Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «angels_chinese» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »


Страницы: [1] 2  3  4  5  6  7  8  9 ... 44  45  46

Статья написана 7 июля 18:32

Прошла церемония прощания с Аланом Кубатиевым, и я мыслями и сердцем был там, и — я знаю точно — не только я.

Вася Владимирский очень точно написал на "Годе литературы": "Однако самим своим присутствием в нашей жизни этот удивительный «человек не отсюда» сделал больше, чем иные – сотнями опубликованных томов".

Это чистая правда. У Алана вышло всего две книги — "Ветер и пустота" лет двадцать назад и "Только там, где движутся светила..." за несколько месяцев до смерти. Пока две, потому что написал он куда больше — и рассказов, и даже романов, он говорил о "трилогии плюс сиквел" под общим названием "Адский сад", например.

Как я понимаю, счастье и трагедия Алана были в том, что он хотел очень многого. У него было множество задумок по части фантастики (и нефантастики, если я верно помню интервью). Он хотел писать биографии — и далеко не только Джойса, но и Свифта (она так и не вышла, не знаю, была ли дописана), и иных титанов. Он хотел переводить — и вышло немало его переводов; но тут уже начинается область долженствования — переводы ему, как и многим из нас, нужны были ради хлеба насущного. Переводил он до последнего, еще в прошлом декабре писал о последнем проекте. Я рассматривал тут фото с нашей последней встречи, так он и в грузинском ресторане читал "Finnegans Wake", примериваясь к "Анне Ливии"; и от него вполне можно было услышать, что сейчас, когда ты занят очередной фантастикой, он занят "Беовульфом". Впрочем, вынужден он был заниматься и переводами фантастики — Блейлоком, Брином, эссеистикой Ле Гуин (которую обожал страшно, причем "Малафрену", отсюда — любовь к Австро-Венгрии; я до сих пор не прочел "Малафрену", дорогой Алан, но я прочту, и что мы не поговорили про Австро-Венгрию — тоже упущение). Он хотел и должен был преподавать, это была основная его работа. Вместе с тем он постоянно проводил мастер-классы (я имел честь участвовать в одном — и, скажу как на духу, никому больше не доверился бы в принципе, не в обиду будет сказано) и выступал на конвентах с докладами по самым разным темам, и мы говорили с уважением: "Алан воркует!" — потому что его было не остановить, как хрестоматийного бегущего бизона. А читал он столько, сколько разве что Быков читает. Обожал бросать камушки в обширные пруды нашего невежества, чтобы цитаты, названия и авторы расходились кругами по мутной воде. Причем читал он, как верно сказала Катя Бачило, и молодых, и вообще всякое-разное, "лопатил эти навозные кучи" в поисках жемчуга. В этом он чуть походил на Агасфера Лукича из "Отягощенных злом" — тот, помните, тоже искал своего рода жемчужины. Алан интересовался, кажется, всем и мог сходу рассказать о чем угодно — опять же, как Агасфер Лукич с его бесконечными историческими познаниями ("Америка, шестой век... тут я несколько поверхностен..."). Как-то на Фантассамблее мы с Аланом и Машей Акимовой за десять минут на коленке (реально, на скамейке, на коленке) соорудили ток-шоу про викторианство. Я прочел тут, что он с кем-то обсуждал сумо; жаль, я не знал, мы бы поговорили про сумо тоже. И он был гурман ("я патриот шашлыка из печени в ягнячьем сальнике"), и разбирался в алкоголе — и, кстати, надо будет мне взять подаренную им бутылку киргизского коньяка (со словом "кубаты" на наклейке — так я узнал, что это "крепость" или "мощность" по-киргизски). И в ножах, и в языках, и в капусте, и в королях, и во всем остальном, о чем бы практически ни зашел разговор. И он любил общаться. Со всеми.

И вот он хотел делать многое, и должен был делать многое, и не всегда эти множества пересекались правильным образом, и жил так, как если бы впереди была вечность. Я понимаю все минусы такого подхода, и тут, в том, что Алан не сделал и не успел сделать, кроется, как написал Саша Бачило, "трагедия нашей литературы", но и трагедия самого Алана тоже. Вместе с тем это и счастье — настолько интересоваться миром во всех его проявлениях. Я это слишком хорошо понимаю. Как это сладко — и как это горько.

