Et Epucaü créa la vie… (Faribole en Almery)
Флоренс Л. Кальво, хорошо знакомой с белками Альмери — существами, которых трудно приручить, но некоторые из них, если вам повезёт, могут осчастливить искателя приключений…
Чахоточное, агонизирующее солнце в очередной раз с беззвучным хрипом извергает свою анемичную кровь на всё более тусклые тени Альмери. Этим утром Эпукаю навсегда покидает обитель своего господина-мага, который был убит.
Эпукаю нет нужды пить тот чёрный напиток, столь любимый его наставником по утрам, чтобы прочистить воспалённое горем горло от горечи. Безжалостный мир магии окончательно опротивел юному ученику-идеалисту. Быть может, завтра этот мир перестанет существовать. Солнце погаснет, и всё исчезнет…
И вместо того чтобы искать высшее заклинание, которое позволило бы пережить жестокую гибель светила, вместо того чтобы защищать и поддерживать жизнь, чародеи, тауматурги, колдуны, некроманты, маги и шарлатаны ведут нелепую войну за монополию на несколько жалких формул.
Мастер Виажоль пал жертвой злодейства одного из своих коллег, любителя жестоко посмеяться. Этот грубиян от чёрной магии делал вид, что хочет сотрудничать с Виажолем, который был больше склонен к эротическим чарам, чем к некромантическим заклятьям. Чтобы доказать свои добрые намерения, проситель предложил Виажолю кисет табака. Найденная в глубинах затерянного города в удушливой пустыне Мнюп, эта смесь, среди прочих выдающихся достоинств, якобы обладала способностью удесятерять дар ясновидения и обеспечивать быструю телепортацию на другие планы бытия.
Какая удачная шутка…
Эффект был ошеломляющим. Приготовив отвар из длиннолистых ирисов с болот Гродза, весельчак Виажоль удобно расположился в своей гостиной, дабы насладиться этим фантастическим снадобьем. С блаженной улыбкой он раскурил трубку…
Его вопли вырвали Эпукаю из гримуарной. Он нашёл своего славного хозяина в состоянии полной апоплексии. Токсичное облако вырывалось из чашечки его трубки, из искажённого рта, из раздутых ноздрей и даже из ушей. В этом густом дыму сотни пар маленьких злобных красных глаз кружились вокруг багрового лица задыхающегося мага. Злобные крохотули издавали едва слышные хриплые писки, которые скрежетали, как тысячи когтей по известняку, поднимая дыбом всю шерсть в доме, от кошачьей до стыдливого пушка на лобке Эпукаю.
Однако порочный даритель не был окончательным подлецом. Перед смертью, со слизистыми оболочками, заживо съеденными этими сернистыми горловыми вшами Стай’Ша, Виажоль узрел ужасное видение маленького, неизвестного племени каннибалов, выживающих в вулканических теснинах. Затем он был мгновенно выброшен на иной план бытия — последний. С которого, в конечном счёте, возвращаются крайне редко.
Эпукаю тем более охвачен отвращением, что знает: смерть его славного Виажоля вызвана исключительно нелепым досадованием. Его хозяин значительно опередил своего убийцу на последнем Большом конкурсе смешных и не жестоких заклинаний, организованном ради развлечения соблазнительной Люсиас Н’Бом — развратной, но добродушной волшебницей, зачинщицей и призом этого состязания. Проигравший не смог смириться с тем, что пухлая рука Виажоля, а не его собственная, болезненная, торжествующе легла на округлую, подрагивающую попку Люсиас, чья репутация в области эфирных шалостей заставляла краснеть даже самых легкомысленных нимф из «Книги Удовольствий».
Это последнее унижение в ряду нелепого поведения персон, которые должны были быть мудрейшими в Альмери, вызвало окончательное отвращение Эпукаю. Он понимает, что маги никогда не объединят свою мощь, чтобы спасти Альмери. Они предпочитают сдохнуть со своими ничтожными силами. Этот отчаянный вывод укрепляет крупицу романтизма, которая жила в ещё невинной душе юноши, вставшего на путь колдовства. Он решает потратить последние мгновения в свете дрожащего солнца на то, чтобы выполнить задачу, которую поставил перед собой: создать жизнь!
Амбиция может показаться столь же претенциозной, сколь и тщетной…
Но Эпукаю не первый день знаком с философским камнем. Как позволяют предположить его прыщи и нос, вечно забитый учёными пылинками, Эпукаю изучил множество гримуаров и палимпсестов. Он расшифровывал галиматью и амфигории* до тех пор, пока не поверил, что извлёк глубочайшую суть из рукописи Рабемалина Мага и даже…
* Фрагменты бессмысленного или абсурдного текста в стихах или, реже, в прозе.
