Блог


Вы здесь: Авторские колонки FantLab.ru > Авторская колонка «vvladimirsky» облако тэгов
Поиск статьи:
   расширенный поиск »

"Арзамас", "Бастиан букс", "Бумкнига", "Вавилонская рыбка", "Вирус "Reamde", "Выбор оружия", "Год литературы", "Горький", "Гроза" в зените, "Книжный клуб фантастика", "Люблю на Вы", "Наброски к портретам", "Небо должно быть нашим!", "Нептунова арфа", "Новый мир", "По ту сторону рифта", "Последнее слово техники", "Сказки лебяжьей канавки", 10 книг, 12 мифов о советской фантастике, 13, 20 книг о фантастике, 2017, 2018, 2019, 2020, 2312, 85 лет, Ancillary Sword, Ann Leckie, Art, Artbook, Assassins Creed VI, Ava Expo, Ben Counter, Black Science, Black science, Byzantium Endures, Chris Wraight, Chronicles Of Erekose, Colonel Pyat, Dan Abnett, Darker, Daryl Gregory, Dead Space, Descender, Eisenhorn, Ex Libris НГ, FANтастика, Firestar Universe, Forgotten Realms, Games Workshop, Gav Thorpe, Homeland, Horus Heresy, Hyperfiction, Imperial Radch, In The Lions Mouth, Indestructible Hulk, Jeff Lemire, Mark Of Calth, Mark Waid, Marvel Comics, Michael Flynn, Michael Moorcock, Olivier Ledroit, Pandemonium, Pariah, RIP, Rara Avis, Rick Remender, Rise of Tomb Raider, Robert Salvatore, S.N.U.F.F., Scars, Shadow King, Syndicate, The Sandman, The World Engine, Time of Legends, Total War, Warhammer, Warhammer 40K, Warhammer FB, Warhammer40K, Wika, comics, ffan.ru, wasabitv.ru, «Аэрофобия», «Все, «Вьюрки», «Живые и взрослые», «Квинт Лициний», «Луч», «Оковы разума», «Оператор», «Параллельщики», «Стеклобой», «Четверо», «Чиста английское убийство», «Я, АРХЭ, Автобиография, Автопортрет с устрицей в кармане, Автостопом по галактике, Автохтоны, Агент ЩИТА, Адам Робертс, Алан Кубатиев, Алан Мур, Аластер Рейнольдс, Александр Бачило, Александр Гузман, Александр Етоев, Александр Золотько, Александр Кривцов, Александр Кузнецов, Александр Матюхин, Александр Павлов, Александр Пелевин, Александр Прокопович, Александр Хохлов, Александра Давыдова, Александрийская библиотека, Алексей Жарков, Алексей Иванов, Алексей Караваев, Алексей Олейников, Алексей Шведов, Алхимистика Кости Жихарева, Алькор Паблишерс, Америka, Америkа, Америkа (Reload game), Америkа (reload game), Америка (reload game), Ангел Экстерминатус, Андрей Балабуха, Андрей Валентинов, Андрей Василевский, Андрей Ермолаев, Андрей Лазарчук, Андрей Лях, Андрей Степанов, Андрей Хуснутдинов, Андрей Щербак-Жуков, Анизотропное шоссе, Анна Гурова, Анна Каренина-2, Анрей Василевский, Антивирус, Антипутеводитель по современной литературе, Антологии, Антон Мухин, Антон Первушин, Антон Фарб, Антония Байетт, Апраксин переулок 11, Аркадий Шушпанов, Аркадия, Артбук, Артём Киселик, Артём Рондарев, Ася Михеева, Бегущая по волнам, Белаш, Беляевская премия, Беляевские чтения, Бен Канутер, Бертельсманн Меди Москау, Бес названия, Бетагемот, Библиотека комиксов, Блэйлок, Богатыри Невы, Борис Е.