Перечитывая классику советской фантастики
«Сода-солнце» написано на слабо. Составитель 3-го выпуска антологии «Фантастика» 1965 года Всеволод Ревич рассказал, как это произошло в специальном выпуске бардовской газеты «Менестрель» (июль-октябрь 1990 года), посвященном памяти АНЧАРОВА:
«— Научная фантастика, — выдал АНЧАРОВ одну из своих сентенций, — это не литература, это изложение тезисов, разложенное на голоса.
Я занимался фантастикой и разделить подобную точку зрения не мог, хотя был с ней согласен.
— Ты прав, если говорить о плохой фантастике. Но беда ее в том, что фантастику сочиняют бездари и дилетанты.
— Вот-вот, ее любой дурак сочинить может…
— А талантливые и опытные писатели, — продолжал я, — не хотят с ней связываться, потому что думают о ней, как ты.
Это была тонко рассчитанная лесть. Миша был полностью согласен, что эпитеты моей последней фразы относятся и к нему, хотя он написал, вернее, опубликовал к тому времени всего одну повесть — “Золотой дождь” в журнале “Москва”. Затем я добавил столь же тонко рассчитанное оскорбление:
— Впрочем, некоторые и хотели бы, но даже не представляют, с какого бока к ней, к фантастике, подойти. Тут ведь нужны особые способности. Воображение, то-се… Это мало у кого встречается. У тебя, например, едва ли что-нибудь получилось бы… Стилистика не та…
— Ну, если бы я действительно захотел… — медленно сказал АНЧАРОВ, обдумывая ситуацию.
— А что ж, попробуй. У меня есть месяц до сдачи сборника. Там как раз не хватает листа. Лист за месяц сможешь создать?
— Наверно, смогу, но я… У меня другие планы…
— Хватит трепаться! Через месяц даешь мне печатный лист. Место я тебе оставляю, так что ежели не сдашь, ты меня подведешь, понял?
Через месяц он принес три листа с хвостиком, и рассказ «Сода-солнце» был впервые опубликован в молодогвардейском сборнике «Фантастика. 1965» (цитирую по книге Юрия Ревича и Виктора Юровского «Михаил АНЧАРОВ. Писатель, бард, художник, драматург»).
Всеволод Ревич познакомился с Михаилом АНЧАРОВЫМ в 1964 году и был его преданным поклонником. Он первым, например, откликнулся рецензией на «Теорию невероятности» («Юность», 1965 год № 8 и 9) в «Литературной газете» от 9 октября 1965 года.
(«Сода-солнце», конечно, не рассказ, а повесть, а один из соавторов книги о Михаиле АНЧАРОВЕ – Юрий Ревич – сын Всеволода Александровича).
Главные герои трех фантастических повестей АНЧАРОВА – «Сода-солнце», «Голубая жилка Афродиты» и «Поводырь крокодила» — те же самые, что и в трех реалистических – «Золотой дождь», «Теория невероятности» и «Этот синий апрель»: поэт и бывший клоун Гошка Панфилов по прозвищу Памфилий, физик Алеша Аносов и художник Костя Якушев (он же Костя да Винчи).
Понять значит упростить
Борис Стругацкий в «Комментарии к пройденному», вспоминая обстоятельства создания повести «Волны гасят ветер» (1984), признался:
— А вот с эпиграфом получился маленький конфуз. Афоризм этот придумал БН, лично, экспромтом, в разгаре некоей полемики, все обстоятельства которой я великолепно помню до сих пор. Придумал — и восхитился собственной выдумкой, ибо почудилась ему в этой максиме поистине Гёделевская глубина и нетривиальность. «Понять значит упростить» — как, однако, сказано!
АН это тоже понравилось, афоризм было решено приписать нашему легендарному писателю Дмитрию Строгову («Толстому XXI века»), придуманному нами еще в 1960-м, и, приписав, сделать его эпиграфом. А несколько лет спустя я совершенно случайно узнал, что это, оказывается, слова из повести Михаила АНЧАРОВА — кажется, «Самшитовый лес». А может быть — «Сода-солнце». О, это был тяжелый удар! Это была проблема! Однако отказываться совсем от такого замечательного эпиграфа показалось нам тогда невыразимо жалко, а заменять имя выдуманного двадцать лет назад Строгова на имя всем известного Михаила АНЧАРОВА — как-то нелепо: повесть именно с таким эпиграфом была уже опубликована, и не раз. И мы решили оставить все как есть.
