Сначала в номере традиционно идет предисловие главного редактора с призывом писать смелее, а собственно статья Джона Браннера о ФКД чуть дальше. Пожалуй, это одна из сильнейших заметок о ФКД по уровню восторга.
 |
|
================
От редакции
Майкл Муркок. Почему вы так консервативны?
Традиционно научная фантастика всегда была в некоторых областях несколько консервативным жанром. Когда в начале пятидесятых годов впервые был опубликован роман Филипа Хосе Фармера «Влюблённые» (он же "Грех межзвездный"), его приветствовали как поразительный прорыв, поскольку он пытался реалистично показать сексуальные отношения между мужчиной с Земли и инопланетной девушкой. Довольно посредственный рассказ, он не открыл ничего нового в литературе — только в рамках условностей научно-фантастических журналов того времени — и не сделал ничего более впечатляющего для дела реализма, чем Эмиль Золя семьдесят лет назад (или Дефо двести лет назад). Другой рассказ, который гораздо позже сочли слишком сильным для американских научно-фантастических журналов, — это «Улицы Ашкелона» Гарри Гаррисона (в рус пер. более известен как "Смертные муки пришельца"), который в итоге нашел своё место в «Новых Мирах» около четырёх лет назад. «Улицы Ашкелона» — превосходный рассказ с неожиданной концовкой, который также считался прорывом, но его критика христианства была далеко не столь яростной, как нападки викторианских вольнодумцев и их литературных последователей начала XX века (действительно, можно усомниться в том, что рассказ был критикой христианства — французская католическая пресса одобрила его, когда он появился в переводе!). «Я помню, Анита» (рус. пер. нет) Лэнгдона Джонса — ещё более недавний пример рассказа, который до сих пор считается спорным прорывом в научной фантастике.
 |
|
London:  |
|
СПб.: Почему научная фантастика так долго оставалась ограниченным жанром, склонным к самоцензуре и никогда реалистично не затрагивающая важные аспекты нашей жизни? Спустя долгое время после того, как произведения Лоуренса и Джойса были приняты в литературу, редакторы научно-фантастических журналов считали, что всё (кроме намёков на секс) слишком опасно для читателей, что любая история может их оскорбить. Определенная часть рукописей не могла быть опубликована, независимо от их достоинств.
Основная часть ответа кроется в том, что большая часть известной нам сегодня научной фантастики была опубликована периодическими изданиями, изначально созданными в традиции бульварных журналов. Их небольшие коммерческие издательства не придерживались литературных стандартов и не ожидали их от своих редакторов (а те — от своих авторов, если уж на то пошло). Они привыкли находить самый низкий общий знаменатель в публикуемых произведениях, чтобы продать их как можно большему числу читателей. Поэтому насилие было приемлемо (как и в викторианскую эпоху), грубые сексуальные образы (оружие, ножи, космические корабли и т. д.) были приемлимы, эротические картинки были приемлемы (при условии, что половые органы были хорошо прикрыты и картинка фактчиески не имела отношения к повествованию), невротическая сексуальная привлекательность была приемлема (женщины в кожаной одежде, доминирующие, с кнутами или без них, появляются в некоторых из лучших образцов научной фантастики того времени), любая доля романтической или жесткой мелодрамы была приемлема, но реалистичные описания сексуальных отношений были табуированы. То же самое касалось и рассказов, которые могли оскорбить определенные слои населения другими способами (и их темы часто неосознанно были связаны с сексом, как это часто бывает с религией). Интересно также отметить, что по меньшей мере два известных американских редактора научной фантастики страдали или страдают (а) от агорофобии и (б) от навязчивого интереса к символам ограничений.
