Фотоманьяки

Та встреча была особенной. Последние дни апреля. Солнце такое шкодливое, девчачье — оно будто смеялось, напрыгивая на тебя из-за угла, и тут же обнимало.

Я плохо помню детали, а вот ощущение от встречи очень ясное. Сейчас эта статья кажется мне невыносимо "не той". За многое стыдно и неловко. Лучше надо было. Не так. Как? Не знаю. Такой Герой меня встретил. Так говорил...и нескольких часов не хватило, конечно. Пришлось бежать на дурацкое мероприятие. А надо было слушать и слушать. Герой ушёл, уже не повторить разговора. Ничего не исправить. Добрая память Марату Семеновичу Гольцеву.

КОМУ СКАЗАТЬ СПАСИБО, ЧТО ЖИВОЙ?

За окном по-весеннему поют птицы. Сидим на кухне.

— А ещё что? – время от времени, будто себя самого спрашивает Марат Семенович Гольцев. После чего рассказывает такое, чему не хочется верить. Знаешь, что было, а допускать, что так люди страдали, сил не находишь.

Наш герой прошёл всю войну. Пробивал "Дорогу жизни" в блокадный Ленинград, форсировал Днепр, участвовал в боях под Курской дугой. Оборонял Сталинград. Освобождал Украину, Румынию, Венгрию, Австрию.

Мимо смерти, ради жизни

— О чём говорить будем? – спросил Марат Семенович чуть ли не на пороге.

— Про войну? Что про неё скажешь? Ну, страшно там. А ещё что?

И вот откуда-то издалека приходят слова. Они уносят это счастливое и мирное утро. Туда, где холодно и безнадежно. Там по занесенному снегом полю движется человек. Еле переставляя ноги, шатаясь в разные стороны. Куда он идет под обстрелом немецких минометчиков?..

— Это было зимой 1942-го. Нас перебрасывали с Северо-западного на Волховский фронт. Прямой дорогой нельзя идти было, и мы окружными путями, по глухим местам, где и люди не живут, шли к цели. Снег тогда, не прерываясь, сыпал с неба: сухой, колючий.

Кухню нашу разбомбило. Питались сухарями. По паре в день. Так идешь через силу, где настигает тебя команда: "5 минут покурить", там и падаешь сразу. И на это время тебя просто нет. На Земле этой нет.

В таком состоянии дошли до какого-то села и почти сразу ввязались в бой. Немцы буквально расстреливали нас. Смотрю, слева от меня пулемет замолчал – солдату, который был за ним, прямо в спину мина попала. И практически тут же у пулеметчика, в чьем расчете я числился, заклинило затвор. Тот снял перчатки, чтобы наладить его — а мороз такой, что пальцы к железу прилипают – ничего не получилось. Тогда взводный и говорит мне:

— Сбегай к тому пулемету. Если исправен у него затвор, то тащи его сюда.

Какой там "сбегай". Я уже и ходить-то не мог от усталости. Да ещё и снега по пояс. Молча встал в полный рост и побрёл. Кругом белым-бело, а я бреду в серой шинели. Заплясали вокруг меня мины. Маленькие, как гранатки. Мне кричат свои: "ложись", а я бреду себе и бреду. Одна мысль в голове тупо бьется: скорей бы конец".

Но тут немцы, как по команде, стрелять прекратили. Медленно добрался до пулемета, вытащил затвор и так же вернулся обратно. Что заставило тогда немецкого командира отдать приказ о прекращении стрельбы? Не знаю…

Тикают часы в комнате. На руке у Марата Семеновича, на стене. Вот и в груди что-то бьется. Тяжело ёкает. Между тем, разговор тянется дальше. Вдоль всей войны растягивается.

— Такая это всё давность… Не помню многого… Даже друзей не помню всех, — жалуется герой. Вот сидит он напротив меня в майке, такой какой есть. Ордена? Они где-то в шкафу или в столе. Что значат эти значки по сравнению с благодарностью одного лишь Ивана Ивановича?

— Тогда в Венгрии, на реке Тиса, я пять человек спас, — рассказывает Марат Семенович.

Переправившись, отдыхал с однополчанами на берегу, как услышал крики. Просили о помощи "ездовые" – солдаты, перевозившие на лошадях минометы. Оказалось, что паром перевернулся, и они стали тонуть. История та долгая. Завершается тем, что спасает их Гольцев. Последним, как раз, Ивана Ивановича Деревянщенко.