Действительно, в главе «Разве это собеседник?» повести «Сода-солнце» Гошка Панфилов говорит повествователю:
— У Шекспира есть выражение: понять – значит простить. Но не кажется ли вам, что понять – значит упростить?
Абзацем ниже формула повторена еще раз.
В «Соде-солнце» фраза связана с базовой идеей Панфилова: для того, «чтобы человеку понять самого себя, ему надо как-то стать сложнее собственного мозга». Акт творчества непознаваем, потому что в этот момент «наш мозг и физиологически и энергетически сложнее обычного мозга». Далее он рассуждает о том, что «природой создан инструмент, намного превосходящий нужды своего обладателя», в рамках эволюционной теории необъяснимый:
— Обнаружилась странная вещь. Оказалось, что мозг человека... при каких-то неизученных и неуследимых условиях способен к акту творчества, о механизме которого я уже высказывал догадку: это непосредственное осознание законов и их возможных комбинаций для создания ценностей, не имеющих прецедентов в природе. Я не знаю, нужна ли для этого мутация вида или достаточно внутривидового изменения, чтобы произошел скачок, равный осознанию человеком своей способности мыслить отвлеченно. Я знаю только одно. Что если сейчас бывают моменты творчества и это самые счастливые для человека моменты, когда он на мгновение вступает в гармонию с собой, с миром и с законами, им управляющими, то только нехватка какого-то последнего условия мешает ему жить в этой гармонии все время... Нужен какой-то последний толчок. Наука должна найти его... Мы сейчас люди стебля, но уже завязывается зерно.
Создается впечатление, что давнее и напрочь забытое (что нередко бывает) чтение сборника Михаила АНЧАРОВА 1968 года в «Библиотеке советской фантастики» оставила более глубокий след, чем заметил сам Борис Натанович. Эти идеи вполне сопоставляемы с идеями «Волны гасят ветер». У Стругацких речь идет о другом, но сходство налицо.
Более того, В главе «Привет тебе, Аврора. Рассказывает Аносов. Крах третий» следующей повести «Голубая жилка Афродиты» «понять – значит упростить» говорит уже физик Алеша Аносов (в главе «Ваш ученый стиль» третьей повести трилогии – «Поводырь крокодила» фраза повторяется вновь).
А начинается повествование в «...жилке Афродиты» с рассказа Кости Якушева:
— Что же заведует в мозгу вдохновением? Ежели оно есть, должен быть и механизм. Первая сигнальная система заведует сношениями с внешним миром, рецепторы — глаза, уши и прочее. Вторая заведует речью. Опять не годится. Описать свои ощущения может каждый, а изобрести нечто новое — только некоторые. И тогда мне пришло в голову, что должна существовать третья сигнальная система, заведующая вдохновением, то есть особым способом мышления, которое отпущено многим, но возникает редко. И в эти моменты человек добивается результатов, которых ему никаким другим путем не добиться.
В «Волнах гасят ветер», напомню, речь идет о третьей импульсной системе, которая позволяет выйти на принципиально другой уровень развития:
— Открыть в человеческом организме третью импульсную систему могли бы и сотню лет назад, но инициировать ее оказалось возможным только в начале нашего века, а удержать людена на спирали психофизиологического развития, провести его от уровня к уровню до самого конца… то есть, в ваших понятиях, воспитать людена – это стало возможным совсем недавно…
То есть произведения АНЧАРОВА, может быть, и забыты сегодня, но образы их и идеи не ушли бесплодно, а, пусть в ином виде, прорастают у других авторов.
Валентин Лившиц, лично знавший многих бардов, в том числе Александра Галича, с 1957 года живший на одной лестничной клетке с Михаилом АНЧАРОВЫМ и друживший с ним, рассказывает, «как начал писать песни и исполнять их под гитару великий Александр Аркадьевич Галич».