…из витиеватосубстанциальных «Изречений» Шута Тальбета Рыжего.
В ортодоксальной среде магических искусств имя Тальбета произносили шёпотом, почтая оного как самого порочного танатоманта из всех, что когда-либо знала Альмери. Шут Тальбет Рыжий был знаменит тем, что добивался расположения мертвецов и их секретов, развлекая их тысячами сардонических шуток, жертвами коих были невинные живые люди и, ещё чаще, его злополучные помощники с того света, которых некромант в конце концов неизменно жестоко обманывал. Наглые святотатцы утверждали, что этого злобного тауматургического клоуна никогда не существовало, а его «Изречения» — всего лишь шутливая подборка рецептов, которые невозможно было реализовать, придуманная конклавом ироничных рационалистов, дабы потешить публику за счёт магов, жаждущих формул, способных оживить солнце.
Виажоль, чьи фразы превращались в золотые слова для Эпукаю, имел на этот счёт, как и во всём остальном, весьма категоричное мнение, несомненно, обязанное его оптимистичной и гедонистической натуре — редким качествам, кои под гнётом арканов превращаются в серьёзные недостатки. Он уверял Эпукаю, что Шут Тальбет, вероятно, существовал, или почти существовал. И что в любом случае важнее всего подлинность, невыразимость и эффективность традиций, изложенных в его «Изречениях», если только они окажутся действенными…
Укреплённый убеждениями своего убитого учителя, Эпукаю решает направить все свои творческие поиски на клочок проклятой историографии, кратко изложенной в «Изречениях»:
В чащах леса Да, в глубочайшей тьме сокровенных теней, обосновалась община братьев-заклинателей. Оные рьяно провозгласили, что заняты практическими исследованиями всех видов анальных магических искусств, а такоже их инверсий. И посему испытывали великую нужду в тишине и уединении.
Увы, за бритыми черепами и постными лицами скрывались тягчайшие нечестивости. По признанию сбежавшего, подвергавшегося насилию послушника, мудрецы оказались содомитами. Будучи решительно атакованным силами принца-мага Кандайва из Кайина, чей племянник оказался одной из жертв, монастырь явил множество мерзостей. Ревнители сих извращённых обрядов пользовались своим престижем, дабы расширять круг своих связей, и полагали себя безнаказанными. Они были застигнуты врасплох в самых недвусмысленных позах с малолетними заложниками, жертвами, рассечёнными и простёганными, как полотно. Незамедлительно они были повешены за шеи на ближайших деревьях, а их непристойное убежище снесено.
Фервенты, страстные аниматоры гомункулов, уверяют, что из их жгучего семени, стекающего по волосатым ногам, под виселицами родились мандрагоры, корни коих наполняло дыхание жизни.
Согласно рекомендациям чернильного Атгаи, желающий оживить корень-человечка должен с великим тщанием позаботиться о том, дабы вырван он был из земли в час лунного зенита рукою девицы, должным образом пребывающей во цвете непорочности…
Оный рецепт никоим образом не подходит для семени извращенцев!
Подобно своим породителям, чьё семя было расточено в небытие, корни сии обладают некоторыми особенностями. Ради таких прелестниц глуповатый юнец извлечёт их под чёрной луной…
Тальбет, тем не менее, заключает, что для оживления мандрагор столь специфического происхождения формулы анимации остаются такими же, как обычно. Хотя и здесь Тальбет уточняет, что гомункулы, взращённые из этих необычных корней, окажутся исключительно мужского пола. Сборник, однако, не высказывает никакой уверенности относительно их либидозных вкусов, напоминая Эпукаю о глупой присказке искателей молодости: «Золотое яблоко, если я тебя поймаю, я тебя укушу; гомункул, если я тебя поймаю…»
Но, поскольку в магической практике всё оказывается куда менее простым, чем в детских считалочках, острые записи Шута Тальбета Рыжего гласят, что корни находятся во власти проклятия, не уточняя, впрочем, сути этого бедствия…
Сгорая от желания создать жизнь, прежде чем исчезнуть в фатальном чихе какохимического светила, Эпукаю решает немедленно отправиться на проклятое место, столь благоприятное для осуществления его стремлений. Он знает, что ему понадобится вся алхимическая лаборатория мастера, а также множество ингредиентов и гримуаров. Поэтому Эпукаю не обременяет себя багажом, повозками и прочим диковинным скарбом. Поскольку он никогда не передвигается, не обременив себя пергаментами, перьями, чернильницами и томами, юный маг сумел научился лишь одному заклинанию, весьма требовательному к жизненному флюиду, но невероятно практичному для книжного малодушного исследователя: заклинанию Рака-Отшельника С Расширяющейся Раковиной. Благодаря этому призыву Эпукаю превращает обитель своего мастера, от крыши до фундамента, в подобие лёгкого ранца и отправляется в путь, с домом на спине, как улитка…
Преимущество этого заклинания в том, что оно не мешает другим заклинаниям, коими пропитана усадьба, в частности — кругам защиты, начертанным Виажолем, призванным снизить риск мистических нападений на сомнительных территориях мандрагор.
