Оригинал прикреплён к посту
Перевод примерно 2018 года. Вспомнила о нём, т.к. перевожу ещё одного Молзберга. Надеюсь, скоро выложу. Наверное, некоторые этот перевод уже видели, хотя сейчас он не гуглился.
Год 2112-й. Итак, я отчитываюсь о временно́й последовательности, реализованной Бюро исторической реконструкции. Оно направило меня в поезд компании «Ай-Эр-Ти» на экспресс-маршруте метро по «Седьмой авеню» между станциями «Нью-Лотс-авеню» и «Двести сорок вторая стрит ─ Ван-Кортланд-парк». Ночь, во втором вагоне, кроме меня, только пять пассажиров, из них двое спят пьяные. Остальные — два старика с отрешённым выражением лиц и женщина с набитыми сумками. Поезд, раскачиваясь из стороны в сторону, покидает «Семьдесят вторую стрит» и на подходе к «Семьдесят девятой» внезапно застревает в туннеле. Вентиляторы и лампы больше не работают, остался только тусклый аварийный свет. Мы сидим так минут пятнадцать, пока в вагон не начинают просачиваться первые струйки дыма.
— Боже мой! — волнуется женщина с сумками. — В туннеле пожар. Мы все сгорим дотла!
— Не волнуйтесь, мадам, — успокаиваю я. — Скорее всего, просто мусор на контактном рельсе воспламенился. Скоро снова тронемся, вот увидите.
От историзма* есть своя польза: по крайней мере, знание о неизменности прошлого помогает справиться с паникой.
— Никуда мы уже не тронемся. — Она хватает сумки. — Пока ещё есть время, нам лучше выбираться.
Двое стариков недоумённо поворачивают к ней головы. От спящих пьяниц — ни звука. Метрошные пьяницы исключительно молчаливы.
— Мои драгоценности, моя жизнь, — переживает она. — И мои беспомощные внучата. Грудь сдавило, не могу дышать. Боже, давайте уже выбираться!
— Мадам, всё будет хорошо, — с непробиваемым спокойствием говорю я, и в этот миг поезд дёргается вперёд.
Сумки женщины опрокидываются на пол, из одной вываливаются тряпочки и кусочки бумаги. Женщина неподвижным взглядом смотрит на это безобразие. Поезд набирает ход.
— Ну вот, — говорю я, — а вы волновались.
Сейчас поезд на всей скорости несётся по Восемьдесят шестой стрит, и колонны за грязными окнами, плывут, как полосы на волчке. Старики напряжённо смотрят на меня, пьяные поёрзывают. Впрочем, симуляционные техники печально славятся умением нагнетать обстановку, из каких-то извращённых соображений подкидывая лишние трудности, чтобы потешиться над испытуемыми — а значит, беспокоиться не о чем. Женщина с сумками начинает петь невпопад.
Итак, я целым и невредимым заканчиваю задание, отчитываюсь об очередной реконструкции и, улёгшись под датчики, переношусь на Восточный экспресс, когда тот в полночь пересекает границу. Вагон забит подозрительными личностями всех мастей, не говоря уже о детишках, которые льнут к равнодушным матерям. Чуть ли не каждый похож на контрабандиста или шпиона. Я стараюсь не привлекать внимания, но это очень сложно, поскольку мой костюм и манеры просты, а все вокруг выглядят экзотично.
Через проход меня зовёт жестами мужчина с большими усами.
— Ты кто таков? — наклоняется он ко мне.
— Просто путешественник.
— Ты не похож на путешественника. — В его голосе слышны угрожающие нотки. — Скорее, на легавого.
Во внезапной тишине я оглядываюсь, ища сочувствия и помощи, но взамен встречаю недобрые взгляды.
— Это смешно. Я не из полиции.
— Ха, типа ты признаешься! Мы на Восточном экспрессе знаем, как разбираться с легавыми.
Бандит извлекает из тюрбана огромный нож:
— У нас тут своё правосудие... незамысловатое, но нам вполне подходит.
Он приставляет нож к моему лбу. Кажется, на коже теперь порез.