Он как-то столкнулся у одной дамы с Михаилом АНЧАРОВЫМ — оба они тогда были знакомы по «киношным» делам:
— В номере у дамы стояло пианино, и Галич (игравший на рояле) решил, что Мишина "песенка спета". Галич сел к пианино и спел несколько песен Вертинского и русских романсов (своих у него тогда ещё не было). Тогда, Миша сходил за гитарой. В результате АНЧАРОВ остался с дамой, а Галич ушел к себе в номер.
Затем Галич приехал домой в Москву, снял с антресолей гитару и начал писать песню. По свидетельству жены Галича (Ангелины), сказав при этом: "Если АНЧАРОВ может, я тоже это смогу". Ну а чем всё это закончилось, знают все. Должен сказать, что первая песня Галича "Леночка" ("Весенней ночью Леночка стояла на посту…") очень напоминает по своему балладному построению песни Миши АНЧАРОВ. Это дает мне право сказать, что правда во всей этой истории, рассказанной мне АНЧАРОВЫМ, несомненно, есть.
Не буду утверждать, что так оно и было на самом деле. Абсолютно точно лишь известно, что АНЧАРОВ начал исполнять свои стихи под гитару раньше, чем практически все известные барды (разве что кроме Булата Окуджавы) и они просто вынуждены были на него оглядываться, когда начинали. И привожу эту историю лишь в связи с тезисом, что ничего не бывает зря и все осуществленное, если оно того стоит, имеет продолжение.
Фантастика
В упоминавшемся специальном выпуске газеты «Менестрель» Всеволод Ревич высказал такое мнение об анчаровской «фантастике»:
— «Жилка» еще менее походила на привычные образцы, а завершение трилогии — «Поводырь крокодила» — было и вообще ни на что не похоже. Еще при первом чтении «Сода-солнца» у меня зародилось подозрение, впоследствии полностью подтвердившееся. Никакой фантастики он не читал... Свою фантастику он изобретал, так сказать, на голом месте. Просто ему казалось, что она должна быть вот такой (опять цитирую по книге Юрия Ревича и Виктора Юровского).
В последней части «Голубой жилки Афродиты» Костя Якушев (все три друга – разные ипостаси автора) рассказывает:
— Я читал тогдашние фантастические романы и, пропускай межпланетные битвы, обледенения планет и кибернетические ужасы, все эти хлесткие выводы из недостоверных данных, искал в этих монбланах выдумок те места, где автор рассказывает, как, по его мнению, выглядит хорошая жизнь.
Основная масса прогнозов по части хорошей жизни, если отбросить камуфляж и увертки, сводилась либо к безделью, либо к экзаменам. Безделье в этих случаях обеспечивалось автоматикой, а экзамены — услужливыми стихийными бедствиями, а также авариями все той же автоматики, то есть все той же тренировкой, а вернее сказать — дрессировкой личности на предмет встречи с неожиданными неприятностями, без которых авторы не представляли себе хорошей жизни. Мне казалось, что все это можно было назвать хорошей жизнью только по недоразумению.
Речь идет о романах о будущем. И замечание Якушева очень даже не тривиальное.
Судя по фантастической трилогии, АНЧАРОВ фантастику читал. Или другой вариант: читал немного, но у него была так развита интуиция, что он проницательно угадывал типовые и даже нетиповые сюжеты НФ. Ну, ведь никак не мог он ничего слышать в СССР в 1965 году про «Конец детства» Артура Кларка, где воплощена изначальная идея Соды-солнца (Гошки Панфилова), что у образа дьявола есть реальный прототип.
А вот «Уровень шума» Рэймонда Джоунса осенью 1964 года в «Науке и жизни» читать мог: там описана идея, сходная с панфиловскими «таблетками творчества».
Разве в диалоге с Будахом вышедшей в 1963 году повести Стругацких «Трудно быть богом» («Сделай так, чтобы больше всего люди любили труд и знание, чтобы труд и знание стали единственным смыслом их жизни!» Да, это мы тоже намеревались попробовать, подумал Румата. Массовая гипноиндукция, позитивная реморализация. Гипноизлучатели на трех экваториальных спутниках") не заложена вся концепция эксперимента физика Алеши Аносова из «...жилки Афродиты» о генераторе, способном глушить синусоиду бесчеловечности и ее дальнейший «марсианский» переворот на 180 градусов с ретрансляцией со спутников?
