В этом номере журнала помещена большая статья Джона Браннера, в которой он объясняет зачем пишет фантастику, почему он ее читает, и что он в ней находит. Это большая сумбурная рефлексия на 14 страниц, как будто написанная в спешке, интересна как раз примерами литературы, которую Джон Браннер приводит как образцы лучших произведений в жанре.
 |
|
Редакционная статья
Майкл Муркок "Человек и разум"
В своей превосходной новой книге «Сверхъестественное» (Aldus, 63s) Дуглас Хилл и Пэт Уильямс (оба ранее писали о научной фантастике) предложили рациональный подход к теме, обычно не встречающийся в работах подобного рода. Авторы, обычно занимающиеся исследованиями сверхъестественного, зачастую болезненно интересуются этой темой и не способны к рациональному анализу. Поэтому приятно обнаружить книгу, практически полностью лишенную обычных предвзятых представлений. В начале книги «Сверхъестественное» авторы цитируют У. С. Джевонса, писавшего в XIX веке:
цитатаИстинная наука не будет отрицать существование вещей только потому, что их нельзя взвесить и измерить. Скорее, она заставит нас поверить, что чудеса и тонкости возможного существования превосходят всё, что позволяют нам ясно воспринимать наши умственные способности. Мы не должны игнорировать никакое существование; мы можем по-разному интерпретировать или объяснять его смысл и происхождение, но, если явление существует, оно требует какого-либо объяснения. (Принципы науки)
Авторы обсуждают множество видов суеверий и религиозных верований по всему миру, концентрируясь, конечно же, в основном на кажущихся сверхъестественных событиях — одержимости, привидениях, видениях и т. д. В заключение книги говорится, что хотя большинство этих явлений можно объяснить в свете современных знаний, не все из них пока поддаются объяснению. Их обобщение сильно отличается от обычного подхода.
Рационализация зачастую заменяет рациональные аргументы у авторов, которые настолько сильно невротически полагаются на религиозные и оккультные убеждения, что используют утверждения, подобные высказыванию Джевонса, для оправдания своих выводов, искажая, по сути, всю суть того, что говорит Джевонс.
Вот так Дуглас Хилл и Пэт Уильямс завершают свою книгу:
цитатаТаким образом, наркотики, подобно барабанной дроби, гипнозу и говорению на языках, встречающимся в ритуалах многих мистических и экстатических групп, могут быть частью процесса, способного подтолкнуть нас к новому пониманию. Возможно, все культы, от самых нелепых до самых уважаемых, пытаются достичь одного и того же: побега от традиционного способа познания вещей в другой способ познания. Подобно алхимикам, магам, знахарям, последователям вуду, спиритуалистам и другим практикам сверхъестественного, они стремятся понять силы внутри человека и вне его — силы, в существование которых они верят, но которые остаются необъясненными и часто непризнанными с точки зрения принятых законов физической вселенной. Эта территория уже была исследована научными открытиями — как астрология была исследована открытиями астрономов. Возможно, в будущем будет исследовано еще больше территорий, которые будут присоединены к «норме». Между тем остается много вопросов, много загадок. И, возможно, самая важная и самая фундаментальная из них — это…» Вопрос в том, являются ли внутренние приключения оккультистов всегда лишь фантазией, или же, по крайней мере иногда, они связаны с внешней реальностью. Возможно, по мере сближения психологии, парапсихологии и физических наук они смогут вместе дать новые — и, возможно, поразительные — ответы на эти вопросы.
Мы склонны считать, что происхождение «сверхъестественного» в конечном итоге можно проследить до «естественного»; до человека и его разума, по сути, но это не делает эту тему менее интересной; темой, которая часто интересует писателей-фантастов. Творчество Филипа К. Дика, например, является исследование природы «реальности», Дж. Г. Баллард делает то же самое, но совершенно иначе.
Возможно, в будущем мы увидим гораздо больше научно-фантастических рассказов, которые будут пытаться исследовать эту тему оригинальным и интересным способом. Современные эксперименты с наркотиками открывают множество новых открытий о человеческом разуме, и настало время, чтобы больше писателей-фантастов занялись этими открытиями, поскольку именно в этих областях, больше чем где-либо еще, наука и традиционные увлечения литературы наиболее тесно связаны.
==============
Джон Браннер "Другой способ получить кайф, или как вылететь на орбиту"
Ниже приводится сокращенная версия речи, произнесенной на 23-й Всемирной конференции научной фантастики в Лондоне в 1965 году, специально подготовленная для журнала "Новые Миры"
Вот цитата, которая вызывает у меня такие же сильные эмоции, как и научная фантастика. Давайте начнём с её рассмотрения.