Штерн, Бразилья, Братская ГЭС…», Брюс Стерлинг, Будущего нет, Булычев, Быков, Бытие наше дырчатое, Бэтмен, В Пасти Льва, В ночном саду, В ожидании Красной Армии, В режиме бога, Валерий Иванченко, Валерий Шлыков, Валерия Пустовая, Василий Владимирский, Василий ВладимирскийАЕлена Клеще, Василий ВладимирскийЕлена Клещенко, Василий Мидянин, Василий Щепетнёв, Ведьмак, Вера Огнева, Вернор Виндж, Вертячки, Весь этот джакч, Вечный Воитель, Византия сражается, Вика, Виктор Глебов, Виктор Пелевин, Виртуальный свет, Владимир Аренев, Владимир Березин, Владимир Борисов, Владимир Данихнов, Владимир Ларионов, Владимир Покровский, Владимир Пузий, Владислав Толстов, Вляпалась!, Водоворот, Водяной нож, Ворон белый, Ворчание из могилы, Все вечеринки завтрашнего дня, Вселенная ступени бесконечности, Всплеск в тишине, Встреча с писателем, Высотка, Вьюрки, Вячеслав Рыбаков, Галина Юзефович, Гарри Гаррисон, Гаррисон! Гаррисон!, Геймбук, Геннадий Прашкевич, Генри Лайон Олди, Гиллиан Флинн, Глориана, Глубина в небе, Говорящий от Имени Мертвых, Гомункул, Гонконг: город, Город Лестниц, Города монет и пряностей, Граф Ноль, Графический роман, Грег Иган, Грэм Джойс, Грэм Макнилл, Гэв Торп, ДК Крупской, ДК им. Крупской, ДК имени Крупской, Далия Трускиновская, Дарья Бобылёва, Девочка и мертвецы, Денис Добрышев, День Космонавтики, Десять искушений, Джеймс Баллард, Джеймс Блэйлок, Джефф Лемир, Джо Аберкромби, Джонатан Кэрролл, Джордж Мартин, Дискуссия о критике, Дмитрий Бавильский, Дмитрий Вересов, Дмитрий Громов, Дмитрий Захаров, Дмитрий Казаков, Дмитрий Колодан, Дмитрий Комм, Дмитрий Малков, Дмитрий Тихонов, Драйвер Заката, Драйвер заката, Дракула, Дуглас Адамс, Душница, Дым отечества, Дэвид Кроненберг, Дэн Абнетт, Дэн Симмонс, Дэрила Грегори, Дяченко, Евгений Лукин, Евгений Прошкин, Еврокон, Егор Михайлов, Елена Кисленкова, Елена Клещенко, Елена Первушина, Елена Петрова, Елена Сехина, Елена Хаецкая, Если, Ефремов, Жанна Пояркова, Железный Совет, Железный пар, Жестяная собака майора Хоппа, Жук, Журнал "Если", Журнал "Октябрь", Журнал "Полдень", ЗК-5, Забвения, Забытые Королевства, Залинткон, Замужем за облаком, Зеркальные очки, Зиланткон, Зимняя дорога, Золотой ключ, Золотые времена, Игорь Викентьев, Игорь Минаков, Идору, Илья Боровиков, Илья Сергеев, Империя Радч, Ина Голдин, Инквизитор Эйзенхорн, Интервью, Интерпресскон, Иные пространства, Ирина Богатырева, Иэн Бэнкс, Йен Макдональд, К.А.Терина, Кадын, Как издавали фантастику в СССР, Как подружиться с демонами, Калейдоскоп, Карта времени, Карта неба, Келли Линк, Ким Ньюман, Ким Стенли Робинсон, Кир Булычев, Кирилл Еськов, Кирилл Кобрин, Кластер, Книга года, Книжная лавка писателей, Книжная ярмарка, Книжная ярмарка ДК Крупской, Книжная ярмарка ДК имени Крупской, Книжное обозрение, Книжный Клуб Фантастика, Колокол, Колыбельная, Комиксы, Конкурс, Константин Жевнов, Константин Мильчин, Константин Образцов, Константин Фрумкин, Координаты фантастики, Корабль уродов, Король Теней, Красные цепи, Кризис на Ариадне-5, Крик родившихся завтра, Крис Райт, Кристофер Прист, Круглый стол, Крупа, Ксения Букша, Куда скачет петушиная лошадь, Куриный бог, Кусчуй Непома, Кэтрин Валенте, Лариса Бортникова, Левая рука Бога, Левая рука бога, Лезвие бритвы, Лексикон, Леонид Каганов, Леонид