— Вполне, — добавляет он.
Стало быть, мне грозят смертью. По слухам, в процессе реконструкции это возможно и, если верить намёкам, даже заканчивалось смертельным исходом — так называемая истерическая перегрузка — но я старательно сохраняю непробиваемое спокойствие. За мной всё время пристально наблюдают, и происходящее — просто часть экзаменационной процедуры.
— Не глупите. Здесь сотни свидетелей, и я ни в чём не виноват.
— Все они мои друзья, — усмехается бандит. — Твоё поведение буквально кричит о виновности. А пререкания чреваты последствиями. — Он медленно спускается ножом по моему лбу. Что-то капает в глаза, и это не пот. Вагон притих. Все, особенно дети, заинтересованно подаются вперёд.
Увернувшись от ножа, я пытаюсь парировать его особым приёмом, изученным в «Ориентационном центре», но спокойствие начинает мне изменять. Я в волоске от какого-нибудь опасного faux pas**, после которого либо вообще прощай обучение, либо придётся вернуться на куда более раннюю его стадию, но вдруг раздаётся визг тормозов. В вагон, где и без того яблоку негде упасть, с криками проталкиваются несколько десятков человек в форме, грозно размахивая оружием.
— Мы из киевской полиции, — кричит один. — Нам известно, что на этом поезде едет контрабандист. Всем предъявить документы и снять верхнюю одежду!
Бандит тут же отходит от меня и прячется за сиденьем: нешуточное достижение, учитывая, насколько стало тесно в вагоне. Мне на плечо ложится чья-то рука. Подняв взгляд, я натыкаюсь на доброе лицо под шлемом.
— Я старший инспектор, — произносит его обладатель, — и хочу поблагодарить вас за содействие. Благодаря вашим мужественным усилиям мы уже вычислили контрабандиста.
Меня хватает лишь на кивок, хотя лицо наверняка расплывается в довольной улыбке.
— Если бы не такие, как вы, — продолжает инспектор, — на этом опасном пути творилось бы невесть знает что. Меньше, чем за поколение, весь мир заполонил бы ужасный наркотик — опиум.
Я кивком принимаю его похвалу. Мой противник, сопротивляясь, уходит под конвоем стражей закона. Старший инспектор достаёт из кармана специальную грамоту за доблесть, а также значок — символ моего почётного статуса в киевской полиции. Однако даже после того, как инспектор удаляется, меня наградив, поезд стоит на месте. Похоже, от внезапной остановки заклинило тормоза — частое явление для таких старинных составов, как Восточный экспресс.
Итак, я отчитываюсь перед Бюро. Мне говорят, что я справляюсь относительно неплохо, правда, ничего выдающегося, как говорится, comme ci comme ça***, но моё владение железнодорожной терминологией пока оставляет желать лучшего.
— Что такое пульман? — спрашивают меня. — Что такое запасной путь? Купе первого класса? Тормозной вагон? Семафор? Паровозная топка?
На одни вопросы я отвечаю верно, на другие нет, на часть вообще не знаю ответа. Комиссия напоминает, что оценка за практические занятия — это восемьдесят процентов экзамена, и я прав, уделяя им основное внимание. Но также мне напоминают, что хорошие показатели по вербальной подготовке зачастую решают всё, и с моей стороны было бы очень разумно уделить какое-то внимание текстам между заданиями. Впрочем, в целом экзаменаторы меня не ругают и расценивают моё поведение в сложной ситуации на Восточном экспрессе как отличный пример, который они используют в учебной программе.
— Вы выбрали для изучения экзотичную и полную загадок сферу, — подводят они итог, — и этот выбор, определённо, свидетельствует о вашей незаурядности. Однако вы должны понимать, что необычность цели — ещё не основание для сдачи экзамена. Бесспорно, нам нужен новый учёный на пассажирских поездах в этом секторе, но этот человек должен соответствовать столь же высоким стандартам, как претенденты в пилоты аэростатов.
— Понимаю. Мне очень интересна эта сфера, иначе бы я никогда к вам не поступал. Не имею ничего против высоких стандартов, они для моего же блага.