«Переживая одно неожиданное событие за другим, Эстебан обнаружил множество пляжей, где море, спустя три столетия после «Дискавери», начало выбрасывать первые куски полированного стекла — стекла, изобретенного в Европе и непривычного для Америки; стекла из бутылок, из фляг, из демиджонов, невиданных ранее на Новом континенте форм; зеленого стекла с непрозрачностью и пузырьками; тонкого стекла, предназначенного для зарождающихся соборов, чья агиография была стерта водой; стекла, упавшего с кораблей или спасенного с затонувших судов, отполированного волнами с мастерством токаря или ювелира до тех пор, пока свет не вернул свои приглушенные цвета, и выброшенного на этот океанский берег как таинственная новинка».
«Оказавшись в мире симбиоза, стоя по шею в бассейнах, вода которых постоянно пенилась от каскадных волн и разбивалась, разрывалась и рассыпалась от жадного укуса острых скал, Эстебан был поражен».
Поймите, как язык этих островов использовал агглютинацию, словесные сплавы и метафоры для передачи формальной двусмысленности вещей, которые одновременно обладали несколькими сущностями. Подобно тому, как некоторые деревья назывались «браслетами акации», «фарфором ананаса», «ребром дерева», «метлой десяти часов», «кузеном клевера», «ядрами сосны кувшинчика», «облаком травяного настоя» и «палочкой игуаны», многие морские существа получили названия, которые создавали словесную двусмысленность для их точного описания. Так возник фантастический бестиарий рыб-собак, рыб-быков, рыб-тигров, храпящих рыб, рыб-дудочников, летучих рыб; полосатых, татуированных и рыжих рыб, рыб с ртами на макушке головы или жабрами посередине желудка.
«Иногда над водой воцарялась великая тишина, предвещающая Событие, а затем появлялась какая-нибудь огромная, запоздалая, устаревшая рыба, рыба из другой эпохи, с лицом, расположенным на самом конце её массивного тела, живущая в вечном страхе перед собственной медлительностью, её шкура была покрыта растительностью и паразитами, как не обтекаемый корпус. Огромная спина показалась из водоворота прилипал с торжественностью поднятого галеона, когда этот патриарх глубин, этот Левиафан, извергающий морскую пену, вышел на свет дня, возможно, лишь во второй раз с тех пор, как астролябия была доставлена в эти моря».
«Событие завершилось, и море вернулось к своим делам».
Возможно, некоторым читателям это покажется похожим на отрывки из рассказов Дж. Г. Балларда. Но это вовсе не научная фантастика. Это отрывок из исторического романа Алехо Карпентьера «Explosion in a Cathedral» (издательство Gollancz — прим.пер.: на испанском роман называется El Siglo de las Luces, в русском переводе — "Век просвещения"). Сравните его с этим:
«Это мы делаем не поспешно, это мы делаем не в порыве страсти, это мы делаем без ненависти».
«Это не битва, когда мужчина яростно наносит удары, а страх движет им. Это не ожесточенная ссора, когда двое борются за место или любовь женщины».
«Завяжите веревку узлом; заточите топор; полейте ядом; сложите хворост в кучу».
"Это тот, кто без всякой причины убил своего ближнего; это тот, кто похитил ребенка; это тот, кто плюнул на изображение нашего Бога; это тот, кто вступил в союз с дьяволом, чтобы стать ведьмой; это тот, кто развратил нашу молодежь; это тот, кто рассказал врагу о наших тайных местах".
«Мы боимся, но не говорим о страхе. У нас много глубоких мыслей и сомнений, но мы не высказываем их вслух. Мы говорим: „Справедливость“; мы говорим: „Закон“; мы говорим: „Мы, народ“; мы говорим: „Государство“».
Это представляет собой идеальную краткую историю развития человеческого общества, настолько хорошую, что я помню, как убедил К. С. Льюиса прочитать всю книгу, основываясь на её достоинствах. Она взята из книги Джорджа Р. Стюарта «Земля пребывает вовеки», одного из бесспорных шедевров современной научной фантастики.
 |
|
New York: Причина, по которой я начал с этих двух отрывков, проста: к сожалению, моя тема отнюдь не проста.
Когда меня попросили выбрать тему для выступления на конвенции, мне пришло в голову изучить предпочтения в литературе у людей, которым нравится научная фантастика, поскольку это могло бы открыть путь к критике сложного вопроса о взаимоотношениях научной фантастики и массовой литературы. Однако, двигаясь вперед, исходя из этого поверхностного предположения, я столкнулся с трудностями, которые иллюстрируют приведенные цитаты.
Текст Стюарта отличается классической простотой. Он звучит как пулеметная очередь, написанная на намеренно примитивном английском языке, напоминающем Авторизованную версию Библии, и полон формально архаичных образов — и все же это отрывок из научно-фантастического романа.
С другой стороны, Карпентьер — это сундук с экзотическими сокровищами. Представьте себе ощущение подчинения природным процессам, осознание огромных, странных расстояний, где человек может лишь медленно ощутить себя — стекло, всплывшее спустя три столетия, все еще незнакомое и еще более архаичное благодаря воздействию моря, — все это, кульминацией которого становится видение «огромной, запоздалой, устаревшей рыбы», вполне могло бы быть перенесено на какую-нибудь инопланетную планету. И все же «Век просвещения» — это исторический роман!