С другой стороны, тот же Аносов размышляет о том, что «исполняются наши желания, и мы опять несчастны, так как чаще всего результаты нас не удовлетворяют. И очень часто мы испытываем счастье тогда, когда мы этого вовсе не ожидаем. То есть удовлетворены какие-то наши глубинные желания, о которых мы и понятия не имели».
Разве эта идея не стала одной из главных для другого всем нам известного произведения о походе к Золотому Шару?
Дождь – Теория – Апрель
Сергей ЧУПРИНИН в справочнике «Оттепель. Действующие лица» проницательно заметил:
— Фанаты А. действуют... проводят конференции, выпускают его книги и магнитоальбомы, пишут о нем статьи и книги. Так что забытым А. не назовешь, хотя… Спроси у подавляющего большинства сегодняшних читателей: имя, конечно, знают твердо, но содержание и смысл его книг, сценариев, пьес и песен помнят уже совсем не твердо.
А ведь «АНЧАРОВ, — как сказано одним из его биографов, — был квинтэссенцией «оттепели» 1960-х, ее крайним радикально-романтическим крылом».
ЧУПРИНИН цитирует статью Юрия Ревича 2013 года «Немножко более великий» к 90-летию со дня рождения Михаила АНЧАРОВА.
Слова Юрия Ревича о радикально-романтическом крыле – на самом деле парафраз из публикаций его отца. Например, статьи «Несколько слов о песнях одного художника, который заполнял ими паузы между рисованием картин и сочинением повестей» 1997 года:
— Наивно думать, что шестидесятники представляли собой единый монолит. АНЧАРОВ находился на радикально-романтическом фланге. Может быть, в его позиции было немало прекраснодушия, но я бы не стал его за это упрекать. Если бы в жизни не было бы ожидания алых парусов, то насколько она была бы унылее. (Недаром Грин был любимым писателем Михаила).
Как сказано в «Теории невероятности», «романтика – это тоска по великому».
Михаил АНЧАРОВ в прозе 1960-х провалился между поколением воевавших и этот свой опыт трансформировавших в новую фронтовую прозу и поколением 20-летних. Будучи из первых он начал писать как вторые:
— Этой весной у меня наступила пора любви. Я совсем юный. Мне сорок лет.
В текущих обзорах о нем писали, а в итоговых, анализирующих тренды и исключения из них, – уже нет. В линию молодежной исповедальной прозы в силу возраста он не укладывался. Да и поздно присоединился. У этой волны уже были зачинатели, продиктовавшие моду и двинувшиеся дальше, – Анатолий Кузнецов, Василий Аксенов и Анатолий Гладилин.
АНЧАРОВ писал не хуже. Более того, многие ранние произведения зачинателей устарели, а его, пожалуй, нет.
В основательном постсоветском двухтомнике «Современная русская литература: 1950 – 1990-е годы» Наума Лейдермана и Марка Липовецкого Михаил АНЧАРОВ не упомянут. Нет АНЧАРОВА и в диссертации 2004 года Татьяны Садовниковой «Исповедальное начало в русской прозе 1960-х годов: на материале жанра повести», хотя автобиографичности у АНЧАРОВА достаточно.
Лев Аннинский, положительно отзывавшийся чуть ли не на каждую книгу АНЧАРОВА, в двухтомнике «Ядро ореха. Распад ядра» тоже его проигнорировал. Понятно, что в первый том, заканчивавшийся 1963-1964 годами, АНЧАРОВ и не мог попасть, но во второй АННИНСКИЙ включил более поздние статьи о тех, кто стал явлением литературы 1960 и об их последующих судьбах, а значит, посчитал, что АНЧАРОВ таким явлением не стал.
Зато Аннинский отметил АНЧАРОВА как зачинателя авторской песни в книге «Барды», где коснулся и писательской ипостаси:
— Человек воюющего поколения стечением обстоятельств сдвинут к следующему поколению: к невоюющим. К неповрежденным мечтателям. Мечту он продолжает носить в сердце, и оно обугливается. Мирная литературная судьба у АНЧАРОВА прикрыла эти горящие угли. Он стал профессиональным писателем, выпустил несколько книг прозы... Могу только сказать, что благополучие его писательской судьбы проблематично. Хотя успех был.