Не знайте, но помните.

29 июня 1941-го ушёл на фронт Марат Семенович. Демобилизовался лишь в 1947-м. Вся его послевоенная жизнь прошла в Оренбурге. Здесь он женился. И первый свой дом построил. И отцом стал. На пенсию ушёл уже с газоперерабатывающего завода, отработав на нем семь лет слесарем. До этого, где только не трудился.

Сейчас уже правнуки подрастают. Слава Богу, в мирное время живут и не знают, что значит, чуть ли не каждую ночь идти в наступление (в начале войны наступали только в темное время суток, чтобы немца врасплох застать). Не представляют, как управляться с минометом и переносить его с места на место, когда весит он 180 килограммов. И не думают о смерти…Правда, Марат Семенович о ней тоже не думал. По иной только причине.

— То на Днепре было. Наши минометы вдоль берега стояли. Почти всех телефонистов перебили у нас. И вот затишье – временно не стреляем – меня отправляют связным к начальнику артиллерии полка. А я уже тогда наводчиком первого миномета был. Оставил я свой миномет двум новеньким, прибывшим к нам из госпиталя. На другой день возвращаюсь на батарею завтракать. Батюшки…Вместо ствола моего миномета лишь обрубок торчит. А неподалеку, на глинистом обрыве – куски мяса. Словно приклеенные. Это двух новеньких в клочья разорвало. А третьего из расчета изрешетило осколками.

А через два дня я о том уже и не помнил. Управлялся с другим минометом. Думать обо всем этом ни сил, ни времени не было.

Утренний свет потихоньку начинает "взрослеть". Падает на кухонный стол. В сжатых руках ветерана ключи. Он то постукивает ими, то, забывая о них, оставляет в стороне.

— А в чем смысл жизни?..

Услышав вопрос, фронтовик чуть ли не морщится:

— Да это пустой вопрос! Откуда я знаю. Разве сам себя сделал? А букашки зачем живут? Не скажу — не знаю! Этот вопрос нам никогда не решить и думать о том не нужно.

А в ответ — тишина

Наш герой никогда в Бога не верил. Но что-то хранило его. Берегло, может, для последующей мирной жизни. Взгляд у него светлый, доверчивый.

Кто выносит оценку человеческим судьбам? Кто каждому выделяет по ноше?.. И разделяет счастье по крохам между людьми?

Ещё зимой 41-го Гольцев чуть не отморозил ноги. Сапоги у него оказались легкими, на "одну портянку".

— Да сними ты валенки с убитого!- говорил старшина. – А я не мог. Мальчишкой ещё совсем был. Немыслимым казалось, — рассказывает Марат Семенович.

Прерывается на секунду – затихают все звуки на кухне — прежде чем выговаривает он уже знакомое и такое привычное:

— А ещё что?..

— Тогда числился в пулеметной роте. В начале войны мы, пехота, ничего не знали. Где идем – неизвестно! Придешь в какое-то село, на месте которого после немцев лишь трубы сожженные торчат. Как тут поймешь, где находишься?

Однажды зашли в совершенно пустую деревню. Ни людей, ни собак, ни кошек… Словно вымерли все. Остановились там на постой.

Взводом заняли одну избу. В передней комнате все расселись набивать пулеметные ленты патронами, а меня, как младшего, снарядили еду готовить. Отварил я чугунок картошки в мундире, залез на печку в задней комнате. Сижу себе там да картошку чищу. За дверью ребята балагурят. Светает. Слышу вдруг, как самолет пролетает. И словно бы в другом конце деревни начинает бомбочки сбрасывать. Всё ближе и ближе. Через некоторое время, будто бы рядышком совсем пролетел. Ухнул взрыв: дверь в комнату распахнулась изо всех сил и снова захлопнулась. Изба зашаталась, и мне на очищенную картошку с потолка копоть посыпалась. Вся работа насмарку! Выругался я с досады. Принялся очищать еду от грязи, как вдруг понял, что слишком тихо стало: ни звука не слышно. И вот слезаю я с печки, подхожу к дверям, а там…улица и воронка. А комнаты нет и взвода тоже нет…

А ещё что?..

И вот уже давно не слышна канонада. Прожито 8 мая 1945 года, встреченное в австрийском городе Грац. Хранятся дома у Марата Семеновича ордена и боевые медали. Что они и, по сравнению, с памятью? Израненной, как осколками этими, ставшими уже почти, что родными «а ещё что?».