Столкнувшись с противоречиями такого масштаба, мне пришлось отказаться от своих первоначальных поверхностных предположений. Я намеревался рассмотреть общие знаменатели, связывающие научную фантастику и обычную литературу. Вместо этого ход моих рассуждений привел к выводу, что, если мы будем рассматривать научную фантастику как нечто исключительно достойное восхищения, мы окажем ей и себе медвежью услугу. Позвольте мне попытаться показать, как я пришел к этой позиции.
Начать следует с изучения особой привлекательности научной фантастики. Я не собираюсь устанавливать стандарты для хорошей научной фантастики — я буду исходить из того, что мы согласимся, что та или иная история хороша, и вряд ли согласимся с тем, что является относительно хорошей. Что я думаю, мы можем сделать, так это определить некоторые качества, которые привлекают читателей к научной фантастике.
Я понимаю величие искусства как обретение мудрости. Уверен, вы знаете это подлинное трепетание, дрожь благоговения, пробегающую по спине, когда сталкиваешься с блестящим вдохновением. Хаусман говорил, что истинная поэзия заставляла его щетину на подбородке вставать дыбом, если он декламировал её во время бритья. Это то же самое: ощущение того, что – пусть и ненадолго – он становится лучше способен ценить и понимать мир. Это и есть основное значение слова «мудрость».
Надеяться на то, что трепет от восхищения и момент просветления будут повторяться при каждом чтении чего-либо, — это слишком наивно; в любом случае, большинству людей это покажется невыносимым. Но кажется разумным предположить, что тот или иной человек предпочитает определенный вид чтения, потому что он дает дополнительный бонус — легкий оттенок трепета, подходящий его темпераменту. Соответственно, некоторые люди, как правило, покупают, обсуждают и получают удовольствие от научной фантастики, а не от вестернов, детективов или исторических романов.
«Как правило!» Люди читают не только научную фантастику и ежедневные газеты. В лучшем случае у нас есть статистическое распределение, смещенное вдоль оси научной фантастики, едва достаточно резкое, чтобы выделить элементы привлекательности научной фантастики для ее поклонников, но я думаю, мы можем попытаться это сделать.
Я не могу исчерпывающе осветить эту тему, поэтому выскажу несколько мнений, которые, как мне кажется, вызовут дальнейшее обсуждение. Я намеренно проигнорирую некоторые общепринятые аспекты научной фантастики, такие как её полезность для социальной сатиры или как средства для технологических размышлений, просто потому что не думаю, что они способны превратить нового читателя в заядлого поклонника.
Я собираюсь выделить четыре основные черты научной фантастики, разделив их на две группы, и рассмотреть каждую в контексте других форм развлекательной литературы. В основе моего исследования лежат три основных направления: предпочтения, которые признают поклонники научной фантастики; выбор авторов с опытом работы в научной фантастике при обращении к темам, выходящим за рамки жанра; и мнения читателей и писателей научной фантастики, которые высказаны по поводу вторжения писателей, не являющихся специалистами в научной фантастике, в эту область.
Атрибуты, которые я собираюсь изучить, начнутся с пары, которую я бы назвал «экспансивными». Одна из привлекательных черт научной фантастики, которая сразу приходит на ум, — это настроение, которое она может создавать, позволяя оценить огромные, безличные силы, действующие в обществе. Лавкрафт однажды сказал, что истинный герой «чудесной истории» — это никогда не человек, а всегда событие; ближе к нам, Джон Уиндем противопоставил «женский» подход реалистической прозы «мужскому» подходу научной фантастики, последний более жесткий, меньше озабочен субъективными наблюдениями и больше влиянием внешних событий на персонажей.
Лучшим примером, вероятно, будет «Последние и первые люди» Олафа Стэплдона, но существует так много менее впечатляющих примеров, что у вас наверняка есть свои любимые. В ходе этого спора можно неоднократно цитировать как Стюарта, так и Карпентье: в «Земля пребывает вовеки» представлены великолепные образы мира, существующего без человека. Выдающимся визуальным примером является кадр подземной электростанции в «Запретной планете», где два человека размером с муравья медленно появляются сбоку экрана.
Это подтверждает мой тезис о том, что человек получает просветление благодаря выбранной им литературе. Общеизвестно, что действительно большие числа бессмысленны: миллион миль, миллион лет. Внезапно почувствовать всем своим существом, что представляет собой геологическая эпоха или каково это – оказаться в дрейфе за пределами Солнечной системы, – это настоящее эмоциональное открытие, сродни тому, как впервые увидеть высокую гору после того, как вырос в равнинной местности, и научная фантастика помогла многим людям это сделать.