Конечно, есть и немало заслуг. Безусловно, в таких журналах, как "GALAXY" Горация Голда и "F&SF" Энтони Бучера в США, политическая и социальная сатира процветала в атмосфере, где все остальные были крайне осторожны (помните, это было во времена Маккартизма?), и в то время это была практически единственная популярная литература, которая предпочитала атаковать общепринятые стандарты, а не поддерживать их до конца (хотя мы еще не читали ни одного американского научно-фантастического рассказа, написанного явно в поддержку современного коммунизма). Во времена романов "Торговцы космосом" и "Моя цель — звёзды" научная фантастика была лучшим доступным популярным чтением, почти без сомнения. Но литературный и социальный климат изменился. Все стало лучше. Научная фантастика не одинока. Журналы научной фантастики не одиноки. Журналы вроде PRIVATE EYE и THE REALIST (с аналогичными тиражами, как у большинство научно-фантастических журналов) атакуют конкретные цели, тогда как научная фантастика могла атаковать только общие. Научная фантастика по-прежнему является идеальным средством для социальной сатиры, философских дискуссий, пророческих предупреждений и так далее, но теперь это не единственное средство. То, что мы называем мейнстримом, делает почти всё то, что делала научная фантастика десять или двадцать лет назад, — и делает это лучше, чем научная фантастика делала это тогда! В целом, современная научная фантастика, конечно, тоже делает это лучше, но она не может продолжать конкурировать, не может заявлять о себе как о полностью открытом и постоянно развивающемся средстве массовой информации, если не позволит себе охватывать все аспекты жизни, а не только некоторые из них. И ей недостаточно идти в ногу с социальным романом (заимствуя, по сути, стандарты из социального романа); она должна разработать свои собственные стандарты, свои собственные конвенции и должна брать материал из всех возможных источников. В противном случае она останется тем, чем была до недавнего времени — толстым, интеллигентным, часто саркастичным, ярко одетым евнухом литературы.
Поэтому, хотя мы и ожидаем определенного отклика на некоторые из опубликованных в этом номере рассказов, мы надеемся, что они будут приняты по достоинству, на своих собственных условиях, а не будут рассматриваться как "прорывные", "спорные" или написанные с целью сенсационности и шока. Они написаны с серьезными намерениями и затрагивают темы, которые глубоко волнуют авторов. Они пытаются справиться с задачей анализа и интерпретации различных аспектов человеческого существования и надеются, что в процессе им удастся вас развлечь.
========================
Книжный раздел
Джон Браннер. Творчество Филипа К. Дика
Самый неизменно блестящий писатель-фантаст в мире, автор более двадцати превосходных романов (в том числе один хьюгоносный) и бесчисленного множества хороших рассказов, — это человек, чьи книги среднестатистический читатель "Новых Миров", вероятно, никогда не видел, за исключением скудно импортированных американских изданий. Я слышал, что в ближайшем будущем будут приняты меры для исправления этого ужасного пренебрежения, но за последние несколько лет я, к сожалению, привык упоминать его имя в «Глобусе», где проходит ежемесячное собрание Лондонского кружка, и обнаруживать, что человек, с которым я разговаривал, читал лишь несколько его рассказов из журналов.
Итак. Давайте запишем пару неопровержимых фактов. Его зовут Филип К. Дик. Филип К. Дик блистает чаще и в большем количестве своих книг, чем любые шесть других современных писателей-фантастов вместе взятых. И на случай, если я всё ещё оставляю место для недопонимания: Филип К. Дик настолько хорош, что от одной мысли об этом у меня мурашки по коже.
Объяснить субъективное предпочтение, подобное моему, к творчеству Дика, практически невозможно; разумнее всего после того, как я выразил свою признательность, будет посоветовать вам всем купить все его опубликованные произведения и сесть за чтение. К сожалению, насколько мне известно, здесь были опубликованы только три его книги (не считая книги, получившей премию «Хьюго»), и из них я могу найти в настоящее время в печати только одну. Поэтому, пока эта ситуация не прояснится, я попытаюсь проанализировать силу таланта Дика.
Во-первых, и это самое важное, как мастер своего дела его следует сравнивать с лучшими писателями, работающими в настоящее время.
Английский язык. Под этим разделом я бы отнёс такие необходимые навыки, как структурирование сюжетов и подсюжетов, описание окружающей обстановки и создание убедительных диалогов, которые должным образом соответствуют характеру произносящего их человека. В некотором смысле можно даже сказать, что он опережает своих конкурентов в других областях, поскольку, если для того, чтобы, например, изобразить в художественной литературе современную американскую обстановку, требуется прежде всего наблюдательность, то для того, чтобы сделать то же самое в научной фантастике с той же степенью живости, требуется воображение, столь же детальное, как и обычные внешние чувства большинства людей.
