надевают некоторые мейнстримные писатели или критики, которые обсуждают их произведения. Просто для того, чтобы не стало известно, кто тут фантаст.
ПОРА для КАМИНГ-АУТА
Список авторов, скрывающих свои пристрастия к фэнтези, растёт. Паланик, Кэрролл, Рушди, Лессинг, Исигуро, Этвуд и многие другие. У нас: Сленевич, Косцёв, Куцяк, Токарчук. Осознают ли они эту тягу? Если нет, то, возможно, стоит это сделать, ведь они наверняка к нему ещё вернутся.
цитировать
свернуть ветку