Но это чувство восхищения огромными силами и масштабными переменами не уникально для научной фантастики. Вспомним некоторые другие книги Стюарта, которые идеально соответствуют изречению Лавкрафта: «Огонь» (рус.пер.нет), героем которого является лесной пожар, и «Буря» (рус.пер.нет), героиня которой — Мария — буквально буря. Неслучайно, обратившись к подобным темам, Стюарт, будучи полностью подготовленным, вошёл в мир научной фантастики и получил Международную премию в области фэнтези.
И приведем еще один пример: романы Мэри Рено о Тесее, «Король должен умереть» и «Бык из моря». В них персонажи напрямую сталкиваются с огромными силами судьбы, выходящими за рамки возможностей отдельного человека противостоять им, однако способный контролировать чисто научно-фантастическое мировоззрение, а также блестяще намекающий на пропасть во времени между временами Тесея и нашими, раскрывая контрастные ментальные установки людей тогда и сейчас.
 |
|
London: Это также сделали Мика Валтари в «Египтянине» и «Этруске», а также Джон Мастерс, который в «Короманделе!» совершил поразительный для постфрейдистского писателя подвиг, создав дофрейдистского героя, полностью сформировавшегося «естественного человека».
Романы Мэри Рено удобно подводят меня ко второму из моих «широкомасштабных» качеств: действие разворачивается на великолепно экзотическом фоне. Очарование экзотики — это то, что мне предстоит изучить довольно подробно, но чтобы добраться до сути, мне придется углубиться в истоки современной научной фантастики.
Однако прежде всего следует отметить, что это тоже соответствует моему основному тезису: расширение воображения за счет концепций, чуждых обыденной жизни, безусловно, является формой просветления.
Один из важных фактов о расцвете современной научной фантастики заключается в том, что он совпал с уходом от карт последних мест, где можно было написать «Здесь водятся тигры». Мне кажется, что классические путевые заметки, путешествия Марко Поло, произведения Джона Мандевиля — более прямые предшественники современной научной фантастики, чем спекулятивные или дидактические утопии. Подобно тому, как Эдгар Райс Берроуз придал своим приключенческим рассказам «реальный» фон, используя идеи астрономов, таких как Персиваль Лоуэлл и Камиль Фламмарион, и называя фон «Марсом», так и создатели легенд, подобных легенде о Престере Джоне, на словах придерживались идей своего времени и называли свои сказочные страны «Катай», «Норумбега» или «Калифорния». Именно так я поступаю в научно-фантастическом рассказе, если называю свою инопланетную среду «Тау Цети II».
И вот ещё одна интригующая параллель с научной фантастикой. В книге Джорджа Стюарта «Названия на земле» (история американских топонимов, рус.пер.нет) собраны рассказы о легендах, которые когда-то распространялись о Новом Свете. Техас, или Течас, изначально был таким же мифическим местом, как Эльдорадо, а Калифорния, как предполагалось, была островом амазонок, которым правила царица по имени Калаф, похищавшая мужчин, чтобы сделать их отцами детей своих подданных, а затем убивавшая их и получившихся мальчиков.
Стюарт забавно отмечает, что в результате любой, кто утверждал, что открыл «Калифорнию», считался лжецом или невменяемым; все хорошо информированные люди знали, что это должно быть мифом!
Интересно отметить, что Стюарт, добившийся такого успеха в научной фантастике, разделяет с нами это ощущение величия мифов и легенд.
Я указывал на то, что научная фантастика зародилась, когда были заполнены последние пробелы в атласах. Теперь я бы утверждал, что такие писатели, как Райдер Хаггард, являются духовными предшественниками большей части современной научной фантастики. Их расцвет, как и расцвет романов о затерянных землях, пришелся на десятилетия, когда научная фантастика обрела свою современную форму благодаря Уэллсу и Верну. Конан Дойл умело соединяет эти две формы: «Затерянный мир» — это история о приключениях в джунглях, но он заимствует привлекательность истории о путешествиях во времени, перенося динозавров в двадцатый век.
Упоминание Райдера Хаггарда подводит меня к следующему этапу моего рассуждения об экзотике, а также удачно подкрепляет мою предыдущую мысль о масштабных силах и масштабных переменах. Его исторические романы «Алая Ева» и «Дева Солнца» полны квази-научно-фантастических элементов.
 |
|
 |
|
Ростов-на-Дону: В «Алой Еве» доминирующим мотивом является Черная смерть и вытеснение черной крысы переносящей чуму бурой крысой. Можно сравнить это с использованием Уэллсом образа Красной травы в «Войне миров», который создатели фильма опустили, потому что не поняли его смысла. Аналогично, начальная часть «Девы Солнца» посвящена незнакомцу в средневековом Лондоне, который никогда не видел мыла, носит на шее странного идола на цепочке и так далее. Оказывается, он родом из страны инков, куда в итоге и попадает герой. Это повторяет прием, распространенный в научной фантастике.