С тех пор как Эпукаю обосновался на руинах обители, (злой) рок преследует его!
А ведь всё начиналось так хорошо в этом мрачном лесу. Всё ещё чётко определяемое место, где стояла нечестивая постройка, предложило удобное гнездо для дома Виажоля. Лёгкое размытое колебание опасно волновало всё почтенное строение — несомненно, интерференция беспокоящих волн от предыдущих обитателей. Но инверсия формулы Рака-Отшельника С Расширяющейся Раковиной сработала идеально.
Изнурённый своим утомительным странствием, Эпукаю остановился там при растущей луне. Он использовал два десятка дней и ночей ожидания, чтобы каталогизировать все вероятные методы оживления мандрагор.
Затем, в ночь, указанную в «Изречениях», взволнованный Эпукаю, отправился к подножию деревьев с висельниками. Он быстро заметил значительное количество пучков ланцетовидных листьев, которые указывали на скрытые в почве гуманоидные корни.
Эпукаю начал с того, что робко вырвал один из них. Затем, когда неистовость его жизнетворного поиска усилилась, он начал метаться от пучка к пучку, собирая как можно больше растительных эмбрионов. Бегом он вернулся в замок учёного. И с первой же ночи начал приготовления…
И этим утром Эпукаю вновь рвёт с головы клочья жидких волос. Досада награждает его болями в желудке… вдобавок к высыпаниям прыщей, разъедающих его измождённое лицо с момента проклятых актов вандализма, жертвой которых он систематически становится в своём Великом Деянии.
В первый раз Эпукаю счёл это жалким совпадением… Во второй — плачевным стечением катастрофических тенденций… Но теперь он уверен! Какая-то оккультная сила преследует его!
Пытается ли он варить корни на водяной бане из семени, или доводить до созревания в отваре жизненных начал, или совершает демоническую пентакуляцию Севан Элль’Ри, но всякий раз мефитическая рука убивает его гомункулов прямо перед их первым вздохом! Боль Эпукаю становится настолько сильной, что он чувствует себя постоянно рожающей женщиной, у которой неизбежно случается выкидыш на девятом месяце.
Вначале Эпукаю думал, что его эксперименты саботируются демиургической властью, потому что он неправильно исполнял предписанные обряды или попирал концептуальные подходы…
Но увы, уже розовый, его первый гомункул был извлечён из своей оболочки и зверски выпотрошен, а крошечное сердце вырвано из рёбер, ещё сохранявших структуру хрупких растительных усиков…
Второй был найден весь раздутым в своём тщательно запечатанном сосуде. Кожа на крышке оказалась пробита, и туда были брошены несколько маленьких чёрных ягод, неизвестных ученику чародея, до предела переполнив гомункула, чей жизненный флюид ещё колебался между соком и кровью.
И так далее…
Геноцид продолжался с каждым новым созревшим корнем.
Эпукаю даже нашёл едва вымытый корешок, весь в мелких порезах; его работа была испорчена ещё до того как он начал. Корень должен был сгнить от всех своих ран по мере оживления, как пародия на захоронение с отсрочкой.
Всё ещё погрязший в своей мистической паранойе, обострённой недавним убийством Виажоля, Эпукаю тратит уйму времени, разыскивая в своих сборниках наилучшую магическую защиту против этих гомункулоцидных чародействий.
Спустя несколько недель Эпукаю оказывается на пределе. Первые мерцающие цвета осени предстают его мутным глазам рыбы, сваренной в бульоне отчаяния, обведённым фиолетовыми кругами ритуальной бессонницы, со впалыми щеками, как у зомби… Единственным признаком физического расцвета на лице остаются прыщи…
Эпукаю чахнет.
Поскольку все его заклинания, треугольные или круговые каллиграфии остаются безрезультатными, Эпукаю резюмирует нападения, чтобы выяснить в каком-нибудь демоническом сборнике «Кто есть кто», какой дьяволёнок преследует его… Под конец своего списка, тщательно написанного пером, Эпукаю приходит в замешательство: потрошения, рваные раны, перерезанные глотки, пережёванные острыми зубами…
Непреодолимая интуиция раздражает его…
Он бросается в библиотеку, подтаскивает лестницу на колёсиках и роется на самом верху пыльных полок. Он ищет практическую энциклопедию, ставшую бесполезной из-за рунических защит. В конце концов, он извлекает из хаоса искомый том: «Рассудительный компендиум физических и природных врагов скрипториев и лекториев», написанный великим хранителем княжеской манускриптерии Кайина, почётным Фономом Тилем.