И так хочется, чтобы этого никогда не было больше. Чтобы не было войн, которые разлучают семьи, выпускают на волю смерть. Это же в наших силах?..

— Б…., представляешь, как я живу?-

Стоит, прислонившись к стене магазина. Курит. Ей слегка за пятьдесят. Неопрятная в

своей полноте, раздраженная. Собеседница поддакивает. Рабочий день заканчивается,

приближая, по всей видимости, нечто мучительное.

— А он, б…., — слышу уже вдогонку, не успевая схватить на лету всей фразы. Да и к

лучшему. Этот секундный разговор не слышать бы вовсе. Вечер, пронизанный теплым

дыханием солнца, янтарен. Птицы в полёте делают небо круглым, как дно стакана, в

котором плещется море. Мучительно красивы их выкрики. То и дело поднимаешь голову

и кружишься вместе с этими живыми черными точками. Становишься восклицательным

знаком в закодированном послании, адресованном вечности. А ведь только вчера

непонятная грусть выливалась из тебя через край. И жалобы на «такую-растакую жисть»

рвались изнутри. Но сегодня всё по-другому, и день догорает не зря. А завтра?.. Через

неделю? Опять жалобы на судьбу и несправедливость? Кто-то снова будет виноват в том,

что ты то и дело или слепнешь или глохнешь. Из души на близких опять выльется твоя

глупость – все недоразвившиеся и потому убогие мысли и чувства. Захочется заорать:

«Вытащите меня отсюда! Из этой тесной клетушки – моей головы. Из этого проклятого

мира, где матери и дети скверно ругаются; старики нищенствуют, а мальчики, которые

«пошли поиграть» в чужую песочницу, внезапно уходят навсегда.

Живешь, пролистываешь, не читая месяц за месяцем. Это «всё плохо» прекращает твой

собственный рост. Вроде и участвуешь в представлении, но пьеса написана кем-то чужим,

и ты в ней статист. Молчаливый жалобщик с геморроем и постоянной изжогой. А там

недалеко и до «б…., представляешь, как я живу?»

Но ведь эта «отвратительная» жизнь одна! А бессилие возникает от бездействия. Перед

вами фотография двух взрослых котов, которых хозяева принесли в клинику на

усыпление. Можно было заплакать от безнадежности и повздыхать. Но волонтёры,

подключив других неравнодушных людей, нашли хвостатым новых хозяев. Только

вызволили из этой клетки не только кошек. Ещё и сами стали свободнее. Вот и

получается, что вытащить себя из болота за собственные волосы не только можно, но и

нужно. Причём чем чаще, тем лучше. Философ Мераб Мамардашвили говорил, что

человек – это постоянное усилие быть человеком. Не жалобщиком, а человеком. И как

жаль, что так часто нам не хватает на это сил.

Сейчас, когда совсем рано укрывается город темной и теплой шалью неба. Когда фонари и светофоры разгоняют вечерние тени, кажется, что само волшебство бродит по улицам. И Новый Год, как никогда, близок. Предчувствие чего-то таинственного, музыкально чарующего насыщает воздух, и ты дрожишь не только от того, что озябла, а автобус долго не идёт, но и от ожидания скорой развязки. Будто сказочник шепчет над игрушечным городом самую интересную и неожиданную историю. И все мы – горожане – сказочные персонажи, и каждого ждёт своё законное дивное чудо.

Временем всё определено. Скоро родится Спаситель. Грань между прошлым и будущим на какой-то момент сотрется, и настоящее подарит понимание сущего. На один миг все станут чище, добрее, младше. Только одно мгновение, и… всё вновь вернется на круги своя. Плотным слоем нас припорошит будничность. Заботы, заботы, заботы… И понесется год, как с горки колесо. И за этой немыслимой скоростью мы не услышим тихого говора сказочника. Свято уверенные в своей настоящести, правильности…совсем запутаемся в тех веревочках, что держит в руках тот, кто ведает всеми историями. Уставшие, довольные, взрослые дети, которые часто лишь в конце ноября чувствуют, что они не властны над собой. Что чудо все-таки есть, и оно ходит вокруг и ждёт своих зрителей и героев.

Отражения. Они бьются в твоих зрачках. Торопятся попасть в душу. Так, будто хотят навек поселиться в ней.

