(ОБ ИЛЛЮСТРАЦИЯХ ДАНИЭЛЯ МРУЗА – продолжение)
Jedni byli maszynowcami, inni maszynistami, jeszcze inni maszynalami; a każdy miał własną maszynistkę[9] (Одни были машиноведами, другие машинистами, а были еще и машинали, и каждый имел собственную машинистку)
Перед нами — по мнению бесчисленных читателей — находится opus magnum ДАНИЭЛЯ МРУЗА, то есть иллюстрации к произведениям Станислава Лема. Когда и, главное, где художник опубликовал первую из них? Все источники фактически единогласны в утверждении, что это был рисунок для напечатанного в 1951 году романа «Астронавты» (“Astronauty”), который, несмотря на довольно-таки соцреалистический курс, стал бестселлером, соблазнив читателей видением межпланетного путешествия на Венеру.
Облаченный в жёлтый комбинезон космонавт, парящий в округлом салоне ракеты, должен был появиться в журнале «Молодой техник» (“Młody Technik”) в 1955 году, согласно онлайн-архиву Станислава Лема. К сожалению, найти его там сложно, и другие исследования указывают на иллюстрированный журнал «Polska», издававшийся для соотечественников, живущих на Западе, также на точнее не определенный его номер этого же года[10]. Мы знаем этот рисунок по экспонированию на многочисленных выставках с подписью: «Из семейного архива». И пусть так и останется.
Характерная «штришковатость» (kreseczkowatość) художника уже даёт о себе знать, но это всё еще МРУЗ-реалист. Только год спустя начинается сказочный сюрреализм. Есть «оттепель», есть «Пшекруй» и есть «Звёздные дневники» (“Dzienniki gwiazdowe”, 1956). Станислав Лем впервые появился в «Пшекруе» в 1953 году (номер 51). Его «Магелланово облако» (“Obłok Magellana”), опубликованное в нескольких номерах журнала, было проиллюстрировано ЕЖИ СКАРЖИНЬСКИМ (Jerzy Skarżyński) — выдающимся художником, мастером театральных декораций, одним из создателей онирической атмосферы почти всех фильмов Войцеха Хаса, известным среди коллекционеров иллюстраций и комиксов как художник-иллюстратор «Коперника» (“Kopernik”, 1953) и автор комиксной серии о Яношике (“Janosik”, 1974).
В журнале “Przekrój” (1955, No 46) Лем публикует короткую пьесу «Существуете ли вы, мистер Джонс?» (“Czy pan istnieje, Mr. Jones?”) с рисунками СТАНИСЛАВА ФУДЕЛЫ (Stanisław Fudeła), экранизированную в 1961 году. Роль робота Граумера в этой экранизации исполнил Сатурнин Журавский (Saturnin Żórawski), лучший «андроид» в польской кинематографии.
Позже вышел рассказ «Крыса в лабиринте» (“Szczur w labiryncie”, 1956, No 5–8), снова с иллюстрациями СКАРЖИНЬСКОГО,
а с 31-го номера 1956 года Лем начал долгосрочное сотрудничество с ДАНИЭЛЕМ МРУЗОМ. Речь идет о рассказе «Из звёздного дневника Ийона Тихого» (“Z dziennika gwiezdnego Ijona Tichego”), разделенном на три эпизода, в котором появляются характерные лемовские персонажи, такие как профессор Тарантога, встречаются первые представители космофауны — курдли (kurdle) и восьмелы (ośmioły), а также загадочные сепульки (sepulki). Используемая МРУЗОМ цветовая гамма идентична той, что мы уже знаем из «Астронавтов».
Изображенный художником мир, как сказал бы один из главных героев романа «Рукопись, найденная в Сарагосе» (“Rękopis znaleziony w Saragossie”, около 1801 года), «совершенно иной по обстоятельствам»: сюрреалистичный, техноцизированный. Персонаж, открывающий публикацию, наверняка многими будет ассоциироваться с демоном, известным из фильма «Лабиринт фавна» (2006) Гильермо дель Торо, важного наследника мастеров онейрического искусства XX века. Однако давайте подробнее рассмотрим эти рисунки МРУЗА. Они отсылают нас к гораздо более древней традиции — голландской фантастической живописи с невероятным космосом фигур ИЕРОНИМА БОСХА (Hieronim Bosch).
Самое интересное в иллюстративном творчестве краковского художника — именно эта последовательность ассоциаций, необычная «подвеска» в традиции, а также — в рисуночных интерпретациях прозы автора «Гласа Господнего» (“Głos Pana”, 1968) — свободные и вдумчивые парафразы старых произведений. С началом сотрудничества с Лемом МРУЗ становится — здесь я использую парадоксальную ассоциацию — постмодернистом, свободно жонглирующем жанрами, подобно самому Лему. Сразу же возникает интересная когнитивная дилемма: если бы ДАНИЭЛЬ МРУЗ нашёл своего Филипа Дика (как это случилось с автором «Соляриса» [“Solaris, 1961]) в мире рисования, стали ли бы мы свидетелями столь же необычного приключенческого сериала с разведслужбами на заднем плане?