Юзефович, Лимитированные издания, Лин Лобарев, Лин Лобарёв, Линор Горалик, ЛитЭрра, Лора Белоиван, Лотерея, Любовь к трём цукербринам, Людмила и Александр Белаш, МТА, Мабуль, Магазин "Раскольников", Магазин "РаскольниковЪ", Майк Гелприн, Майкл Муркок, Майкл Суэнвик, Майкл Флинн, Макс Барри, Максим Борисов, Марина Дробкова, Марина и Сергей Дяченко, Мариша Пессл, Мария Акимова, Мария Галина, Мария Гинзбург, Мария Лебедева, Марк Уэйд, Марсианка Ло-Лита, Маршруты современной литературы: варианты навигации, Мастер дороги, Мастерская Олди, Машина различий, Машины и механизмы, Международный книжный салон, Меня зовут I-45, Механизм будущего, Минаков, Мир фантастики, Мир-Механизм, Миротворец 45-го калибра, Михаил Королюк, Михаил Назаренко, Михаил Перловский, Михаил Савеличев, Михаил Успенский, Михаил Харитонов, Михаил Шавшин, Много званых, Мона Лиза овердрайв, Морские звезды, Московские каникулы, Музей Анны Ахматовой, Н.Иванов, На мохнатой спине, Наука и жизнь, Научная фантастика, Национальный бестселлер, Не паникуй!, Независимая газета, Нейромант, Несокрушимый Халк, Несущественная деталь, Николай Горнов, Николай Караев, Николай Кудрявцев, Николай Романецкий, Нил Гейман, Нил Стивенсон, Новинки издательств, Новые Горизонты, Новые горизонты, Новый мир, Ночное кино, Нью-Кробюзон, Обладать, Однажды на краю времени, Оксана Романова, Октябрь, Олди, Олег Ладыженский, Оливье Ледруа, Ольга Жакова, Ольга Никифорова, Ольга Онойко, Ольга Паволга, Ольга Фикс, Орсон Скотт Кард, Острые предметы, Откровения молодого романиста, Открытая критика, Открытое интервью, Отметка Калта, Отступник, Отчаяние, Павел Амнуэль, Павел Дмитриев, Павел Крусанов, Павлов, Пандемоний, Паоло Бачигалупи, Пария, Патруль Времени, Певчие ада, Песочный Человек, Петербургская книжная ярмарка, Петербургская фантастическая ассамблея, Петербургский книжный салон, Питер Уоттс, Питерbook, Пламя над бездной, Планы издательств, Повелители Новостей, Подарочные издания, Пол Андерсон, Полет феникса, Полковник Пьят, Полтора кролика, Помощь автору, Порох непромокаемый, Посланник, Последний Кольценосец, Последний порог, Пост-релиз, Похищение чародея, Премии, Примеры страниц, ПринТерра Дизайн, Прочтение, Пятое сердце, Рамка, Расколотый мир, РаскольниковЪ, Расскажите вашим детям, Расходные материалы, Регистрация, Рей Брэдбери, Репродуктор, Ретроспектива будущего, Рецензии, Рецензия, Рик Ремендер, Роберт Джексон Беннет, Роберт Джексон Беннетт, Роберт Ибатуллин, Роберт Сальваторе, Роберт Сильверберг, Роберт Хайнлайн, Роза и Червь, Роза и червь, Роман Арбитман, Роман Давыдов, Роман Шмараков, СРО, Санкт-Петербург, Санкт-Петербургские Ведомости, Сапковский, Светлана Лаврова, Свое время, Святослав Логинов, Семинар, Сергей Корнеев, Сергей Кузнецов, Сергей Носов, Сергей Оробий, Сергей Соболев, Сергей Удалин, Сергей Шикарев, Силецкий Александр, Сказки сироты, Скирюк, Слуги Меча, Слуги правосудия, Соль Саракша, Сопряженные миры, Сотвори себе врага, Спиральный Рукав, Станислав Лем, Стеклянный Джек, Сто одиннадцать опытов о культовом кинематографе, Стругацкие, Сфера-17, ТРИЗ, Танцы с медведями, Татьяна