И это его второй великий дар: почти галлюцинаторная острота деталей в любом нереальном мире, который он пожелает создать. Один из худших недостатков, характерных для научной фантастики в целом, — это отсутствие последовательности в схеме экстраполяций в будущее. Дик не застрахован от этого — ни один писатель не застрахован — однако упущения и несоответствия, если они встречаются в его произведениях, не бросаются в глаза во время чтения; в лучшем случае они проявляются, когда вы вспоминаете об этом позже и начинаете задавать неудобные вопросы. Однако, пока книга открыта перед вами, разум слишком захвачен, чтобы подобные помехи могли вторгнуться.
Третье замечательное качество его работы парадоксально по своей природе: он способен снова и снова возвращаться к теме, которая уже поднималась в предыдущей книге и которая, по его мнению, не была исчерпана в предыдущем изложении, и доказывать свою правоту. Он может выжать из идеи, которую уже использовал в шести книгах, больше искр, чем большинство из нас из понятия, с которым мы никогда раньше не сталкивались.
Эти темы образуют своего рода узор, который оркестрованно выстроен в его романах; я не могу сравнить это ни с чем в литературе, но считаю необходимым провести параллель с музыкальным образом: как джазмен может возвращаться к блюзу на протяжении пятидесяти лет своей карьеры и при этом иметь столько же свежего материала для работы, сколько и в начале.
Что же это за повторяющиеся темы? Их так много, что приведу лишь самые очевидные. Пустой мир; использование власти; иллюзия, подменяющая реальность; изменчивость внешних обстоятельств; влияние психоза или наркотиков; конфликт между случайностью и детерминизмом. (И разделение этих понятий в конечном итоге бесполезно!)
То, что я называю «пустым миром», — это ситуация, в которой люди, имеющие значение, сведены к горстке: приём, который он использует гораздо шире, чем большинство осмелилось бы. В ранних романах, таких как "Мир, который построил Джонс" и "Глаз в небе", он применяет его довольно традиционно: Джонс — человек, часть сознания которого существует на год вперёд, который благодаря этому таланту достиг мирового господства и организовал «людей, имеющих значение» в группу, центром которой является он сам, в то время как альтернативные миры романа "Глаз в небе" последовательно сосредоточены на воображении и предпочтениях одного человека. Точно так же в "Молоте Вулкана" администраторы Земли образуют тесный, замкнутый круг, на который случайным образом вторгаются посторонние.
В более поздних романах мир опустошается в более буквальном смысле. В романе "Сдвиг времени по-марсиански" небольшой калифорнийский городок, перенесенный в австралийскую глубинку; главный герой важен, потому что он мастер на все руки, а такие мастера встречаются редко, а действие книги в основном разворачивается вокруг председателя профсоюза сантехников, Марсианина Локала. Еще более буквально опустошена Земля в двух других романах: в "Игроках Титана" оружие, вызывающее бесплодие, опустошило планету до такой степени, что осталось место только для одного магазина редких пластинок, а в "Предпоследней правде" горстка циничных выживших после ядерной войны решила оставить большую часть своих товарищей под землей в "баках", где их кормят фальшивой пропагандой, чтобы убедить их, что боевые действия все еще продолжаются. В "Титане" рабы владеют целыми участками земной поверхности на своего рода крепостной основе, в то время как супер-рекламщики "Предпоследней правды" вынуждены осваивать собственные владения с помощью роботов, захватывая как можно больше радиоактивных земель, чтобы противостоять своим соперникам.
Использование власти демонстрирует схожую тенденцию на протяжении всей серии романов Дика. Основная идея, по-видимому, заключается в умении воспользоваться своим шансом благодаря решимости и бдительности, а не, например, как у Хайнлайна, в том, что традиционные политические и комитетские методы не способны к совершенствованию. Помимо этого, в романе "Мир, который построил Джонс" Дик лишь в одном из своих произведений, "Солнечная лотерея", рассматривает тему тотальной мировой власти. В основе романа лежит стратегия "минимакс", разработанная в теории игр как оптимальный курс для среднего игрока. Здесь он описывает мир, организованный на основе одной из его любимых идей – работы случая, но систематизированный полуфеодальным методом распределения "карт власти" – то есть лотерейных билетов во всемирном розыгрыше диктаторских постов – между лидерами групп, называемых "Хиллс" (по-моему, это от муравейников), которые тем самым увеличивают свои шансы на достижение высшего поста.