Эпукаю не задерживается ни на описаниях, ни на методах окончательного искоренения кожеядущих переплётных блох, микроскопических слизней-чернилоедов, плоских бинокулярных мотыльков, перечёркивающих строки… Он находит подтверждение своих подозрений на полных ненависти страницах, которые Фоном Тиль посвящает серым мышам и прочим грызунам-вандалам!
Для молодого мага проясняется истина, и те знаменитые ядовитые ягоды, столь же неизвестные, сколь и чёрные, разжалуются до ранга экскрементов яростных грызунов.
Эпукаю лихорадочно изучает рецепты просвещённого истребителя мышей. От досады его охватывает приступ зуда, и он расцарапывает свои пустулы. Он дал бы себе пинка под зад, если бы мог!
Фоном Тиль категоричен. Лучшим антидотом остаются коты!
Но под предлогом того, что они представляли угрозу для его хлорофиллических личинок, Эпукаю изгнал их из дома перед тем, как покинуть сад Виажоля. В основном он бросил их из вредности. Он терпеть не может этих животных: жирных, как каплуны, прожорливых, как ласки, любопытных, как хорьки, прытких, как белки, и либидозных, как кролики. Короче говоря, блаженные приверженцы всех тех удовольствий бытия, которые Эпукаю запрещает себе под предлогом аскетического посвящения.
Проклиная свою глупость, он мчится в погреба Виажоля. Переворачивая множество аксессуаров для развлечений, зачастую эротического характера, которые Эпукаю свалил внизу после смерти мастера, он вытаскивает оттуда несколько базовых изобретений человеческой техники, сотворёных до претенциозного расцвета колдовства: мышеловки и крысоловки, с помощью которых он истребит серийного убийцу гомункулов на стадии их созревания.
Весь дрожа от предвкушения праведного возмездия, Эпукаю готовит новую попытку оживления мандрагоры. Затем он оставляет своё пока ещё древесное потомство на самом видном месте. И, как хитрец, знаменитый в Альмери тем, что высмеял другого негодяя-колдуна, Эпукаю с множеством уловок расставляет добрых три десятка жестоких ловушек. Затем он уходит на долгую ночную прогулку, чтобы позволить вредителю спокойно броситься в когти своей системы мстительной безопасности!
Чтобы избежать одиозной «виселицы с колючими крючьями», известной среди крысоловов под архаичным и ныне непонятным названием «Виселица для ларов Мальпертюи», серийный гомункулорез кубарем полетел в металлическую ловушку! Он соскользнул в сетку и растянулся на жирном куске смердящего сыра. Его камуфляжный костюм, предназначенный для секретных операций среди людей, покрылся непристойными масляными разводами. Ткань липнет к жёсткой шкуре матёрого охотника на мелкую дичь. Он даже не планирует попытку побега. Истребитель клубней знает, что попался, как крыса. Ибо он сам эксперт в ловле мышей, змей и крупных насекомых, кои составляют обычный рацион его племени. Он забивается в угол, как можно дальше от зловонного молочного продукта, и обдумывает всю историю, что бросила его в когти этого устроителя апокалипсиса, который теперь уж точно достигнет своих зловещих целей…
А ведь этот охотник, не колеблясь, очертя голову бросился на выполнение миссии, возложенной на него шаманом, дабы спасти своё племя и весь мир.
Ни больше, ни меньше!
Эпукаю не верит своим глазам. Живое доказательство того, что его миссия имела смысл, сжавшись в комок, сидит на дне садка из стальной проволоки, предназначенного для того, чтобы морить крыс.
Гомункул с живым, но смиренным взглядом бесстрастно разглядывает его.
Растерянный Эпукаю не знает, как реагировать. Гомункул, которого он осматривает сквозь узкие прутья, ростом и размером примерно с ладонь. Волосатый и коренастый, он во всём напоминает лесного бродягу. Эпукаю больше не может сдерживаться, и у него вырывается изумлённый возглас:
— Но почему этот мандрагоровый человек занимается уничтожением моих корней?
К его огромному удивлению, крошечный охотник смело выпрямляется и подходит к прутьям, ближайшим к лицу Эпукаю. Он надрывается, выкрикивая что-то на своём масштабном уровне, что для Эпукаю остаётся лишь хриплым шёпотом:
— Приложи своё ухо к этой клетке, маг-недоучка, замышляющий конец света, и я скажу тебе, по какой бесценной причине убиваю своих братьев ещё до их рождения. Но я не могу всё время так кричать.