Буглак, Теги: Петербургская фантастическая ассамблея, Текстура Club, Территория книгоедства, Тим Скоренко, Тобол, Толстой, Трансгалактический экспресс "Новая надежда", Треугольник случайных неизбежностей, Трилистники, Тэги: Книжная ярмарка ДК имени Крупской, Тэги: Лезвие бритвы, Убийственная шутка, Удивительные приключения рыбы-лоцмана, Уильям Гибсон, Умберто Эко, Употреблено, Фазы гравитации, Фантассамблея, Фантассамблея 2017, Фантассамблея 2018, Фантассамблея-2017, Фантастика Книжный Клуб, Фантастиковедение, Фанткритик, Фаталист, Феликс Гилман, Феликс Пальма, Феликс Х. Пальма, Фигурные скобки, Философствующая фантастика, Фонтанный дом, Формулы страха, Фотина Морозова, Франческо Версо, Фредерик Пол, Футурология, Хармонт: наши дни, Ходячие мертвецы, Хроники железных драконов, Царь головы, Цветущая сложность, ЧЯП, Чайна Мьевиль, Челтенхэм, Черная Наука, Черное знамя, Черное и белое, Четыре истории, Чудеса жизни, Чёрная земля, Чёртова дочка, Шамиль Идиатуллин, Шекспирименты, Шерлок Холмс, Шерлок Холмс и рождение современности, Шико, Шико-Севастополь, Шрамы, Эверест, Эдуард Веркин, Эльдар Сафин, Энн Леки, Южнорусское Овчарово, Юлия Андреева, Юлия Зонис, Юрий Некрасов, Яна Дубинянская, Ярослав Баричко, альманах "Полдень", анонс, анонсы, артбук, библиография, библиотека Герцена, биографический очерк, букинистика, в продаже, в типографии, вампиры, видео, видеозапись, викторианство, вручение, все по 10, встреча с автором, где живет кино, геймбук, даты, день рождения, жизнь замечательных людей, журнал, журнал "Если", журнал "Полдень", игшль, из типографии, издано, или Похождения Буратины, иностранные гости, интервью, интерпресскон, итоги, киберпанк, книга, книги, книгоиздание, книжная серия, книжная ярмарка, книжное обозрение, колонка, комикс, комиксы, конвент, конкурс, конкурсы, концерт, критика, круглый стол, лауреат, лекция, лето 2015, литературная премия, литературный семинар, литературоведческие исследования, литмастерство, лонг-лист, лохотрон, лучшие книги 2014, магазин "Гиперион", магазин "РаскольниковЪ", малотиражная литература, мастер-класс, материалы, материалы к курсу, научная конференция, научная фантастика, новинки, обзор, обзоры, общие вопросы, организационное, отзыв, отзывы жюри, открытие сезона, перевод, переводчики, писатели, планы, планы издательств, победитель, подведение итогов, подростковая фантастика, польская фантастика, помадки, почасовая программа, почетные гости, почетный гость, представления номинаторов, презентация, премии, премия, программа, пятый сезон, распродажа, рассказы, регистрация, редактирование, рецензии, рецензия, розница, романный семинар, сбор средств, сборник, секционная структура, семинар, спецпремия оргкомитета, способные дышать дыхание», сроки, статьи, стимпанк, структура, сувенирные кружки, супергерои, сценарии, таблица, творческие, телесериалы, тентакли, тираж, толкиенистика, трилогия Моста, фантастика, фантастиковедение, фестиваль, финал, фото, футурология, хоррор, цифры, чушики, энциклопедия, юбилеи, юбилей, юмористика
либо поиск по названию статьи или автору: 