Успех
Юрий Ревич в статье к 90-летию, демонстрируя популярность в конце 1960-х АНЧАРОВА, высказал достаточно сомнительный комплимент:
— Школьницы моего поколения зачитывались ранней прозой АНЧАРОВА так, что сегодняшним авторам «женских романов» остается только завистливо вздыхать.
«Теория невероятности» побила по читательским откликам «Историю одной компании» Анатолия Гладилина, начавшуюся в «Юности» 1965 года почти в тех же номерах. Некоторые критики считают, что повесть Гладилина указывает на спад волны исповедальной молодежной прозы. Волны, в которую АНЧАРОВ только-только вклинился.
Владимир Березин в рецензии на книгу Юрия Ревича и Виктора Юровского отметил стиль повестей АНЧАРОВА:
— Он работает с манипулятивной сентиментальностью — а уж сентиментальности у АНЧАРОВА хоть отбавляй. Для студентов Литературного института я бы прочитал специальный курс, как нужно работать с мужской сентиментальностью. А перед нами особый род сентиментальности немолодых, но ещё сильных людей, красивого поколения с дырками на пиджаках от снятых орденов, которые лет пятнадцать было носить не принято.
«Нежность» – одно из любимых слов в книгах Михаила АНЧАРОВА.
У этой сентиментальности есть истоки. В отличие от других шестидесятников, которые прониклись литературными штудиями Хемингуэя, Ремарка и Сэлинджера, на АНЧАРОВА повлияла манера Вильяма Сарояна. В «Теории невероятности» даже есть фрагмент-трибьют ему.
Эксперимент
Я уже упоминал эксперимент физика Алеши Аносова, связанный с его идеей, что Человека отличает от животного человечность – она же этика, душевность, сострадание, милосердие, нежность, совесть, взаимопонимание. Но не все наделены ею в равной степени:
— Если можно записать энцефалограмму, то ее можно и воспроизвести. Можно построить генератор, способный передавать на расстояние прихотливую звенящую энцефалограмму человечности, и она будет накладывать свою синусоиду на весь спектр человеческих биотоков, и вызывать резонанс, и отзываться эхом в человеческой душе... Разве вся педагогика, воспитание, школа, семья с самого нашего детства не занимаются тем же самым? Только они это делают словами, звуками, красками, которые вызывают образы, а я обойдусь без промежуточного звена и, стало быть, смогу проще дойти до больших глубин и сделать рефлекс человечности устойчивым, как потребность.
Но, как подумал далее Аносов, найти идеал человечности? И решил:
— Моя задача: смонтировать генератор, способный глушить синусоиду бесчеловечности... Не нужно создавать единого эталона человечности и тем тормозить ее эволюцию. А нужно глушить бесчеловечность и тем тормозить ее эволюцию.
На первом же этапе, чтобы определить, что такое норма, Аносов привлек прилетевшего на Землю инопланетянина, который, в сущности, от человека ничем, вроде бы, не отличался – ни внешне, ни внутренне. А тот сообразил: если его желания можно транслировать с уже имеющихся спутников на все человечество, которое будет воспринимать их как свои, то грех этим не воспользоваться.
— Мещанин. Вот кого он мне напоминает. Озверелого мещанина. Резерв фашизма. Самый загадочный феномен предыдущей исторической эпохи. Последний социально исторический тип» (так думает Аносов по этому поводу).
Эксперимент провалился. Как, во всяком случае, нам, читателям, кажется. И не должен иметь продолжения.
Но в следующей повести «Поводырь крокодила», события которой проистекают по прошествии многих лет, ученые тоже проводят некий эксперимент. Очень секретный и поддерживаемый на серьезном уровне:
– Минуточку... – резко сказал ученый.
Он достал рацию, щелкнул кнопкой и сказал негромко:
– Первый говорит... Да... Это я... Заблокируйте кафе... Глухая защита. Максимальная... Снимете, когда уйду...
– Продолжайте, – сказал знаменитый. – Необходимы предосторожности...
Голос его гулко отскакивал от невидимого купола, накрывшего придорожное кафе.
Абзацем ранее рассказывается, как приборы в лаборатории ученого обнаружили, что откуда-то из эфира начали поступать остросюжетные видения, связанные с событиями вокруг Леонардо де Винчи, Шекспира, Бетховена и других гениев, а с люди, наблюдавшие эти видения, понимали, что жизнь их шла не так, и в сущности, надо начинать ее сызнова – ПО-НАСТОЯЩЕМУ.