Эпукаю колеблется. Он опасается какого-то подвоха. Гомункул-убийца может воспользоваться моментом, чтобы вонзить отравленное жало ему в ухо. Или, что ещё хуже, подбросить паразита, который сожрёт его мозг изнутри…
К счастью, Эпукаю вспоминает, что экстравагантный Виажоль некогда мастерил удивительные эхо-камеры с кристаллическим усилением. Они позволяли ему изучать пение насекомых. Ибо, среди прочих чудачеств, незабвенный Виажоль был убеждён, что эти существа ведут беседы, и хотел расшифровать их язык. Это изобретение уже принесло ему несколько мимолётных, но жарких милостей той самой Люсиас Н’Бом, чьи плотские наслаждения приблизили его погибель.
Эпукаю находит прибор на полке лаборатории. Через отверстие в клетке он протягивает гомункулу нить. Существо колеблется. Затем оно узнаёт это плетение, характерное для членистоногих знаменитого арахнокультиста Наиризама, чьи паутины исполняют арфовые мелодии под нежными ласками росы. Гомункул берёт нить и начинает с того, что прочищает горло. Его бормотание громко вырывается из кожи, натянутой на последний ретранслятор звука! Он сам удивлён этим. Но, как охотник с холодной растительной кровью, он берёт себя в руки и начинает свой жалкий рассказ:
— Меня зовут Дин-Джар Дениан, и я принадлежу к племени из леса Повешенных, которое выживает в этих лесах уже столько лун, что я сбился со счёта тысячи и тысячи их назад…
Эпукаю хмурится и перебивает его, боясь неправильно понять:
— Племя? Племя кого?
— Племя маленьких людей, взращённых в земле, как и я.
— Но это невозможно!
— Если это невозможно, значит, меня не существует. Однако я здесь, и мои сородичи ждут меня в тенях леса. Впрочем, вскоре ты их увидишь, ибо если я не вернусь в деревню, это будет означать, что я мёртв. Они придут убедиться, что я выполнил свою миссию по уничтожению.
— Но зачем было уничтожать моих гомункулов?
— «Гомункул, коль ты прорастёшь — солнце перевернётся!» Таково ужасное пророчество, которое связывает нас с этой территорией на протяжении веков по вине наших создателей. Тетра-Голова поручил мне уничтожить все твои всходы, ибо если из корня родится ещё хоть один гомункул, наш мир погибнет.
И Дин-Джар Дениан объясняет Эпукаю, что их племя состоит из почти шестидесяти мандрагор, живущих группами под корнями самых высоких, самых крепких и самых старых дубов. Там они вырыли целую сеть галерей, соединяющих подземные жилища, которые яростно защищали от всех хищников.
Их присутствие — не плод случайности, и их объединение — не стадное поведение, вызванное каким-то шестым чувством, собравшим в этих местах всех маленьких человечков Альмери с растительным прошлым. Все они возникли в результате магических манипуляций, коим предавались казнённые в своё время монахи.
И они их оживляли, этих маленьких человечков! Это же так удобно!
Ибо их идея заключалась в том, чтобы создать настоящую армаду крошечных шпионов, которых они засылали бы ко всем магам, чтобы красть их секреты. Поэтому, вместо того чтобы ограничиваться созданием нескольких образцов, доказывающих их мастерство, монахи стали обучать гомункулов. Они научили их не только говорить, но и читать, писать и защищаться. Будучи женоненавистниками, они воспитывали таким образом только самцов. Что касается самок, то их низводили до роли производительниц, приносимых в жертву после выполнения природного долга.
Слушая гомункула, Эпукаю узнаёт о мандрагорах множество секретов, о которых даже не подозревал. Некоторые из этих существ оказывались гомункулетками, кои могли выносить ребёнка после интенсивных совокуплений, головокружительные вспышки которых были способны вызывать сильные ожоги на их коже, всё ещё очень близкой по структуре к дереву. По словам монахов-извращенцев, гомункулетки были большой редкостью. И они рожали только самцов. Как будто только сама природа могла вдохнуть сущность женственности в некоторые из магических корней. Сам Дин-Джар Дениан родился от убитой матери и отца корневого происхождения, который и по сей день отличался завидным здоровьем. Но трагедия на этом не закончилась.
Перед самой казнью через повешение хозяин гомункулов признался им, что из их семени обязательно родятся другие, проклятые корни. И что они должны защищать их от любых попыток оживления, иначе…
Это зловещее предсказание подтверждалось на протяжении веков видениями, которые растительные духи являли гомункулам, с каковыми они, естественно, поддерживали особые духовные отношения. В частности — с их шаманом Тетра-Головой, названным так из-за своего церемониального головного убора.
