Рюноскэ Акутагава «Оиси Кураноскэ в один из своих дней»

Рассказ попал в руки случайно. Несколько дней назад я навещал друзей и беседовал с их старшей дочерью, девушкой читающей и милой. На её полках, изрядно пополнившихся с последней встречи, я с удивлением обнаружил несколько томов Акутагавы, писателя вроде бы не женского и уж точно не самого простого. Памятуя о собственном неудачном опыте знакомства с автором, состоявшемся около двух десятков лет назад, я спросил, чем вызвана любовь к Акутагаве и попросил порекомендовать какой-нибудь томик. Хотелось попробовать прочесть несколько рассказов сквозь призму свежего восприятия юного человека, принадлежащего иному поколению. И, надо сказать, метод не подвёл. Девушка оказалась проницательнее юного меня, она сразу сумела рассмотреть поэтику и психологизм произведений Акутагавы, в то время как я в схожем возрасте, искал, несомненно, иных удовольствий.

«Оиси Кураноскэ в один из своих дней» опирается на давнюю легенду о 47 ронинах, которые после случившейся по вине высокопоставленного чиновника смерти их господина поклялись этому чиновнику отомстить, разработали сложный, предполагавший отказ от положения, социальных ролей и, в конечном счёте, жизни, план, который и сумели успешно реализовать спустя два года. Все они были приговорены к смерти, но, учитывая глубоко самурайский дух их поступка, им было разрешено вместо позорной публичной казни совершить сеппуку; имя их господина было также очищено от позора. Тем не менее, действие это, пусть и ставшее одной из основ национально-культурного мифа японцев, вызвало в обществе резкую критику по нескольким причинам, которые тут приводить совершенно незачем – интересующиеся могут удовлетворить любопытство самостоятельно. Мы же встречаем героев рассказа в мирной обстановке за неспешной беседой, полных гармонии и удовлетворения от исполненного долга, однако, уже находящихся пусть и в почётном, но заключении, ожидающих исполнения приговора, который, разумеется, их не страшит.

В ходе рассказа с узниками беседует один из охранников, простодушный и восхищающийся ими провинциальный молодой самурай, который рассказывает, что в народе их поступок был воспринят как эталон поведения, что Эдо захватила эпидемия мести, где банщик дерётся с красильщиком, а помощник приказчика нападает исподтишка и лупит противника багром за нанесённую обиду. Кроме того, народ полнится гневом насчёт старших членов клана, которые не решились отбросить свою жизнь в попытке отомстить за мёртвого господина, и что, возможно, их теперь ждёт общественное порицание, а то и расправа (случаи такие в Японии бывали даже в историческое время – см., например, судьбу семьи неудавшегося убийцы цесаревича Николая). Однако в ходе разговора персонаж, от лица которого и движется повествование, Осии Кураноскэ, начинает хмуриться, «в его душу, согретую весенним теплом, проникает холод».

Велик соблазн отправиться вслед за автором и согласиться с мыслями ГГ, согласно которым он разочарован избыточными восхвалениями поступка, который сам полагает не героическим, но единственно верным; более того, Осии раздражён контрастирующим гневом и презрением в адрес малодушных членов клана, к которым он, поживший и многоопытный человек, испытывает лишь жалость. Однако, думаю, истинный слой здесь иной: Осии разочарован тем, что их деяние, месть людей служащих, обладающих определённым статусом и облечённых долгом, повторяется в виде грубой карикатуры простецами; история происходит дважды, сначала в виде трагедии, затем в виде фарса.

Но есть и ещё кое-что. Осии отмечает, что моментами он увлекался блудом и разгулом, образом жизни, который он принял, чтобы на последующие годы обмануть ожидавшего мести противника. И теперь, слыша славословия в свой адрес, Осии, с одной стороны, понимает, что сам-то он веселился, отнюдь не постоянно сохраняя в сердце клинок мести, а, с другой, не имея сил признаться в том, что сию кристальность сохранить не смог. Да, он сделал, но сделал из чувства долга, а не по велению души, кусочек которой всё ещё печалится и болит, вспоминая весёлых гейш, звуки сямисэна, запахи и смех. А самое неприятное, думаю, в том, что себе-то Осии давно простил и отпустил бы все эти малопонятные для не-самурая нюансы – но грубое вторжение чужаков, опошляющих, пачкающих своими хвалебными разглагольствованиями его молчаливую жертву лишает поступок всякой красоты и гармонии. Тут Осии впору воскликнуть вслед за Тарковским: «Сделал и сделал, и кончено об этом».

Рассказ завершается трагически –

Хочется верить, что у старого самурая это получилось.

«Он растянулся на мшанике и стал смотреть в весеннее небо, которое высоко-высоко было прозрачно-голубым, а над верхушками деревьев цвета морской волны. Где-то там в голове, под шляпой, начала шевелиться его мелодия, в которой затаилось немного ожидания, чуть побольше весенней грусти, а под конец — одно лишь непреодолимое восхищение тем, что он остался один.»