Говоря о привлекательности экзотики и ощущении масштабных перемен, я снова и снова ссылаюсь на исторические романы. Это не случайно, но мне придется предварить объяснение того, почему это не так, парой дополнительных замечаний.
Стоит отметить, что со времени упадка романтики о затерянных землях развилось не одно направление экзотики. Одно встречается в научной фантастике, в произведениях таких авторов, как Джек Вэнс. Другое – в современном романе, на который, как я подозреваю, повлияли кинематограф и все чаще телевидение; я бы мог привести в пример использование полуабстрактных или сюрреалистических декораций для сериалов, где приостановка неверия так же необходима, как и в научной фантастике. Другой же, наиболее прямой в традиции, отступил в откровенную фантазию, где снова соприкасается с научной фантастикой. Произведения, действие которых происходит в сказочных странах, как трилогия Толкиена, связывают научную фантастику и исторический роман; в них присутствует некий примитивизм, но никто не сможет принять их за реалистичные исторические произведения.
На этом фоне давайте рассмотрим феномен, когда поклонники и писатели научной фантастики часто проявляют интерес к темам истории, о которых в школе мало чему учат. (Я говорю «часто», чтобы подчеркнуть авторитетность таких людей, как Флетчер Пратт, который был знатоком Гражданской войны в США, и широко распространенную среди поклонников научной фантастики любовь к С. С. Форестеру, о которой я расскажу в другом разделе.)
Приведу пару примеров: Пол Андерсон написал яркие исторические приключенческие романы, такие как «Меч разбойника», выбрав для описания запутанную обстановку Средиземноморья XIV века, которая, по моему мнению, была лишь поверхностно затронута — возможно, из патриотических соображений, поскольку при Анжуйских королях Англия считалась довольно второсортным государством. Аналогично, Л. Спрэг де Камп написал восхитительные книги о таких предприятиях, как строительство Колосса Родоса.
Тесная связь между научной фантастикой и необычными историческими рассказами, которые выводят читателя за рамки скучной информации, вбитой в школьную программу, может быть дополнительно проиллюстрирована историческими элементами, которые писатели-фантасты привносят в свои обычные произведения. Единственная книга Андре Нортон, которая мне понравилась, «Торговцы временем», показалась мне хорошей, потому что она оживила культуру бронзового века, которую посетили её путешественники во времени. А в прошлом году на съезде в Окленде Фрэнк Герберт объяснил, как он использовал культуры пустыни, такие как бедуины, для создания своих рассказов о мире Дюны. Для большинства из нас используемые им концепции чужды; тем не менее, обращаясь к подлинному человеческому опыту, он достиг глубины, которую не может обеспечить ни одно чисто фантазийное упражнение. Более того, при написании третьей книги из серии «Общество времени» («Бесчисленные времена», Ace Books) я свободно использовал информацию Джорджа Стюарта о мифических странах Америки.
 |
|
Большинство читателей и писателей научной фантастики, похоже, находят в ней удовольствие, аналогичное тому, что они получают от научной фантастики в исторические периоды, отмеченные путаницей, порождающей парадоксы, напоминающие наш век тем, что жизнь обычных людей может перевернуться с ног на голову без предупреждения — из-за нашествия варваров или из-за открытия, сделанного человеком в лаборатории.
 |
|
 |
|
Такое же «чувство удивления» может вызывать Франс Бенгтссон (в «Длинных кораблях»; в рус. пер: Рыжий Орм. Путь викинга; Викинги; Драконы моря), Джон Мастерс или даже писатели, работающие с гораздо менее перспективным материалом, как и в научной фантастике. Привлекательность экзотики, хотя и является одним из главных элементов очарования научной фантастики, тем не менее, не является уникальной чертой. Здесь я снова процитирую Алехо Карпентьера. Его «Потерянные следы» — это история о путешествии во времени, которая не покидает двадцатый век; в ней нью-йоркский музыковед путешествует вверх по Амазонке, пока не оказывается среди людей, настолько далеких от прошлого, что они еще даже не изобрели музыку. Это шедевр, и многие говорят, что он напоминает им произведения Дж. Г. Балларда.
 |
|
М.: Теперь перейдем к паре качеств, которые я называю «ограничивающими». Я мог бы назвать их «ориентированными на себя» или даже «уютными». Потому что есть два способа, которыми предпочитаемое развлекательное чтение может заставить человека почувствовать себя более связанным со Вселенной: во-первых, о чем мы уже говорили, это расширение вас самих, чтобы вместить внешние факторы; во-вторых, это сжатие внешних факторов, чтобы они соответствовали вам.
И, безусловно, успокаивает мысль о том, что огромный, порой пугающий космос уменьшен до размеров, соответствующих человеку, и огорожен непробиваемым барьером.