— Именно. Кстати, слухи об истерической, самовнушённой смерти во время обучения — ложь. Это просто местные выдумки, которые нам никак не удаётся пресечь. Не обращайте внимания.
На этом комиссия меня отпускает, хоть и не особо успокоив. Если Бюро берёт на себя труд что-либо отрицать, это, скорее всего, правда.
Итак, я в сидячем вагоне Янки клипера, идущего в Бостон. За окном умиротворяюще мелькают леса, но вскоре, устав от созерцания, я решаю пропустить стаканчик в вагоне-ресторане. Проводник говорит, что все столики заняты, но при желании я могу подсесть к молодой леди в конце. Я соглашаюсь и подхожу. Она белокурая, совсем молодая и очень красивая, с накрашенными глазами. Пьёт безалкогольный напиток, задумчиво глядя в окно.
Как это обычно происходит в вагонах-ресторанах по вечерам, завязывается разговор, и в пределах получаса мы с ней глубоко влюбляемся друг в друга, подобно множеству других мужчин и женщин, что познакомились в поездах. Приглашаю составить компанию там, куда мы оба едем, но она, грустнея, отвечает, что у неё есть страшная тайна, из-за которой наши отношения обречены. Я не выпытываю подробности, просто сижу рядом, держа руку спутницы, и чувствую, как меня согревает тепло её души.
Через некоторое время она предлагает полюбоваться на виды из смотрового вагона. Возле него мы долго целуемся, обнимая друг друга, а поезд тем временем всё больше удаляется на восток, унося нас от Олбани к тесным улочкам старины-Бостона.
— Жаль, что наши отношения невозможны... Ах, если бы, — прижимается она ко мне, дрожа всем телом.
И в этот момент я наконец понимаю, в чём заключается её тайна. Моя спутница не живая, а всего лишь призрак красивой девушки, которая погибла лет сто пятьдесят назад, прыгнув с поезда из-за несчастной любви, и теперь обречена до конца времён ездить на Янки клипере, завязывая безнадёжные отношения с молодыми людьми вроде меня и причиняя себе всё новые страдания. Здесь её чистилище, где она искупает грех самоубийства. Она — та самая Полуночная дама, призрак маршрута...
Эта история приводит меня в полное уныние, что вполне закономерно при таких обстоятельствах. Женский стан в руках внезапно становится холодным, затем эфемерным и вскоре совсем истаивает. Я в вагоне один. Понуро бреду в почти пустой ресторан, нахожу незанятый столик и постепенно напиваюсь до беспамятства, думая о Полуночной даме, а стальной гроб моих надежд, не подозревая о своём жутком наследии, мчит меня к Бостону времён Генри Джеймса****.
Промонтори, штат Юта. Теперь я высокопоставленный чиновник и держу в руках золотой костыль, которому предстоит соединить одну железнодорожную линию с другой. Это знаменательное событие означает, что отныне поезда будут ходить по всему нашему дикому и прекрасному континенту. Рабочий вручает мне молоток. Неловко беру его и чуть не выпускаю костыль, зажатый в другой руке. Под возгласы поощрения с размаху бью мимо центра. Тот же рабочий забирает у меня молоток и костыль, а я поднимаюсь на трибуну, чтобы произнести короткую речь.
— Отныне части нашего континента связаны, — начинаю я. — Благодаря новой железнодорожной линии мы станем единой нацией, единым рынком. Составы помчат через самые глухие места и через каньоны высотных городских зданий. Эта дорога поможет нам шагать в ногу со временем, а нашей родине — просуществовать, пока ходят поезда. Лишь когда последний состав станет на последний запасной путь, эта страна исчезнет с лица земли.
Ну, сами понимаете, политическое краснобайство того периода.
Раздаются новые приветственные возгласы, но я их едва слышу. Наверное, потому, что уши до сих пор заложены после грохота молотка.
— Поезда — наша жизнь.