В 1958 году на пятой странице 34-го номера «Пшекруя» выходит первый отрывок детективного романа «Расследование» (“Śledstwo”) Станислава Лема.
Иллюстрации — конечно же МРУЗА — совершенно другие. В 36-м номере журнала мы видим характерное пустое пространство города с монументально возвышающимися зданиями, вызывающими ассоциации с древними античными метрополиями.
Этот вымерший, почти постапокалиптический пейзаж выдержан в духе картин ДЖОРДЖО де КИРИКО (ещё одного, наряду с МАКСОМ ЭРНСТОМ, великого сюрреалиста, который, на мой взгляд, вдохновлял МРУЗА), но в нём присутствуют и новые элементы, характерные для польского рисовальщика — одинокие и повернутые фигуры.
Техника всё более приближается к гравюре или коллажу ЭРНСТА, и в 37-м номере журнала (четвёртом эпизоде «Расследования») мы видим типичную для немецкого художника сценическую деталь — пустую лестницу.
Это она появится на обложке первого книжного издания «Кибериады» (“Cyberiada”, 1965).
Иллюстрация, известная по дебюту дуэта Лем-МРУЗ в «Пшекруе», была повторена (с небольшими изменениями) в небольшой фантастической новеллке «Странные коробки профессора Коркорана» (“Dziwne skrzynie profesora Corcorana”, 1960, No 40), то есть истории из вселенной Ийона Тихого.
Тот же персонаж — в слегка изменённой позе и с несколько измененной жестикуляцией, то есть главный герой серии — появляется на одной из иллюстраций к «Книге роботов» (“Księga robotów”), опубликованной в 1961 году -- в параавтобиографической записи «Формула Лимфатера» (“Formuła Lymphatera”).
А уже на обложке этой книги изображена довольно-таки символическая картинка — маленький человек (на языке роботов «бледнотик» [bladawiec]) сидит на мощном человекоподобном андроиде, управляя им. В этом рисунке чувствуется некоторая тревога, напряжение между человеком и машиной.
Когда видишь эту сцену, начинает казаться, что МРУЗ (и Лем) предвосхитили всю поп-культуру 80-х годов с её самым важным достижением — сагой Джеймса Кэмерона о киборгах, путешествующих во времени и сражающихся с остатками человеческой цивилизации (цикл «Терминатор», 1984–2018). В «Книге роботов», которая на самом деле является чем-то вроде апокрифа, якобы отредактированного Астралом Стерну Тарантогой, иллюстрации МРУЗА очень точно отражают суть текста, и когда мы читаем:
«Проциты — рациональные существа, очень похожие на нас; единственное несущественное, впрочем, различие заключается в том, что у них ноги только до колен, а ниже — колеса, не искусственные, а являющиеся частью тела» [11],
--то рядом находим почти портретный рисунок типичной семьи процитов — мать, отец и ребёнок-роботенок.
Такое же «слияние» текста с иллюстрациями встречается в «Двенадцатом путешествии» (“Podróża dwunasta”), где Ийон Тихий приземляется на планету Микроцефалов, а МРУЗ изображает одного из представителей четырёхрукого вида аборигенов.
В этих иллюстрациях можно почувствовать дух футуристического видения мира из «Механического балета» (1924), созданного Фернаном Леже в ходе экспериментов с киноплёнкой и светом.
Однако прежде всего это рисуночная пародия, идеологическая отсылка к взглядам эпохи Просвещения и значимому философскому трактату «Человек-машина» (1748) Жюльена Оффре де Ламетри (Julien Offray de La Mettrie). Весьма удивительно, что «137 секунд» (“137 sekund”, «Przekrój» 1972, No 34–36) визуализирует СТЕФАН БЕРДАК (Stefan Berdak),
но в заметке «Ведомство Пегаса» (“Urząd Pegaza” 1974, No 15) Лем и МРУЗ вновь сотрудничают, а текст иллюстрируется почти иконой польской графики — портретом Трурля из третьего издания «Кибериады» (“Cyberiada”, 1972).
В то время как иллюстрации из «Книги роботов» (1961) всё ещё отсылали к ранним рисункам МРУЗА, сопровождающим работы Лема, первое издание «Кибериады» (“Cyberiada”, 1965) показывает, как художник выбирает и реализует новый визуальный язык, уже прозвучавший по случаю «Расследования» (“Śledztwo”). Это не одностраничные графические изображения, а огромные рисунки, покрывающие всю обложку или лист панорамы, или вклейки — как гравюры из старых газет, журналов и книжных томов, отсылающие к работам МАКСА ЭРНСТА. Немецкий художник, хотя всё ещё был связан с дадаизмом (около 1918 года), экспериментировал с комбинированием различных вырезок из газет, книг, гравюр — чаще всего покупавшихся им на базарах, где продавалось всякое старье.