Позже осуществление власти становится все более отстраненным, достигая кульминации в преднамеренной лжи, с помощью которой владыки Земли в "Предпоследней правде" защищают себя от мести заблудших миллионов, прячущихся под землей.
Иллюзии, подменяющие реальность, встречаются практически в каждой книге Дика. Надо сказать, он одержим идеей, что человеком могут манипулировать невидимые силы, и, следовательно, использует ультрагуманоидных роботов как в буквальном, так и в символическом смысле. В романе "Солнечная лотерея" часть работы главного героя заключается в управлении роботом, направляющимся на покушение на нынешнего мирового диктатора; в «Кланах Альфанской Луны» (не обычных кланах, а потомках изолированного сообщества безумцев, чье поведение демонстрирует социализированное расширение классических степеней психического расстройства!) экспедиция к звездам тайно контролируется дистанционно управляемыми гуманоидами, а в "Симулякрах" почти ничто не является тем, чем кажется. Бредовые идеи, от которых страдает психокинетический музыкант Ричард Конгросян, являются одними из лучших примеров психических заболеваний, которые я знаю в художественной литературе.
Но "Распалась связь времён" — это роман, наиболее явно связанный с галлюцинациями; его главный герой, Рэйгл Гамм, удалился в воображаемое прошлое (наше настоящее), и действие вращается вокруг постепенного рассеивания подсказок и символов, с помощью которых его побуждали поддерживать фугу.
Изменчивость внешнего мира — готовность людей принимать не гипотетическую «реальность» всерьез.
Кантианский смысл "вещи как таковой, но конструкция, разработанная под влиянием предрассудков на причудливую химическую смесь, которую мы храним внутри своего черепа", — пожалуй, самый личный элемент в произведениях Дика. Рэйгл Гамм, уединяясь в несуществующем личном мире, одновременно сохраняет рассудок; сосуды в «Предпоследней истине» скорее примут пропаганду с поверхности, несмотря на вопиющие ошибки в исторических фактах, чем потрудятся сами посмотреть, каков на самом деле внешний мир; обожающая телеаудитория в "Симулякрах" почти боготворит Первую леди — своего рода Джеки Кеннеди в высшей степени — и игнорирует абсурдность её вечной молодости ради надежды на то, что однажды их пригласят в Белый дом, пусть даже только для того, чтобы исполнить аранжировки классической музыки для дуэта трубачей.
В сочетании с этой идеей податливых внешних факторов, резко контрастируя с ней, существует и её противоположность. В то время как развязка "Игроков Титана", в которой команда с Земли вынуждена играть в титаническую игру против существ, способных использовать практически все псионические способности, включая вневременное восприятие, основана на способности наркотиков вмешиваться в псионические таланты, тем самым возвращая игру в область случайности, Джонс в созданном им мире сходит с ума, когда через двенадцать месяцев оказывается неспособным избежать неизбежности собственной смерти.
Это тревожное, нерешительное колебание между принятием реальности как неизменной и убеждением, что она является иллюзией, порожденной субъективными предположениями, находит явное выражение в некоторых из последних романов. Я уже описывал "Солнечную лотерею" — раннюю попытку затронуть эту тему, но супер-монополия, в которой игроки борются за право собственности на города и фактическое феодальное правление над ними в романе "Игроки с Титана", доводит её, вероятно, до предела в классическом контексте игр с победителями и проигравшими. Однако, как вы можете догадаться, Дик на этом не останавливается! Он развивает эту тему ещё дальше, в двух гораздо более тонких направлениях.
В одном из своих ранних романов, "Человек, который умел шутить", он впервые затронул один из связанных вопросов, вытекающих из двух вышеупомянутых ключевых концепций: изменчивости реальности и действия случая. По сути, он отмечал тот факт, что для большинства людей наше представление о внешнем мире не является частным — оно обусловлено, возможно, даже навязано соответствием предрассудкам наших соседей. В современном мире это, как правило, заметно главным образом на поверхностном уровне: если человек живет, например, в процветающем районе, он, как правило, будет перенимать политические взгляды тех, кто живет поблизости. Одним мастерским ударом Дик вывел это на новый уровень. Приняв всемирную идеологию, которая исключала широкий выбор, доступный нам в более либеральном обществе, он перенес это навязанное группой представление о реальности из субъективного в физическое. (Кстати, более глубокое рассмотрение той же идеи встречается в "Симулякрах" с их тестами "релпол".)