Это проклятие тем более коварно, что многие гомункулы племени полагают, будто корни у ног их бывших хозяев могут быть самками, с которыми им хотелось бы смешать свой хлорофилл. Ибо все они способны завершить сложные этапы оживления своих собратьев благодаря знаниям, накопленным их Пигмалионом.
Ностальгическая досада в голосе Дин-Джара Дениана напоминает Эпукаю некоторые праздные размышления Виажоля на эту тему… Похотливый маг утверждал, что хотя гомункул и приносит богатство своему владельцу, возвращая на следующий день в десять раз больше того, что дал ему создатель накануне, он обычно остаётся малого роста. Однако существовала особая разновидность мандрагор, которые при тщательном созревании в соответствии с нужным обрядом превращались в гомункулеток.
И что это были за гомункулетки!
Вскормленные, как полагается, тщательно приготовленными смесями на основе мужского семени, эти существа могли достигать размера и форм великолепных дев, неуязвимых для посягательств времени. Жаждущие мужских гормонов для поддержания своего здоровья, они быстро превращались в опытных любовниц. Они были весьма непостоянными в своих пристрастиях, ибо их жизненная сила зависела от удовлетворения сладострастных стремлений их самонадеянных создателей… кои рисковали ранней смертью от истощения своей мужественности. Эти гомункулетки быстро обнаруживали явную склонность к вампиризации всех тех, кого возбуждали их чары.
Виажоль даже утверждал, что в рукописи под названием «Ключ к великим тайнам» тёмный маг Вели Фашиле сообщал о некоей пугающей традиции. С конца первых веков в Альмери якобы сохранилось оккультное женское общество этих прекрасных растений, расцветших ядовитой красотой. Их будто бы оживила одна из них, по имени Тилли, рождённая из первых корней земли и посвящённая в главные арканы чёрных искусств волшебниками, которые не пережили её успехов, пока она алчно высасывала их жизни. Эти растительные суккубы называли себя «Цветами Самцов*».
* В оригинале «Les Fleurs du Mâle». Обыгрывается название сборника Шарля Бодлера «Les Fleurs du mal» («Цветы зла»), но вместо слова mal (зло) используется омофон mâle (мужчина, самец).
Несколько смущённый этими мыслями, которые тревожат его разум, и так сбитый с толку нелепостью столь буйного колдовства, Эпукаю осмеливается спросить, не славятся ли и женские особи гомункулов как ненасытные дьяволицы.
И лишается дара речи, когда Дин-Джар Дениан вновь обвиняет его в желании уничтожить мир. Ему приходится объясняться.
С безумным блеском глаз Эпукаю начинает оду своему призванию. Он ставит под сомнение правдоподобность предсказания и обвиняет монахов в последней мрачной шутке по отношению к своим гомункулам…
Когда он заканчивает свою защитную речь, дабы племя позволило ему спокойно заниматься его Великим Деянием, Эпукаю слышит у себя за спиной тихий, неодобрительный ропот. Он оборачивается и видит около трёх десятков гомункулов, собравшихся позади своего предводителя. Тот гордо носит тушку птички поверх своего вдохновенного лика пророка из терновых кустов. Кустистые брови и мрачный вид шамана не оставляют сомнений в его авторитете. Он направляется к клетке, стоящей на столе для вскрытия, хватает нить, которая служила микрофоном для Дин-Джара Дениана, полезность которой он хорошо понял, и тянет её конец к своему рту:
— Я, Тетра-Голова, говорю сегодня от имени всего племени леса Повешенных, но также и от имени всех растений и всех животных, обитающих в этих лесах, а также их духов. Я признаю в твоей творческой искренности акт, продиктованный благотворным видением, которое, к сожалению, игнорирует ужасное пророчество, тяготеющее над нами. Мы, конечно, малы, но крепки, отважны и упрямы. Мы не можем позволить тебе упорствовать в своём труде, ибо наш долг — защищать мир, дабы спасти этот лес, эти травы, эти цветы, эти деревья и всех его обитателей. Мы не можем позволить тебе низвергнуть Альмери во тьму, даже сознавая, что это в любом случае произойдёт слишком рано, быть может, даже уже завтра…
Скорбный шёпот, столь же мощный, как жужжание стаи голодных красных комаров, пикирующих на аппетитные ягодицы Люсиас Н’Бом, поднимается со стороны делегации.
— …Поэтому я предлагаю тебе освободить Дин-Джара Дениана, который, как ты должен понять, причинял тебе вред лишь из чувства долга. И обещаю тебе быстро найти другой способ воплотить твоё призвание в жизнь.