Страницы: [1] 2  3

Статья написана 14 января 11:56

Сегодня — отзывы жюри «Новых горизонтов-2019» о романе-трилогии Сергея Кузнецова «Живые и взрослые» (номинировала Галина Юзефович). Болел за эту книгу.


Константин Фрумкин:


Сергей Кузнецов поставил перед собой крайне амбициозную литературную задачу: написать роман в стиле и в духе советских детско-юношеских романов о «приключениях юных друзей». «Живые и взрослые» во многом написаны под Анатолия Алексина, под Анатолия Рыбакова, под «Двух капитанов». И самое главное, у Сергея Кузнецова получилось. Первая любовь, детские характеры, и конечно крепкая-прекрепкая дружба, дружба фантастическая, чисто литературная, которая даже в тексте «Живых и взрослых» отсылает к литературному образцу — к мушкетерам. Заметим, что литературные образцы, в духе которых пишет Кузнецов, создали насквозь фальшивый, неправдоподобный мир – однако мир идеальный для того, чтобы выстраивать приключения с симпатичными героями, и Сергей Кузнецов этими достоинствами выбранного стиля в полной мере воспользовался.

Правда, приключения все страшные, так что получилось как у Татьяны Королевой: «Тимур и его команда и вампиры».

Еще один интересный алгоритм, использованный при написании «Живых и взрослых»: Кузнецов берет многочисленные и хорошо известные обстоятельства и сюжеты, касающиеся отношения СССР к капиталистическому окружению, и советского населения – к буржуазной загранице, и превращает их в отношения мира живых с миром мертвых. Вся советская история переписывается под этим углом: революция произошла ради проведения границы между мирами живых и мертвых, Великая отечественная война шла с мертвыми, в том числе зомби и вампирами и т.д. Как прием для маленькой юмористической повести это было бы чрезвычайно остроумно, но поскольку Кузнецов описывает свою Вселенную в рамках огромной трилогии и со всеми подробностями, то возникает слишком много вопросов. Прежде всего отмечаешь, что Кузнецов облегчил себе работу создателя Вселенной: ему ничего не надо придумывать, ему надо брать все хорошо известные детали советского быта и просто вставлять кое-где вместо «заграничный» — «мертвый». Мертвые товары, мертвые джинсы, мертвая музыка.

Возникает слишком много логических нестыковок. Прежде всего, Кузнецов требует, чтобы читатель забыл все, что он знал о причинах, почему в СССР было плохо с товарами, и какова была причина отставания от западных технологий – объяснения, даваемые в романе, совершенно смехотворны. Начинаешь недоумевать, куда собственно из мира живых делась вся заграница почему все зарубежные страны в мире мертвых, а в мире живых только СССР да еще «Сибирия» и «Якутистан».

Если бы действительно мир мертвых был бы перед нашими глазами и все люди более или менее точно знали свою посмертную судьбу – то главным последствием этого было бы то, что подготовка к смерти и обеспечение своего посмертного благополучия стало бы главной индустрией в мире живых. Тем более, что живые живут недолго, а мертвые почти бессмертны, и значит жизнь становится лишь краткой подготовкой к долгому загробному существованию. Мировые религии, даже не имея достоверных фактов о загробном мире, и то часто подчиняли всю жизнь общества заботе о вечности, а если бы эти факты были – то все другие задачи отошли бы на второй план.

Наконец, Сергею Кузнецову не удается выдержать отношение к мертвым именно как к мертвым. Ведь если у нас есть опасные приключения, то значит нужно кого-то убивать. А как убивать, если мертвые вот они – вполне живы и хорошо себя чувствуют? И Кузнецов вынужден изобретать возможность убивать мертвых, и изобретает глубинные миры, куда мертвые попадают после второй смерти. То есть мертвые на самом деле не мертвы, так зачем же огород городить?

Не выражая никакой претензии, хочется также отметить, что «Живые и взрослые» находятся под властью вообще тяготеющего над нашей (и не только нашей) фантастикой стереотипа, что самое интересное, о чем стоит писать — это деятельность спецслужб и спецназа. Каждый раз радуешься, когда российский фантаст не попадает в эту наезженную колею, но не в этот раз.

Еще «Живые и взрослые» несомненно задевают тему осмысления произошедших в СССР перемен, тему распада СССР, болезненную и важную, нашей словесности еще предстоит выработать немало рефлексий на эту тему. Однако если на перестройку и ее последствия начать смотреть из вселенной «Кортика» и «Двух капитанов», то оптика получается несколько искаженная.

Все это не отменяет безусловные достоинства «Живых и мертвых»: приключения его героев действительно интересные, сюжет выстроен безупречно, язык романа прост, но точен, характеры героев выписаны, вот только объемы — впрочем, сейчас в моде эпопеи и саги.



Дмитрий Бавильский:

Удивительно, но фантазийная трилогия Сергея Кузнецова, прочитанная сразу же после «Квинта Лициния», трилогии Михаила Королюка о попаданце в социалистическое прошлое, выглядит её негативом.

Точнее, позитивом, так как написана не с имперских, но с гуманистических, «общечеловеческих» позиций, исподволь обучающих читателей «правильной жизненной позиции».

Две эти книги велики по объёму (книжное издание «Живых и взрослых» содержит 974 страницы против 1062 у Королюка), в них по три части, соотносящихся как «тезис», «антитезис» и «синтез» (у Королюка, впрочем, неокончательный), изучающих советское прошлое с точки зрения «взрослого» настоящего, возвышающегося над тем, что было горой «нового опыта».

У Кузнецова тоже присутствует сюжетная линия математического вундеркинда, способного вычислить местонахождение параллельных и пограничных миров, группирующихся возле Границы перехода между миром мёртвых и миром живых, в котором живёт четвёрка отважных школьников (Марина, Ника, Гоша и Лёва), занятых разрушением этой самой Границы.

Для чего они это делают, непонятно, вроде бы как для освобождения человечества от ненужного деления на своих и чужих, мешающего абсолютной свободе, однако, чем дальше в текст «Живых и взрослых» тем больше разделение мира на антагонистические половины выглядит логичным и даже разумным.

Судите сами.