Простите меня, Алан, если что было не так. И поскольку всё, что вы успели сказать. а я успел услышать, теперь часть меня, простите еще раз — но я не прощаюсь. Спасибо, что вы были — и остаетесь здесь, рядом, как если бы впереди — вечность.


Статья написана 7 июля 18:31

А.К.

Смерть — карта: тайной тропкой, смертным сном,

оставив тело злой земной чащобе,

на волю воль в божественную Гоби

уходит тот, кто тела был рабом.

Смерть — пьеса: без героя, в сне чужом,

среди вещей, забытых в гардеробе,

осознаёшь, что ты — остаток дроби,

седьмая сноска к записи в альбом.

Смерть — зеркало: приходит ночь, и в нем

себя ты видишь бьющимся в ознобе,

скулящим, распластавшимся на гробе

осиротевшим бесприютным псом.

Но кто-то покидает тьму-тюрьму

И входит в свет — не должен никому.


Статья написана 7 июля 18:30

Разбирал старые фотографии: конвенты, Дублин, Котлин. Алан Кубатиев жил в Кронштадте, и мне посчастливилось быть у него в гостях трижды. В первый раз я еще застал Цуцу.

Цуцу, он же Цуцулькевич, он же еще много ласковых и не очень имен — это собака. Французский бульдожка. Алан его обожал, и все его обожали, и, скажем, Игорь Алимов вывел его в третьей части своего "двуллера" в качестве героини — мадам Цуцулькевич. Я увидел Цуцу, когда он был уже стар и слеп — но бодр как никогда. Он пришел под накрытый стол, уселся мне на ноги и по-старчески, весьма трогательно пукнул в носок.

Теперь-то по Честеру я вижу, какие эти сабаки очаровательные чудовища. Только в декабре писал Алану о наших планах взять щенка — и признался, что вообще-то прохладен к собакам. Алан ответил: "И я был, но любовь меня не пощадила".

А в 2019 году я написал одно довольно странное стихотворение под названием "Тинтин на том свете". Съездив в очередной раз в Брюссель, где у них культ комиксиста Эрже, Тинтина и прочих его героев, включая фокстерьера Милу, я повертел в голове названия комиксов — и старую пародию на них из французской "Агриппины", "Хайдеггер в Конго", — и придумал, что Тинтин может кроме разных стран отправиться на тот свет. Но именно как Тинтин — то есть не в качестве тени. И приключения на том свете будут, ясно, сюрреалистическими, но.

Получилось вот что:

"Тинтин на том свете"

в посмертие Тинтин отправился один

по рыбам Стикса и по звездам асфоделя

вставал в пол-неба бледный блинский блин

с билбордом близблудящего борделя

и Цербер делал кусь, а Вейдер делал хрясь

и расставалось человечество смеясь

Тинтин спешил вперед, не отвлекаясь на

нудение теней в подземном кьяроскуро

от станции "Труба" до станции "Стена"

он ехал на горбу кочующего гуру

разносчика наук о сладости вины

чья морда вечно просит кирпича Стены

от скучных злых болот у замка Франца К.

отбившись насилу похабною частушкой

Тинтин сыграл с чужим безумьем в дурака

уж горы близятся, и няня машет кружкой

у космонавта на крылах по двадцать же

и ими машет он Создателю Эрже

пожалуй, что бы ни, а также как бы ни

откуда б он ни шел и что б его ни ждало

Тинтин не станет тенью и ни в чьей тени

не будет прятаться уныло и устало

поскольку мир велик, и мелочиться грех

и кто здесь плавает всегда быстрее всех?

а как-нибудь потом, наприключавшись в

очередной стране без карты и с приветом

нечаянно мелькнув в космическом ТВ

кармическим ТТ (не путать с пистолетом)

вернется он туда, где средь мирских химер

ждет верный вечный белый фокстерьер

Я опубликовал стихи в ЖЖ. И туда пришел Алан, и сказал:

"Не фокстерьер, а французский бульдог. И не белый, а белый с чёрным..."

Вот такая история.

Я очень надеюсь, что в посмертии Алана встретил прекрасный Цуцу. И они отправились вместе туда, где приключения. И всё будет продолжаться до бесконечности.

Потому что только так правильно.