Эпукаю находит крошечное существо несколько высокомерным. Он насмешливо спрашивает:
— А иначе что?
— А иначе вот!
Тетра-Голова указывает своим пальцем-веточкой в сторону своей когорты пигмеев. В тот же миг появляются маленькие воины, сплошь облачённые в доспехи из ядовитых шипов, верхом на шеях огромных свирепых барсуков, с острыми клыками и когтями, готовые наброситься на невинного юношу.
Более напуганный физической болью, чем магическими пытками, травмированный ужасами бесконечно малых созданий со времён жуткого пожирания слизистых оболочек Виажоля гнусными сернистыми вшами Стай’Ша, Эпукаю даже не позволяет себе судорожной усмешки, опасаясь, что миниатюрные ополченцы сочтут это вызовом. Напротив, он съёживается ещё больше, так что единственным ярким пятном на его лице остаются воспалённые, сочащиеся прыщи. Усталым движением он извлекает Дин-Джара Дениана из клетки и кладёт его рядом с шаманом. И, демонстративно смахнув рукой невидимую пыль с пустоты, даёт понять агрессорам, что их аргументы приняты и встреча окончена.
Если Дин-Джар Дениан смущён, то у Тетра-Головы уже есть план, как выполнить своё обещание. Вопреки тому, что мог бы означать его головной убор, его мозги отнюдь не птичьи. Конечно, главный ингредиент его хитрости был, мягко говоря, не первой свежести… Но главное, что деликатные органические компоненты, предназначенные для создания жизни, всё ещё в находятся хорошем состоянии.
Едва вернувшись в свои подземные покои, Тетра-Голова трубит в могучий рог, на зов которого прибегает самый быстрый барсук. Когда шаман объясняет ему суть ситуации, ворчливое животное соглашается быстро перевезти Тетра-Голову через лес. Вспышкой серо-чёрной шерсти барсук мчится через терновник, пронзая лесную чащу, как магический огненный шар. С развевающимися на ветру волосами Тетра-Голова яростно цепляется за шею стремительного скакуна, который, резко затормозив на поляне, вышвыривает его из седла и забрасывает в окно хижины, к которой они направлялись.
Барсук навостряет уши. Но он почти ничего не слышит из этого разговора, в котором, возможно, решается судьба Альмери.
После долгих дебатов Тетра-Голова наконец склоняет своего таинственного собеседника к своему плану. Он выходит, весь взволнованный, и просит барсука привезти ему трёх гомункулов, известных своей любовью к кокетству.
Два дня спустя, подавленный, бродящий с рассеянным взором по заброшенному поместью, Эпукаю доползает до кухни, совершенно оглушённый урчанием собственного желудка. С момента ухода гомункулов он больше ничего не ел, охваченный смятением, которое мучает его внутренней бурей: что, если это предсказание — глупость? Что, если оно истинно? Создать жизнь до наступления конца света — да! Но что если этот акт уничтожит Альмери? И так далее… И так далее…
Погружённый в свой монолог, Эпукаю застывает в ошеломлении от магического зрелища, которое разворачивается в его скромной кухне.
Свежий воздух и простая жизнь леса вернули Ноале здоровье и свежесть. Мази и эстетическая ловкость нескольких ценных гомункулов ещё больше подчеркнули обаяние этой женщины, которую жизнь не баловала на протяжении её первых тридцати лет. Будучи несчастной замарашкой в грязном трактире с семилетнего возраста, на тринадцатом году жизни Ноала была замечена толстозадым Байя Ту, торговцем девичьими прелестями для содержательниц борделей.
Он купил Ноалу за горсть мелких монет. Затем перепродал её в один из самых шикарных лупанариев Кайина. Там она начала физически расцветать. Из болезненной уродины Ноала превратилась в пышную блондинку.
К сожалению, она привлекла взгляд порочного, но богатого архиерея, жившего на пожертвования своей паствы. Звонкой полновесной монетой он убедил содержательницу борделя оставить Ноалу ему — для жестоких забав, о которых умалчивалось, ибо золото умеет хранить тайны не хуже исповедальни. Сломленная физически и морально травлей и пытками развратного прелата, Ноала сбежала в ту ночь, когда похотливец забыл закрыть клетку своей прекрасной несчастной птицы. Ноала не искала никакой помощи. Она прихватила золото своего мучителя, остригла роскошные очаровательные волосы, завернулась в лохмотья и ушла в леса, всё дальше и дальше, избегая как женщин, так и мужчин — жизнь научила её одинаковому отвращению и к тем, и к другим.
После долгих скитаний по лесу Ноала наконец обнаружила заброшенную лачугу в недобром уголке, которого избегал любой человек в этих краях. Она поселилась там и подружилась с маленьким племенем.