Школьники живут в стране, напоминающей поздний советский период – Сергей Кузнецов явно вдохновлялся опытом собственных детства и юности: его трилогия ещё один способ то ли «закрыть гештальт» собственного «опыта несвободы», к которому был приговорён каждый, кто жил в СССР, то ли, напротив, попытаться ещё раз пережить период, когда деревья были большими, все люди казались братьями и сёстрами и не было ничего важнее любви, дружбы, свободы, равенства, братства.

Страна, в которой живут Марина, Ника, Гоша и Лёва, отчаянно напоминает Советский Союз, но для «безопасности» нарративных операций, а также ради творческой свободы, Кузнецов смещает описание реальности в сторону лёгких исторических обобщений – от СССР он берёт не столько конкретику бытовой жизни (которую реконструирует, впрочем, весьма тщательно), сколько логику развития территорий, окружённых врагами, пропитанных сыском и государственной подозрительностью, которые легко превращаются в отсутствие элементарных свобод и тотальный диктат идеологического контроля.

Историческая реальность смещается в сторону фабульной схемы, а имена собственные обыгрываются каламбурами – названия советских и западных фильмов, книг, фирм, городов, стран превращаются в легко узнаваемые неологизмы.

Так возникают книги «Пятница кончается в понедельник» и «Навстречу грозе», «Математики смеются» и «Стеклянный кортик», рок-группа «Живые могут танцевать», города Парис и Вью-Ёрк.

Таким образом, автор, с одной стороны, отдаёт должное предшественникам и источникам своего вдохновения, с другой – показывает особенности метода, каламбурящего на всех содержательных уровнях, от перелопачивания реальности до содержательных метаморфоз, выворачивающих привычный нам смысл наизнанку.

Впрочем, главных прототипов, вольных или невольных, Кузнецов умалчивает, а, может быть, просто он о них забывает – как советский человек, выросший в позднесоветской культуре, для которой иные имена и названия становились естественной средой обитания, растворяясь в ней до полного неразличения.

Разумеется, трилогия Анатолия Рыбакова («Кортик», «Бронзовая птица», «Последнее лето детства»), постоянно поминаемая Лёвой в первом томе, важный пример авантюрных приключений внутри повседневного быта, когда за каждым поворотом молодой человек способен раскрыть бездны, однако, куда важнее для понимания происхождения «Живых и взрослых» видится, ну, например, творчество Владислава Крапивина.

Принципиальный абстрактный гуманист последних брежневских десятилетий (живущий, между прочим, до сих пор), Крапивин десятилетиями писал вечные сюжеты о «слезе ребенка», детской обиде, сталкивающейся с несправедливостью равнодушного мира и непреходящей «жажде свободы» детей, связанной, прежде всего, с неуёмным «полётом фантазии».

Тонкий психолог, способный довести читателя до слёз столкновением «правды» и «вымысла», Крапивин жил демонстративно поверх совка, хотя и пользовался всеми доступными ему привилегиями.

Вот и школьники Кузнецова, пытающиеся разрушить Границу между мирами (в том, что «живым» противостоят «мёртвые» не стоит искать метафизики – это всего лишь разделение на «своих» и «чужих»), сначала вступают в конфликт с родными спецслужбами, затем с зарубежными службистами, а когда убеждаются в том, что наше Управление и ихняя Контора работают вместе, начинают с ними сотрудничать.

А Марина, самая главная и честная девочка этого дружеского спецотряда, что и в огне не горит, и в воде не тонет, умудряясь шастать между мирами без какого бы то ни было сопровождения, даже поступает в Академию – главный службистский вуз живых, предполагающий головокружительную карьеру на самые властные верха.

Друзьям Марина говорит, что будет засланцем «сил добра», внедрившихся через неё внутрь системы.

И друзья, конечно, ей верят, даже тогда, когда в самые опасных и безнадёжных ситуациях «богом из машины» появляются «вертолёты» взрослых – наших доблестных разведчиков, вытаскивающих пионеров-героев, например, из диких джунглей, где на отечественных детей охотятся кровожадные аборигены.

Без взрослых пока никуда, а у наших ребят вообще всё на доверии построено, а ещё на ощущении собственной исключительности, которое не способны поколебать жертвы, постоянно ими приносимые.

Обычно в «Живых и взрослых» гибнут люди, которые к нашим ребятам хорошо относятся и стараются попаданцам всячески помогать.