В 1930-х годах, присоединившись к сюрреалистическому движению, он начал создавать и издавать «галлюцинаторные» альбомы, содержащие циклы коллажей с необычными (как это было у «протеже» ТРИСТАНА ЦАРЫ [Tristan Tzara}, а позже АНДРЕ БРЕТОНА [André Breton]) названиями — «Стоголовая женщина», или «Неделя добра», или «Семь главных элементов» с часто повторяющимся мотивом лестницы, которая — как я уже упоминал — стала одним из важнейших элементов, использованных МРУЗОМ в первом издании «Кибериады» (“Cyberiada”). Однако, если в работах ЭРНСТА среди перилл, коридоров и пустых комнат парят женщины, ходит гигантский петух или ползают змеи, в лемовском (а точнее мрузовском) мире появляются огромные автоматические роботы, на которых, притаясь за углом, охотится крошечный «бледнотик» (bladawiec) с дубинкой, желая принести им «бледную смерть» (blada śmierć).
МРУЗ идеально уловил этот антагонизм между миром людей и миром машин. Помимо клаустрофобных, заполненных рядами лестниц, комнат
в этом томе находятся рисунки, выполненные как бы «с птичьего полета»: тщательно отделанные сцены с воздушным шаром
виды сфинкса
и абсолютно необычный аэрофотоснимок города — это не современный мегаполис, а полис XIX века с андроидом, парящим на переднем плане.
В этом есть что-то тревожное, как в одной из начальных сцен фильма Альфреда Хичкока «Птицы» (1963). Прекрасно ухвачена футуристическая и эпическая атмосфера «сказок» Лема, где кибернетическое будущее смешивается с реквизитом из средневековых chansons de geste.
Хотя роботы МРУЗА здесь напоминают «ходячих машин» и «клонов» из саги Джорджа Лукаса, я бы назвал воображение рисовальщика скорее стимпанковским.
В 1972 году в руки читателей попало очередное издание «Кибериады».
Фантазия и гениальность Лема уже никого не удивляли — они остались неизменными. Тем временем иллюстрации ДАНИЭЛЯ МРУЗА здесь совершенно другие. Ещё в 1971 году автор «Футурологического конгресса» (“Kongres futurologiczny”, 1971) послал из Закопане художнику письмо (датировано 12 июня того же года), в котором изложил сюжет новых текстов, включённых в издание, и предложил некоторые решения:
«Например, можно пародировать определённые техники ксилографии, типичные для XIX века. Можно взять из палеонтологического атласа какого-нибудь динозавра и сделать его поперечное сечение, а внутри разместить Научно-исследовательские институты — тоже в разрезе. […] Дома у меня есть всерьез написанная немецкая книга о роботах, где собраны фотографии из разных времён, и я с радостью передам её вам, но только когда вернусь, а я вернусь 1 июля, а если вернусь раньше, то постараюсь найти вас сразу, потому что мне действительно важны ваши рисунки для этого издания»[12]
Письма письмами, а ДАНИЭЛЬ МРУЗ проиллюстрировал «Кибериаду» так, словно пустил мимо ушей предложения автора. На этот раз он отказался от визуальных патентов МАКСА ЭРНСТА и вернулся к линии, известной по «Пшекрую». Он стал скорее интерпретатором персонажей описанного Лемом мира, чем их комментатором или графическим рассказчиком. Только две из двадцати семи иллюстраций он снабдил подписями. Это — подобные скульптурам — фигуры двух роботов-конструкторов, Трурля и Клапауция. В каждом из этих рисунков чувствуется — у меня сложилось такое впечатление — дух классической античности. Конструкторы похожи на философов.
Первый, изображенный в позе, напоминающей «Мыслителя» ОГЮСТА РОДЕНА (Auguste Rodin), может символизировать мудрость и благоразумие, а греческая колонна и атрибут животного мира в виде киберсовы указывают на олицетворение греческой Афины.
Играя с такими подсказками, можно заметить, что Клапауций с его механическим котом больше похож на египетского фараона.
Думаю, что художника забавляли эти ассоциации и рисуночная эквилибристика, которые подсказывали ему истории о роботах, написанные Лемом. Финальная (и известная также читателям во многих странах) интерпретация «Кибериады» МРУЗОМ достаточно просторна, чтобы вместить символы и аллюзии из различных культурных кругов.
Кто такой Балерион (Balerion) из «Пятого путешествия» (“Wyprawa piąta”) — бог войны, тупой милитарист или, может быть, некто совсем другой?
Разве Электрибальт (Elektrybalt) не кибернетический провидец, вещающий своего рода «Илиаду» для андроидов?
Давайте также рассмотрим сказку о роботятах «О принце Ферриции и принцессе Кристалии» (“O królewiczu Ferrycym i królewnie Krystali”). Разве этот бледнотик, сражающийся с Электрыцарем (Elektrycerz), не напоминает нам древнего героя, кого-то вроде Геркулеса, или, может быть, хотя бы Сизифа, борющегося с тем, что опасно, жестоко и неизбежно?
Эта неоднозначность МРУЗА столь же актуальна, как и почти любой из текстов Станислава Лема.
(Окончание следует)
цитировать