Эпукаю не интересует это грязное прошлое, о котором он никогда не узнает. Он застыл, затаив дыхание, его мутный взгляд поглощён двумя пышными грудями, открываемыми взору лёгким жакетом, усыпанным лиловыми наперстянками. Кровь приливает к вискам и бьёт в мозгу отчаянным набатом, сжимая сердце до спазм. Его загадочная гостья встаёт. Такая же высокая, как этот олух-волшебник; её улыбка расцветает кармином, который казался нежнее и шелковистее самых изысканных роз. Умело подчёркнутые зелёным тенями, её глаза сверкают, как два изумруда в углях. Высокая причёска в форме сферы позволяет Эпукаю представить, как могло выглядеть солнце Альмери во времена своего величия.
Поводя пышными бёдрами, следуя инструкциям Тетра-Головы, Ноала медленно приближается к простофиле. Не давая ему времени на колебание или сопротивление, она пленяет его поцелуем, направляясь в спальню.
Две недели спустя пара всё ещё не выходит из кабинета экстазов, если не считать времени для подкрепления сил.
Три месяца спустя живот Ноалы начинает округляться, храня в себе обещание изобилия.
Через шесть месяцев и сам Эпукаю начинает немного прибавлять в весе, а его прыщи исчезают. Он проскальзывает в свою заброшенную лабораторию и добросовестно запечатывает в магический ларец ещё нетронутые корни, которые собрал под старыми виселицами.
И наконец, девять месяцев спустя, под едва проснувшимся солнцем младенец кричит в руках Эпукаю — теперь уже сентиментального папаши, стоящего рядом со зрелой женщиной, которая медленно восстанавливается после недавних мук деторождения, окружённая ликующей фарандолой гомункулов.
Эпукаю не верит своим глазам.
Это было так просто.
Он бы никогда не додумался сам!
У него бы никогда не получилось в одиночку…
Эпукаю наконец-то создал жизнь… И это девочка!
Но в ликующем хороводе гомункулов недостаёт одного.
Дин-Джар Дениан собрал свой узелок. С глазами, открывшимися благодаря примеру Эпукаю, он решил отправиться в собственные поиски, чтобы найти гомункулеток. Лишь одна из них сможет наконец вдохнуть немного мужественности в эту сморщенную веточку, растущую в его паху, которая бесполезно выпирает из охотничьих штанов.
Хотя Тетра-Голова настроен не слишком оптимистично, Дин-Джар Дениан отправляется в путь с большой надеждой в сердце. В библиотеке Виажоля он обнаружил старую инкунабулу, повествующую об эпопее ворчливого мага с невероятным именем Алоизиус, который отправился на поиски маленького принца, чтобы спасти мир. Один отрывок преследует Дин-Джара Дениана:
…Молодой гомункул с гордостью взмахнул короной из лепестков и протянул её своей избраннице, которая блаженно улыбнулась…
Ибо теперь Дин-Джар Дениан тоже хочет создать жизнь.
*
У Жоржа Фови есть как минимум одна общая черта с Джеком Вэнсом: он провёл несколько лет в море, занимаясь морским извозом. Родившийся в Марселе в 1964 году, журналист и писатель, он пишет детективы для читателей от 9 до 99 лет (серия об Альбере Лемино, издательство Éditions Rouge Safran) и романы для тех, кто постарше… В этих приключениях часто проглядывает намёк на фантастику. Ему нравится верить, что хорошая история вызывает больше размышлений, чем скучные учебники. Именно в издательстве Terre de Brume Жорж Фови опубликовал свой первый роман в жанре фэнтези: «Северный поход» (La Marche du Nord). В апреле 2002 года в том же издательстве вышел «Порт на Юге» (Un Port au Sud), а в июне того же года — детектив «Кратер Артемиды» (Le Cratère d’Artémis) в издательстве L’Écailler du Sud.
Филипп Моно Джек Вэнс, этнолог воображения или гомункул, заспиртованный в банке? Эссе
Юго Беллагамба Если отбросить мизогинию...
Микель Иворра Жемчужина Нимрода
Лоран Айе Гостиница «Пергола»
Тьерри ди Ролло Бесконечная перспектива
Эрик Давид Сонье Музыкальная пауза
Жан Мильманн Последний обед
Скотч Арлестон Филе гуся, томлёное в соусе-пюре из свежих понапов (на Лунном вине). Повесть.
Жоан Элио Тюремщик магов
Габриэль Феро Люди чести
Л. В. Сервера Мерино В тени Ариенордена
Николя Клюзо Дело об архиплюме
Жорж Фови И Эпукаю жизнь создал… (Небылица из Альмери)
Перевод В. Спринского
цитировать
свернуть ветку