Завязано все это с началом «цепной реакции творчества», а значит и Золотого века.
Не тот ли это самый эксперимент – и уже массовый и всеобщий, о котором говорилось в «...жилке Афродиты»? И в этот раз, похоже, удалось найти идеал в виде образов, транслируемых неназванным главным героем, в котором узнается постаревший Гошка Панфилов.
Золотой век
В посмертном «Перекрестке утопий» 1998 года Всеволод Ревич повторяет свои слова о радикально-романтическом фланге АНЧАРОВА, а далее продолжает:
— Какое-то время он был не одинок. Стругацкие в «Полдне», Аксенов в «Коллегах», даже Войнович в ранних рассказах отразили не столько ту жизнь, которая их окружала, сколько ту, которую они хотели бы видеть не в далекой дали «Туманностей», а сейчас, сегодня. У большинства оптимизм долго не продержался.
«Какое-то время» — это период, когда в публичном поле слово «коммунизм» вновь обрело романтичный ореол, когда бытие противостояло быту, а декларируемые идеалы 1920-х вновь засияли надеждой — ведь не просто же так склонялись в пыльных шлемах комиссары и дедовская сабля рубила полированную мебель.
Это было время, когда сияющие дали еще не превратились в зияющие высоты, а авторы концепции о «социализме с человеческим лицом» не ударились фейсом о танки.
И даже партия в главном программном документе указала на коммунизм как ближайшую цель. Но если коммунизм – от каждого по способностям, то эти способности должны наличествовать. Этим и озаботился Гошка Панфилов со товарищи. Каждый человек – потенциальный творец, надо лишь разбудить его, поверить в него. Как в официантку Семину. И тогда она (или он) расцветет. Точнее, нет каждого, а есть этот конкретный и неповторимый. Вроде буберовского «Я и Ты» вместо «я и оно». Конкретный человек, конкретная ящерка – эта и никакая другая.
Золотой век наступил в три ноль-ноль. Но мог тут же закончится, потому что случайно раздавили ящерку. Эту конкретную, уже знакомую ящерку. И приезжий вместе с официанткой срочно находят замену, засовывая в спичечный коробок другую: «Она жива!». Лишь бы люди не потеряли веру.
Профессор Кельнского университета Вольфганг Казак в 1976 году опубликовал «Лексикон русской литературы XX века», дополненные издания которого вышли в 1986-м и 1992-м (в России издан в 1996 году), где представил биографии более 600 русскоязычных писателей. В том числе и Михаила АНЧАРОВА:
— Его произв. присуща философская направленность и религиозная основа, а иногда близость к жанру научной фантастики... Творчество А. отмечено верой в духовные основы человеческого бытия и в истину, которую невозможно постичь только разумом... В романе «Этот синий апрель (1967) содержится идея постижения жизни как чуда, человека — как отдельной вселенной, а счастья — как трансцендентного опыта. В этом же смысле герой романа «Теория невероятности» всеми своими помыслами и делами устремлен к метафизической цели; это дает ему возможность воспринимать чудесное, постигать божественное начало, которое и представляет собой эту цель.
Михаил Леонидович очень удивился бы такой характеристике. Он был глубоко советским человеком. Но, как видите, вера в его концепции действительно играет огромную роль. Вера в Человека:
– Спросите меня – верующий ли я, – сказал он ей.
– Вы верующий? – покорно спросила она.
– Да, – ответил приезжий.
– Как странно, – сказала она. – Совсем не похоже. А во что вы веруете?
— Я верю в то, что, пока в глубине души вы знаете, то вы красавица, ничто не потеряно... Вы красавица, вы же знаете это?..
Энцефалограмма
В повести затушевано, каким образом случился Золотой век. Очень, похоже, с помощью лаборатории ученого. Никак иначе он бы не появился. Через образы гениев человечества, транслированные «неизвестным поэтом» Гошкой Панфиловым.
Спустя год в другом произведении другой человек и на иной планете разрушил центр, управляющий излучателями. Несмотря на всю будущую пользу и намерение использовать их только с самыми добрыми и необходимыми побуждениями.
цитировать
свернуть ветку