В первом томе («Живые и взрослые. Начало») умирает юная учительница Зиночка; во втором («Живые и взрослые. По ту сторону») – Сандро, житель Вью-Ёрка, пустивший ребят на постой, когда им негде было ночевать.

Помогая освободить Гошу из тюрьмы, он гибнет, зато пионеры, как ни в чём не бывало возвращаются в третьем томе («Живые и взрослые: Мир, как мы его видим») к его матери, сенёре Фернандес, так как у мёртвых, вроде как отсутствуют время и память.

Впрочем, ближе к финалу, советские школьники, вместе с отечественными службистами, добиваются, наконец, расшатанности границ и изменения физических характеристик обоих миров, из-за чего мёртвые начинают меняться и стареть – вечность их оказывается исчерпанной.

И тут уже непонятно, кто больше раскачивал лодку – четвёрка друзей или же ушлые службисты, вовремя осознавшие, что чем больше людей пересекают Границы, тем они становятся подвижнее.

Превратив Границу в коммерчески потенциальное предприятие, Контора затевает международный фестиваль, куда должны прибыть в столицу живого мира сотни мёртвых.

Тогда Граница станет совсем уже условной и страна, ранее оборонявшаяся от всех прочих государств, покроется ровным слоем коммерческих киосков с модными мёртвыми товарами.

Штука в том, что если «живые» – это люди советской страны, то «мёртвые» – западные капиталисты, у них лучшая одежда и самые интересные фильмы, жевательная резинка, рок-группы и абсолютная неприкаянность тотального общества потребления.

Живым, вроде как, повезло родиться в самой спокойной, светлой и просторной стране, однако, странным образом, правда существования находится совсем в другом месте – и нет живому человеку большей награды, чем, например, командировка к мёртвым, где можно затариться массой модных тряпок и глянцевых журналов.

Мир неоднозначен, учит Кузнецов, переходя от «романа взросления» и «романа воспитания» к триллеру, похожему на компьютерную игру со стрелялками, а потом и вовсе к триллеру с участием инфернальных сил (в том числе, зомби), вызванных из самой глубины мёртвой вселенной: кажется, что главный авторский интерес и основное топливо трилогии – постоянная мена жанров, которые перетекают друг в друга, так и не успев оформиться во что-то основательное.

Когда в современной культуре сюжеты поставлены на поток, самой живой из авторских возможностей оказывается игра жанрами и дискурсами.

Это она, регулярно меняя правила восприятия, делает повествование хоть сколько-то непредсказуемым.

Этому способу тотального обновления «памяти жанра» нас научил Сорокин, но больше всего этим играет западное кино – например, Тарантино с Родригесом, хотя самый удачный пример микста «старой формы» и нового содержания – «Горбатая гора».

В ней режиссёр Энг Ли смешивает пару устойчивых национальных мифов, никогда раннее не пересекавшихся: легенду о мужественных ковбоях, которая накладывается на логику слезливой гей-драмы.

Показательно, что две несовместимые истории укладывает в одну схему режиссёр-эмигрант, способный взглянуть на американское бессознательное со стороны: Ли играет разнонаправленными сюжетными линиями как постмодернист, жонглирующий готовыми «информационными блоками».

В лонг-листе схожим образом поступает Александр Пелевин, «Четверо» которого, правда, чётко следуют «правилам жанров» (причём, сразу трёх), а не «вскрывают приём», как это задумал Сергей Кузнецов, французский эмигрант в первом поколении.

В своей трилогии он берёт формы мирового триллера и хоррора, чтобы привить их к русскому дичку «молодёжного романа» и фэнтази про попаданцев, постепенно осознающих, что всё неоднозначно в мире этом и одной на всех истины в мире не существует.

То, что у каждого своя правда и жалко всех – черта уже нуара, который мерцает где-то на жанровых задворках «Живых и взрослых»: мёртвое Заграничье, списанное с условной Америки, выдержано именно в таких тонах чёрно-белой, стремительной фильмы.

Хоррор, состоящий из чужих элементов, наполняется родным содержанием: более всего это попадание в Вью-Ёрк напоминает «Путешествие Незнайки на Луну» Николая Носова – потому что от Вью-Ёрка уже совсем недалеко до Сан-Комарика, не говоря уже о Лос-Свиносе, Лос-Кабаносе и Лос-Поганосе.

Причём не только лингвистически.

Мама Гоши, пропавшая в одной из буферных зон на Белом море, но всплывшая по ту сторону Границы, провела среди мёртвых почти полгода, после чего начала работать на Контору с удвоенной силой (раньше она была диссиденткой и службистов ненавидела).