Как говорил Алан: шутки шутками, но.

Любовь всех нас не пощадила, но лучше так, чем наоборот.


Статья написана 7 июля 18:29

От страха, веры, страсти

Свободны на века,

Мы благодарны власти

Богов, чья тень зыбка,

За то, что жизнь прервется,

И мертвый не проснется,

И с морем вновь сольется

Уставшая река.

Наше с Аланом Кубатиевым знакомство началось очень давно, почти двадцать лет назад, когда я только начал ездить в Питер на конвенты "Интерпресскон" и "Странник", а Оля Трофимова после них собирала компании фантастов и сочувствующих — и Алан там тоже был. Думаю, познакомились мы на "Страннике". По крайней мере, я помню, как на банкете Алан рассказывал, как он спас жизнь Борису Штерну (который все равно умер очень молодым, но там была конкретная причина — пьянство).

Кажется, это был тот самый "Странник", на котором был гостем Роберт Шекли. И итальянский фантаст Роберто Квалья. Фото, где мы вчетвером — Алан, Александр Корженевский, Роберто и я — тому порукой.

Потом Шекли умер — это было в декабре 2005 года. И вот Алан на каком-то очередном конвенте озадачил меня участием в антологии памяти Шекли. В итоге я написал туда два рассказа (антология ими открывалась и закрывалась — не знаю,что Алан хотел этим сказать, никогда не спрашивал, однако гордился страшно), но Алану этого было мало — он попросил меня сделать новый перевод "Сада Прозерпины" Суинберна, потому что именно это стихотворение читала над могилой Шекли его дочь Аня.

Судьба любит странные параллели. На том "Страннике" я взял у Шекли интервью, но последний раз, когда мне удалось поговорить с безусловно любимым писателем, был чуть позже. Летом я по работе оказался в Италии, в Римини, а поскольку у меня был телефон Роберто Квалья, я просто пошел в телефон-автомат и ему позвонил. А Роберто сказал, что у него как раз гостит Боб. И я стоял посреди Римини и говорил с Шекли по телефону.

И эта история повторилась через несколько лет, когда я за какой-то надобностью, будучи в Москве, позвонил Дмитрию Львовичу, а трубку взял Алан Кайсанбекович. Он гостил у Дмитрия Львовича — случайно так вышло. Я остолбенел совершенно, и Алан потом обожал рассказывать (и вдобавок показывать), как именно я остолбенел, когда в ответ на "Это Дмитрий Львович?" такой знакомый голос насмешливо-грозно сказал: "Нет, Николай Николаевич, это не Дмитрий Львович. Это... Алан... Кайсанбекович!.."

Алан и потом иногда — не то что просил, нет, озадачивал меня переводами: а вот "Кракен" Теннисона слабо? И я что-то делал, и Алан говорил: вот эти строки надо переделать, вы что, сами не видите? И я переделывал; у Суинберна переделано, кажись, аж три строфы.

Теперь никто ничего не пришлет уже, ничем не озадачит и, главное, не скажет: вы что, сами не видите? Теперь придется учиться видеть самому. Спасибо, Алан.

В послесловии к "Академии Шекли" Алан процитировал в итоге три строфы Суинберна. А вот этот перевод целиком. Еще одна — такая печальная — параллель.

"Сад Прозерпины"

Элджернон Чарльз Суинберн

Здесь мир покоем длится;

Здесь вся напасть извне

Умолкшей бурей мнится

В безбрежном смутном сне;

Я вижу: колос зреет

Для тех, кто жнет и сеет,

Коса над полем реет

В дремотной тишине.

Постыло все, что в счастье

Иль в горести живет;

Грядущее ненастье,

Что сеющий пожнет;

Приелась жизни проза,

Цветов бесплодных поза,

Стихия, жажда, греза,

И только сон — не в счет.

Здесь жизнь живет со смертью;

Далече, неслышны,

Волна и ветер вертят

И души, и челны;

Они дрейфуют всуе,

Земли отвне не чуя,

Но здесь ветра не дуют:

Ни всплеска, ни волны,

Ни рощицы, ни тины,

Ни вереска цветов -

В саду у Прозерпины

Лишь мак бесплотных снов,

И в цвет багряно-медный

Окрасится победно

Напиток заповедный -

Вино для мертвецов.