Бабушка на сельском рынке говорила о счастье. Что радостно у нее жизнь сложилась, хоть и ни одного дня для себя не прожила.

Дед на празднике- один из собравшихся. Молча смотрел на гуляющих. Отдыхал за все годы тяжелой и черной работы. Чем зарабатывал он на хлеб? Добрый ли человек? Кажется, да.

Девочка в художественной школе. Взгляд, как у танцующей птицы — небесный. Чем занимается она сейчас? Рисует ли? Интересно...

Другая девочка бежит за дождем, и я любуюсь ее юностью. Она тоже умела летать. Не разучилась ли? Хочется, верить...

Черно-белые дни — мои рабочие будни. Скучаю по вам, отогреваясь, "жирея" сердцем рядом с подрастающей дочерью.

Coinmarketcap Telegram Bot

Coinmarketcap Telegram Bot

Coinmarketcap Telegram Bot

Coinmarketcap Telegram Bot

Coinmarketcap Telegram Bot

С тех, как родилась дочь, мир сдвинулся с места и уже никогда не станет таким, как прежде. Изменилось всё. Даже люди вокруг. Вернее, отношение у ним. Самый распоследний злодей на свете был когда-то маленьким мальчиком… Он так же звал маму и доверчиво принимал ласку взрослых. Думая об этом, я невольно возвращаюсь в тот день, когда побывала в самой большой в ПФО исправительной колонии строгого режима.

Я снова в церкви. Под расписным куполом застыли осужденные. Пять-шесть человек, чьи руки заломлены за спины. Один из них читает вслух Евангелие от Матфея. Хоть век гляди, не поймешь, молятся они или нет. Спины угрюмые, молчаливые. Лицом ко мне лишь чтец. Мы будем с ним говорить. Это убийца, впрочем здесь все почти Каины. Подробностей он не рассказывает, а я и не спрашиваю. Говорит очень бойко. Что служит теперь Господу, что "в существе своем изменился и теперь ему стыдно думать о том, что раньше казалось приятным". На меня, а выгляжу я совсем девочкой, одетой в нелепую для этого места оранжевую куртку, выливается целый набор штампов. Он хочет семью, хочет работать, жить честно. И мне бы радостно было поверить, но очень уж страшно представить себя наедине с ним.

Следующему собеседнику около шестидесяти.

-Убил. По неосторожности, — роняет слова неохотно. Если бы не приказ, ничего бы от него не услышала. И сейчас вынужденный отвечать, он прячет взгляд, смотрит куда-то вниз. Душа глубоко спрятана. За пластами страха, унижения, грубости ее не увидеть. Здесь в нее можно лишь верить.

584 человека убили постояльцы колонии. Только на тот момент. Отчетливее всего помню выстроившихся у жилого блока душегубов -обитателей участка особого режима. Среди них 27 педофилов, остальные почти все убийцы.

Да как же так, Господи? Разве они могли быть детьми? Как в книге "А был ли мальчик?". Был… и если исчез он, сгинул до срока, то виновата мать. Недолюбила, недосмотрела, недодала. И какая же это немыслимая ответственность на женщине… Самое непостижимое на свете – материнское бытие. Неосознанное, ежедневное самопожертвование, из которого вырастает новый мир. Нет ничего сладостнее, как нянчить свое дитя. Нет ничего труднее. Вливаться в него сначала и бережно отступать потом, отпуская в свободное плавание. А без этого, без тихого и незаметного материнского подвига Земля становится колонией брошенных детей. Если их не любили, то и они, вероятнее всего, не научатся этому. И проступки и преступления будут только расти, и не спастись человечеству острым умом и знаниями. В открытой наугад тумбочке в особом блоке рядом с недопитым чаем лежал томик Булгакова. Ценитель хорошей прозы убил и, судя по всему, не единожды. Спасет мир все-таки не красота, ибо она может быть мертвой. Спасет мир только материнская любовь, а ее отсутствие его разрушит.

Когда уже выходили из колонии, заметили чуть впереди силуэт уходящего человека. Оказалось, только что выпустили на волю заключенного. Его никто не встречал. Старый, уставший. Он вышел из колонии и побрел к остановке. Весь сгорбившийся и сжавшийся под так и не ставшей второй кожей — тюремной одеждой.

Тоже чей-то сынок. Чье-то дитятко, никому теперь не нужное. Потертое и переломанное... Жива ли еще его мать?.. Это ведь ей отвечать за него перед Господом.