Практически перпендикулярно этой ситуации, в которой главный герой может выразить свое личное видение природы мира и места человека в нем лишь посредством так называемого богохульства против почитаемого основателя общепринятой идеологии (в забавном эпизоде, где он приписывает ему каннибализм в телепрограмме), находится ситуация, в которой принимается как данность, что сам мир, наши жизни и, по сути, Вселенная являются проявлениями случайным образом колеблющегося, пластичного субстрата, на который мы, люди, своими решениями и восприятиями навязываем форму, имеющую смысл прежде всего для нас самих.
Сейчас я говорю о книге, которая принесла Дику премию Хьюго: "Человек в высоком замке". Это, бесспорно, его лучший роман на сегодняшний день, хотя совсем недавно вышедший "Доктор Бладмани, или Как мы стали жить после бомбы" также в полной мере демонстрирует его талант. Тем не менее, я бы отдал предпочтение "Человеку в высоком замке" по двум причинам.
Во-первых, за тщательность, с которой он проработал декоративные детали своей остроумной базовой структуры — Соединенные Штаты (побежденные во Второй мировой войне) были разделены на три части: Атлантическое и Тихоокеанское побережья соответственно оккупированы немцами и японцами, а остаточное государство образует буферную зону между двумя сферами влияния.
Во-вторых, за абсолютную оригинальность лежащей в основе идеи, которая не является довольно распространенным приемом "нацисты выиграли Вторую мировую войну", как в книге Джайлса Купера "Другой Человек" (рус. пер. нет) или "Две судьбы" Сирила Корнблата, хотя последняя аргументация была весьма убедительной. Вероятно, только Дик осмелился бы взяться за это, и уж точно только Дик смог бы справиться с этим с таким великолепным апломбом.
 |
|
 |
|
Минск: Вероятно, вам незнакома "Книга перемен" (И Цзин), если только вы не читали "Человека в высоком замке", или (б) "Игру в бисер" Германа Гессе, или (в) не являетесь исследователем востоковедения или оккультизма. И это очень жаль. Это одно из величайших творений человеческого воображения: классический китайский оракул, к которому обращаются, используя сложную систему рисования длинных и коротких палочек, или — проще — подбрасывая три монеты. Запрос к нему приводит к шестистрочному стихотворению, одна или несколько строк которого могут быть "движущимися строками"; интерпретация этого стихотворения в соответствии с классическим комментарием дает предсказание.
Под влиянием японцев жители оккупированной Диком Америки стали обращаться к этому оракулу. Действие "Высокого замка" разворачивается вокруг поисков автором книги, действие которой происходит в мире, где союзники не потерпели поражения (то есть в мире, соответствующем нашему), и, когда автор найден, он заявляет, что не писал книгу сам — он полностью спланировал её, обратившись к И Цзин. Другими словами, сама Книга Перемен хотела сообщить миру, что это горькое поражение не было реальностью — что где-то существует более истинный мир, в котором всё обернулось к лучшему.
"Человек в высоком замке" представляет собой кульминацию множества взаимосвязанных тем во всём творчестве Дика, поэтому здесь я могу указать лишь на один особенно важный фактор, который, опять же, парадоксален: он изображает своих персонажей как продукт не просто человеческого воображения, но и системы неосязаемых сил, для которых И Цзин образует связь, аналогичную полюсу магнита, однако редко в каком-либо художественном произведении, и почти никогда в научной фантастике, вы встретите персонажей, которые были бы прочувствованы глубже и изображены более эффективно.
У меня нет места, чтобы перепечатать примеры техники Дика: то, как он представляет второстепенных персонажей, заставляя их буквально оживать на страницах; то, как он создает навязчивый, почти параноидальный ужас, когда того требует действие; то, как он запутывает сюжетные линии с помощью устройств для путешествий во времени, а затем скрупулезно распутывает каждую нить; то, как он вонзает острые копья юмора в наше самодовольное эго, чтобы подчеркнуть актуальность своих фантазий для нашего современного существования. Я могу лишь сказать, настоятельно и часто: если вы хотите увидеть, как мастер научной фантастики вносит изменения, о которых мы и мечтать не могли, в самые фундаментальные темы и символы жанра, идите и прочтите любую книгу Филипа К. Дика. А еще лучше — прочтите все его книги.