Неплодных пашен маки

Бессчетны и бледны,

К земле припав, во мраке

Они рождают сны;

И как душа, что бродит,

Ни в ад, ни в рай не входит,

В туман одет, нисходит

Зачахший свет из тьмы.

Кто был сильнее сильных,

Познает смерти плен

Без пыток замогильных

Иль райских крыл взамен;

Как роза будь прекрасна -

Краса твоя напрасна,

В любви почиешь ясно,

Но эта ясность — тлен.

Бледна, в безмолвье сада

Она царит окрест -

Сгоняет смертных в стадо

Бессмертный хладный перст;

Ее лобзанья слаще

Любви, пред ней дрожащей,

Для тварей, с нею спящих,

Любых эпох и мест.

В ее объятьях будет

Любой, рожденный здесь;

Он землю-мать забудет

И хлеб, что дан нам днесь;

Зерну, ростку и птице

Туда прибыть случится,

Где рок цветов — глумиться,

Где тщетна лета песнь.

Любовь, объята хладом,

В увядший сад спешит;

И мора год, и глада

Туда же путь вершит;

Мираж, тщетой сраженный,

Бутон, тепла лишенный,

И мертвый лист червленый,

Что на ветру дрожит.

Печаль, мы знаем, минет,

А счастье прочь бежит,

"Теперь" назавтра сгинет,

Нас время победит;

Любовь — слаба, ранима, -

Вздохнет с укором мнимым,

Всплакнет, тоской томима:

Ничто любовь не длит.

От страха, веры, страсти

Свободны на века,

Мы благодарны власти

Богов, чья тень зыбка,

За то, что жизнь прервется,

И мертвый не проснется,

И с морем вновь сольется

Уставшая река.

Нас не смутят светила

Иль проблеск в темноте,

Ни вод взбурливших сила,

Ни звук, ни вид, ни тень,

Ни ветхий лист, ни вешний,

Ни дым напрасный здешний;

Нам вечность — сон кромешный

В кромешной пустоте.


Статья написана 7 июля 18:28

У меня отрубили ток. Алан был одним из горстки живых — помимо непосредственной семьи, — с которыми мы друг друга понимали, мне кажется, с полуслова. И с которыми я хотел бы общаться всегда.

И теперь всё. Мы общались не так уж часто. Но была Фантассамблея — каждый год, много-много лет подряд. И был — пять лет назад — Дублин, где мы с fair lady и Алан с супругой, прекрасной, Мариной как-то встретились и пошли по театрам, музеям и барам. Два дня, но какие два дня. Алану страшно понравилась библиотека Честера Битти, мы там зависли на несколько часов. Я так надеялся, что всё это как-нибудь повторится.

Мы встречались у него дома в Кронштадте и в Питере. В самый последний раз — я только теперь понимаю, как это было правильно, — мы абсолютно случайно столкнулись на Нон/фикшн в Москве в декабре 2019 года. И вечером пошли все в грузинский ресторан рядом с Тверской. В последний раз. Хотя тогда казалось, что просто встреча в ряду встреч, и их будет еще много.

Но потом была пандемия, потом нельзя было сделать визу, потом началась война. Последнее письмо — 2 июня. И теперь можно корить себя за то, что я, свинья, порой месяцами не отвечал на письма. И что не расспрашивал, когда надо было. Потому что Алан — ходячая энциклопедия, он мог выдать много информации о чем угодно, он побывал словно всюду и читал всё. Поэт, фантаст, боксер, издатель, учитель.

When a friend dies and the tears rise

From that deep well that never runs dry

And the women break their bracelets

And the men take their whisky outside

Я бы сейчас напился, правда. Если бы у меня был виски "Слезы писателя", который Алан уважал, — точно напился бы. Только чтобы стало не так жутко.

По ссылке в ФБ — фотографии. Много фотографий. Я долго изображал на конвентах и всюду фотографа-вредителя, и Алану доставалось чаще всего. Он реагировал соответственно, принимая игру. 69 фотографий. В августе Алану исполнилось бы 70 лет.

Туда уже не вернуться.

До следующей жизни, Алан, пожалуйста.


Страницы: [1] 2  3  4  5  6  7  8  9 ... 44  45  46




  Подписка

Количество подписчиков: 194

⇑ Наверх