На этой ноте я покидаю трибуну. Рабочий нерешительно помогает мне спуститься с помоста, издалека доносится паровозный гудок. Это большой поезд... великий поезд грядёт. Я подаюсь вперёд, стараясь рассмотреть длинную гусеницу вагонов, которая вот-вот должна появиться на дальнем конце плато.
Итак, Бюро говорит, что я удовлетворительно справился с практикумом: ничего выдающегося, но хорошо владею всем материалом. Если и недостаёт блеска, это окупается непринуждённостью с фактами, свидетельством старательности за книгами и на практике. Сдержанно меня поздравив, комиссия переходит к терминологической части. Я рассказываю, что такое «дизель», «товарный полувагон» и «молотобоец»*****, после чего экзаменаторы просят меня выйти. Когда я возвращаюсь, они объявляют, что я принят, и, встав, один за другим торжественно пожимают мне руку, приветствуя в рядах Бюро.
Наученный недавней ролью политика, не говоря уже об опасностях Восточного экспресса, я принимаю поздравления без самодовольства, с наискромнейшим выражением лица. В конце комиссия вручает сертификат, и я приношу клятву, после чего меня препровождают в новую, более просторную комнату, которая станет мне домом на время работы в Бюро.
Размеры этой комнаты — шесть на одиннадцать шагов. Внутри кровать, деревянный столик, зеркало и раковина. Я ошеломлён такими роскошествами. Определённо, стараться ради этого стоило. Вот что значит быть частью Бюро.
Итак, на следующий день, явившись на работу, я получаю своё первое задание. Оно, разумеется, очень напоминает практикум, потому что между практикумом и настоящим заданием никакой разницы нет, просто теперь тебя отпускают одного, доверяя. Также нет никакой разницы между воображаемым и действительностью, и мои собственные затруднения на Восточном экспрессе это чётко доказали. История — это сон. Сны — это история. По крайней мере, в 2112 году.
И вот я снова на Восточном экспрессе, неспешно распиваю графинчик вина, размышляя о трудностях выращивания капусты, ждущих меня на юге Бельгии — доме, куда я возвращаюсь после выхода в отставку.
— У нас беда, месье! — раздаётся чей-то голос.
Подняв глаза, я вижу взволнованного кондуктора.
— Мы догадались, кто вы. Вы великий и знаменитый месье, и нам нужна ваша помощь. В соседнем вагоне во сне убит пассажир. Всего их там двенадцать, и это мог сделать любой, но никто не сознаётся. Мы должны решить загадку, прежде чем доберёмся до юга Бельгии, иначе делом займётся полиция. А это такой позор для компании!
— Да, конечно. — Оттолкнувшись руками, я поднимаю своё низенькое круглое тело с кресла, подкручиваю усы кверху и неторопливо иду за кондуктором в соседний вагон. На мгновение в тамбуре между вагонами меня охватывает непередаваемое ощущение скорости, жара, света, мощи и дали, от которого поезда защищали меня до поры до времени, а затем я ступаю в вагон, полный безликих купе, чтобы в очередной раз за свою долгую и успешную карьеру раскрыть загадочное ночное убийство.
Меня утешает мысль, что наш поезд мчит дальше, и благодаря людям вроде меня, могучие поезда будут ходить ещё очень и очень долго. Во веки веков.
Аллилуйя!
Переводилось совместно с Л. Козловой
* Историзм — рассмотрение предметов и явлений в их историческом развитии.
** Faux pas (фр.) — ложный шаг.
*** Comme ci comme ça (фр.) — ни так ни сяк.
**** Ге́нри Джеймс (1843—1916) — американский писатель, крупная фигура трансатлантической культуры рубежа XIX и XX веков.
***** Молотобоец (англ. steel-driving man) — культурная отсылка к фольклорному герою Джону Генри, свободному чернокожему рабочему, который забивал стальные буры в скалы для взрывных работ при строительстве железных дорог, особенно в Западной Вирджинии. В легенде он соревнуется с паровым буром и побеждает его, но вскоре после этого умирает от усталости, с молотком в руке, символизируя победу человека над машиной и трагическую цену этой победы.
цитировать