Возможно, это слишком категорично. Я хочу рассмотреть обратную сторону того, что обсуждал до сих пор: применимость правил и систем к Вселенной. Многие определения научной фантастики сводятся к таким вещам, как путешествия во времени, которые, очевидно, не являются фантастикой, но и не осуществимы, согласно современным знаниям. Мне кажется, что объединяющей нитью, проходящей через научную фантастику, является признание научного метода, который дает нам возможность понять такие отдаленные концепции.
Следовательно, следствием моего первого «расширяющего» атрибута — ощущения огромных перемен и огромных сил — является поколение. Это полностью самосогласованная конструкция, ограниченная набором совершенно определяемых утверждений. Под эту категорию я бы отнёс большинство амбициозных, высокоинтеллектуализированных рассказов, написанных авторами с ортодоксальным научным образованием. Независимо от того, несправедливо ли я к ним отношусь или нет, у меня создаётся впечатление, что такие люди, как Азимов и Клемент, стремятся к более упорядоченной структуре жизни своих персонажей, чем та, которую может предложить реальная жизнь.
 |
|
Но эта тенденция не ограничивается писателями с ярко выраженным научным уклоном. Она отчетливо проявляется в привычке многих из нас строить сюжеты вокруг систематизированного центрального предположения. Техника reductio ad absurdum (доведе6нная до абсурда, латынь) в таких романах, как "Операция «Венера»" (The Space Merchants, он же "Торговцы космосом"), является отражением этой тенденции; так же, как и противоречивые отношения научной фантастики с католической церковью. По крайней мере, в двух недавних лауреатах премии «Хьюго» («Дело совести» и «Песнь для Лейбовица») это хорошо видно, и я сам использовал это в книге "Бесчисленные времена". Парадоксально, но это также проявляется в интересе писателей-фантастов к магии, которая в моей произвольной классификации могла бы, казалось бы, подпадать под категорию соблазна экзотики. Я так не думаю. Я думаю, что эта любовь к теологии и магии объясняется тем, что они являются, в высшей степени, результатом ничем не ограниченного использования человеческого интеллекта, не скованного влиянием противоречащих экспериментальных фактов.
Это увлечение ограниченным миром и набором жестких законов, возможно, является наиболее уникальной чертой научной фантастики, но это не наша частная собственность в большей степени, чем две предыдущие. Возьмем, например, рассказы Азимова о робототехнике, представляющие собой изменения, основанные на трех постулатах с лазейками. По духу они сродни классическому детективному рассказу о «запертой комнате», разрешение которого происходит благодаря прозрению, вытекающему из предоставленной информации или предполагаемому как общее достояние читателя и писателя. Многие писатели-фантасты являются поклонниками Шерлока Холмса, и есть еще одно несовпадение. Подчеркивает это то, что существует множество писателей, которые перешли от научной фантастики к детективным рассказам с элементами фэнтези — творчество Фредрика Брауна, например, бесспорно связано с его научной фантастикой.
В этой области научной фантастики существует значительная параллель с детективным рассказом. Она охватывает истории об инопланетных планетах, в которых вопрос заключается не в том, кто совершил преступление, а в том, как это сделать, но которые разрешаются в интеллектуальном плане. Это касается историй о параллельных мирах, где кризис сюжета зависит от произвольного различия между реальным и воображаемым миром. Но пересечения встречаются и в других местах. Самосогласованная вселенная, ограниченный мир, может быть типа Льюиса Кэрролла; еще одно несовпадение — это повторяющиеся попытки писателей-фантастов разработать шахматные истории. Пол Андерсон поддался этому, как и я, в своей книге "Квадраты шахматного города", которая выйдет в декабре 1965 года в издательстве Ballantine Books в Нью-Йорке.
 |
|
Я бы развил эту мысль дальше и сказал, что создание самосогласованного мира настолько далеко от прерогативы писателей-фантастов, что им могут заниматься даже те, кто не любит научную фантастику. Взять, к примеру, роман Колина Макиннеса «Абсолютные новички», якобы повествующий о подростках в Лондоне начала шестидесятых годов. Он не имеет никакого сходства с реальной жизнью, но атмосфера замкнутости в рамках установленных правил настолько безупречно поддерживается, что не имеет значения, что это становится фантастикой. Успешные шпионские романы последних лет, созданные по мотивам произведений Флеминга и Дейтона (в отличие от произведений Джона ле Карре), также зависели от этого принципа своей привлекательности.
Разумеется, в рамках рассказа, пригодного для публикации, невозможно изложить все правила, применимые к той или иной ситуации. К сожалению, эта тенденция распространяется достаточно далеко, чтобы охватить как персонажей, так и место действия, и это связано с второстепенным аспектом моего первого «ограничивающего» атрибута.
Эдмунд Криспин отмечал, что научная фантастика — последнее прибежище нравоучительной притчи. Джон Уиндем может позволить себе целые страницы прямых нравоучений в повести "Избери путь её…", и никто не чувствует в этом особой неловкости, так же как и фрагмент христианской проповеди в романе о короле Артуре. Хайнлайн часто использует научную фантастику для продвижения социальных и политических тезисов.
Аналогично, научная фантастика — это позднее прибежище для героев. Я имею в виду не героев в духе Джеймса Бонда, а в довольно особом смысле, который я попытаюсь определить.
Немногие научно-фантастические рассказы честно затрагивают информацию, доступную благодаря психологии и антропологии. Социальная психология присутствует, но в основном в контексте социальной критики и сатиры. Другими словами, научная фантастика меньше всего довольна тем элементом, который ей меньше всего достался, подвержена ограничениям в рамках определяемых границ, и науки, анализирующие эту неразрешимость, дольше всего внедряют ее в наш общепринятый словарь образов и ассоциаций.
Это связано с ностальгическим отношением читателей и писателей научной фантастики к дисциплинированной организации. Предложенная мною ранее симпатия к С. С. Форестеру кажется мне тому примером. На борту парусного корабля существует как ограниченный мир, так и определяемые правила (морская дисциплина и мореходство), которые вместе составляют это «ограничивающее» свойство. Более того, вот ещё одна причина нашей одержимости теологией. Правила монашеского ордена или догматы религиозной веры накладывают удобные ограничения на «упрямство» персонажей.
 |
|
Эта модель определяет природу типажа героя научной фантастики, а также помогает связать его с моей идеей о том, что человек получает просветление благодаря выбранному им произведению литературы.
Главное достоинство героя научной фантастики — это его умение понимать, что он делает. Хайнлайн чрезвычайно искусен в изображении таких персонажей; он заставляет нас думать: «Как было бы замечательно, если бы вселенная была приручена? Насколько лучше было бы, если бы все в ней были прямолинейны и поддавались манипуляциям!»
Конечно, ограничить сложность персонажей можно множеством способов: навешивание ярлыков и демонстрация их на поле предвзятых представлений — это просто признак плохого письма, тогда как к этому выводу я пришел, обсуждая привлекательность хорошей научной фантастики. Где-то здесь парадокс!
Однако я думаю, что загадка того, как ограничение глубины характеров может быть положительным источником привлекательности научной фантастики, разрешается, если рассмотреть последний из моих четырех атрибутов.
Я думаю, что большая часть научной фантастики — больше, чем многие признают — это откровенные выдачи желаемого за действительное, наравне с любовными романами, где героиня всегда находит себе обожаемого мужа, или триллерами, где частный детектив всегда ловит трех блондинок на пути к решающей схватке с боссом синдиката.
Нет никаких причин, по которым выдавание желаемого за действительное не должно быть частью успешного целого. В романе Артура Кларка «Конец детства» всемирные Владыки завидовали человеку, они были добры, потому что находились на завершающем этапе своего расового развития, в то время как мы еще были способны к эволюции. Однако у этого есть недостаток: это создает иллюзию просветления вместо реальности.
Когда это помогает представить конечный идеал как достижимый, а значит, достойный стремления, это имеет ценность. Если же рассматривать это как чистый эскапизм, то это скорее ослабляет, чем укрепляет нашу связь с миром. Среди поклонников научной фантастики я заметил людей, для которых мир слишком сложен, и, безусловно, есть писатели, чьи работы указывают на то, что они находятся в таком же положении. Я предлагаю больше не останавливаться на этом аспекте научной фантастики, потому что, хотя он и примечателен, он едва ли заслуживает внимания.
Эти четыре качества не единственные, но, на мой взгляд, они и заметны, и характерны. Я не могу вспомнить ни одного научно-фантастического рассказа, в котором не присутствовал бы хотя бы один, а, возможно, и все из них в различных пропорциях.
Я пришел к выводу, что ни один из этих четырех случаев не является уникальным, и в большинстве случаев можно найти примеры за пределами научной фантастики, где писатель справился лучше.
Можно ли сделать вывод, что научная фантастика — пустая трата времени? Вовсе нет. Можно сделать вывод, что это бесплодное времяпрепровождение, заключающееся в столь тщательном анализе субъективной реакции. Однако остается неоспоримый факт, что иногда научная фантастика способна вызвать момент чистой магии, не имеющий аналогов в других областях литературы.
Наиболее близкая аналогия к этой ситуации — та, что использовал Артур Порджес в своей книге «Фэнтези и научная фантастика» для создания восхитительной истории под названием «1,98 доллара», повествующей о бедном джинне, чья возможность вознаграждать героя ограничивалась товарами такой же стоимости. Суть заключалась в том, что это якобы представляло рыночную стоимость составляющих человеческого тела; за свои 1,98 доллара герой получал свою девушку в постель, и это стоило больше, чем просто деньги. Эти отдельные элементы не равнозначны научной фантастике, так же как отдельные ноты не равнозначны симфонии — более того, я бы пошел дальше и сказал, что научной фантастики не существует, если вообще когда-либо существовала. Мы продолжим говорить так, как будто она существует, но исключительно для удобства.
Я могу это прояснить, перевернув свои предыдущие аргументы с ног на голову. Давайте для разнообразия перейдем от художественной литературы к научной фантастике и рассмотрим сходство между ними. Это своего рода удовольствие, которое получаешь от других видов художественной литературы и их аналога в научной фантастике.
Для меня никто не может сравниться с Филипом Диком. Не только его амбициозные произведения, такие как «Человек в высоком замке», но и сравнительно непринужденные книги издательства Ace — «Доктор Бладмани», «Симулякры» — обладают поразительной глубиной и богатством. А еще есть элементы творчества Свифта в произведениях Курта Воннегута; возможно, можно вспомнить Ивлина Во, например, в его книге "The Loved One: An Anglo-American Tragedy" (рус.пер.: "Незабвенная"), где тонкое чувство нелепости доведено до истинного абсурда.
Наблюдается новая и обнадеживающая тенденция, когда авторы, не работающие в жанре научной фантастики, берутся за темы научной фантастики. Раньше в таких случаях издатели и рецензенты восклицали «Вау!», а поклонники научной фантастики — «фу!». В последнее время примечательно, что авторы, не работающие в жанре научной фантастики, прежде чем начинать писать научно-фантастический сюжет, пытаются понять, на что способна научная фантастика. Энтони Берджесс блестяще справился с «Заводным апельсином», а Наоми Митчисон применила свои знания африканских обычаев в «Мемуарах космической женщины» (Memoirs of a Spacewoman, рус. пер. нет) — не шедевр, но поклонники научной фантастики могут читать его с восхищением, тогда как несколько лет назад такие произведения, как «Уровень 7» Мордехая Рошвальда, были написаны настолько неуклюже, что их невозможно было читать.
 |
|
Milano:  |
|
Разве эти тенденции не предвещают давно назревший прорыв, когда мы сможем без оговорок применять стандарты общепринятой художественной литературы к научной фантастике? Когда лучшей научной фантастикой был труд А. Э. Ван Вогта, или, что еще хуже, Рэя Каммингса, приходилось извиняться, потому что она не соответствовала уровню, установленному Уэллсом!
Печально, что наша «литература будущего» до сих пор так сильно находится под влиянием старых традиций бульварной литературы. Когда Бестер использовал типографские приёмы в «Разрушенном человеке», когда Вулф применил свои пиротехнические приёмы в «Лимбо 90», это стало шоком, — и всё же Филип Уайли сделал это в «Финнли Рене» в 1934 году, когда это уже было в прошлом. Даже сейчас можно кратко перечислить всех, кто применил весь спектр современных художественных приёмов к научно-фантастическому сюжету, и среди них есть как аутсайдеры, такие как Стюарт, Воннегут и Эдгар Пэнгборн, так и известные писатели-фантасты, такие как Дик, Теодор Старджон и Джеймс Блиш.
Тем не менее, среди них есть и настоящие писатели-фантасты, что вселяет оптимизм. Когда кто-то сможет говорить о том, как острые ощущения, получаемые в обычной художественной литературе, находят параллели в научной фантастике, а не о том, как острые ощущения научной фантастики находят параллели в обычной художественной литературе, как это делал я, мы действительно продвинемся вперед.
===================
Письма в редакцию
***
Уважаемый редактор,
Ваша редакционная статья в NWSF 158 была чрезвычайно интересной и подтверждает мои собственные взгляды на потенциальное место науки (во всех ее формах) в будущем. Мне часто казалось, что современный ученый гораздо чаще ставит под сомнение свою этическую позицию в мире, чем художник или религиозный человек. В целом, ученые, которых я встречал и о которых читал, — это серьезные, вдумчивые люди, которые все больше интересуются природой и смыслом науки как силы. Далеко не становясь узколобыми и концентрируясь только на одной небольшой области науки, они постоянно расширяют свой кругозор, поскольку взаимосвязь между «точными» и «гуманитарными» науками становится все яснее с каждым днем. Люди, которых я знаю, являющиеся экспертами в одной дисциплине, обнаруживают, что потребность узнать больше о других дисциплинах становится все более очевидной по мере их продвижения. Ваша метафора с призмой, на мой взгляд, хороша, но если выразиться менее абстрактно, можно сказать, что в современном мире науки существует энтузиазм, которого в целом существенно не хватает в мире религии. Ученый в научной фантастике, как правило, либо чудовище, либо герой (чудовище в «Колыбели для кошки» и большинстве других произведений Воннегута; герой у Хойла), а философские взгляды на природу науки встречаются слишком редко. Позвольте мне обратиться с просьбой о публикации в «Новых мирах» большего количества рассказов, посвященных этой теме, положению современного учёного в мире и его роль в науке как идее.
Доктор А. Д. П. Корнелиус, Мэдингли-роуд, Кембридж.
==============
цитировать
свернуть ветку