«Они завесили окна наших домов своими мёртвыми рекламными плакатами. Хуже того – они снесли наши старые дома, они построили на их месте новые, мёртвые. Построили, чтобы мы в них работали. За работу они платят нам мёртвые деньги – а чтобы их было на что тратить, на наших площадях они построили свои магазины и там за свои мёртвые деньги продают нам свои мёртвые вещи.

Вместо пяти живых высоток они возвели десятки мёртвых зданий, огромных до самого неба. Живые люди не могут жить в таких домах. Это – дома для мёртвых.

Наш город – это город мёртвых.

Где были живые уютные дворы – там мёртвые здания.

Где были просторные площади – там мёртвые магазины.

Где были широкие, свободные проспекты – там стойбище мёртвых машин, неподвижных, ночью и днём.

Где были кусты и деревья – там только газ и гарь.

Мы боимся ходить на нашим улицам.

Мы боимся заходить в наши подъезды.

Мы боимся отпускать из дома наших детей.

Если бы ты жил один в Открытом мире, я бы не позволила тебе одному даже идти в школу.

Потому что мёртвые ходят по городу – такие, как Орлок.

Они ищут себе поживу, ищут жертву, жаждут крови, живой плоти.

Я не отпустила бы тебя на улицу, сынок.

Я бы сказала: сиди дома, читай книги.

Но они отняли у нас и наши книги. Вместо них они дали нам миллионы мёртвых книг.

Вместо наших фильмов, живых фильмов о мужестве и любви, они дали нам мёртвые фильмы, тысячи мёртвых фильмов о призраках, зомби и вампирах…»

Мама Гоши злоупотребляет местоимением «наш», «наши», из-за чего начинает казаться, что она описывает столицу живых, но нет – бесчеловечная карикатура на «общество благоденствия», словно бы взятая из журнала «Аллитатор», описание того самого Вью-Ёрка, в котором мечтает побывать любой из живущих.

Кажется, мама Гоши окончательно запуталась, а вместе с ней запутался и я: ведь мёртвые в этой книге выглядят как живые – им можно бояться, делать героические поступки, вопреки своей подлой натуре, преображаться из плохих в хороших и наоборот (за исключением, разве что, самых отъявленных злодеев-маньяков), тогда как живые пионеры-герои обречены обслуживать многочисленные сюжетные ходы, из-за чего диапазон их ýже, а сами они схематичнее.

Постоянные жанровые мутации – испытание не только для персонажей, но и автора, который ведёт их сквозь тернии постоянных изменений.

И пластика прозы здесь оказывается важнее общей конструкции, которая внутри фантазийной трилогии выглядит логичной, но не выдерживает взгляда извне.

Живые спорят с мёртвыми в самых разных жанровых агрегатных состояниях и уже не разобрать на чьей стороне правда.

Тем более, что чем ближе к концу, тем в структуре Кузнецова, совсем как в той самой Границе между Открытым миром нежити и миром живых, запертых внутри принудительного социализма, всё больше и больше дыр.

В третьем томе автор ориентируется уже на каноны совсем уже коммерческих западных жанров, стёршихся от постоянного употребления, в которых победить любыми способами важнее, чем сохранить друзей и, тем более, собственное лицо.

Вот и выходит, что спор живых и мёртвых в этой трилогии – это поединок двух традиций массовой беллетристики, русскоязычной и мировой.

Кузнецов сопрягает их примерно как «живую воду» и «мёртвую»: там, где он включает «Рыбакова» или «Крапивина» интересно, а где начинаются нуар и стрелялки – не очень.

Видимо, я просто не та возрастная категория, на которую автор рассчитывает.

С другой стороны, кто, кроме сверстников Сергея, помнит мороженное в вафельном стаканчике за 19 копеек и газировку в автомате за три?

Однако, если воспринимать главное содержание «Живых и взрослых» именно как литературный мета-спор двух традиций, все концептуальные противоречия трилогии мгновенно снимаются.

Правда, какой из двух подходов здесь выиграл, я так и не понял.

Ты за Луну или за Солнце?

Скорее всего, победила дружба.




Шамиль Идиатуллин:

Знакомый вроде мир с вечным делением на два лагеря, наших и ненаших. Наши высокодуховные, против войны и с бронепоездом на запасном пути, ненаши — с джинсами, бездуховными кино и музыкой, безработицей и агрессивной военщиной. Построенная в боях граница между мирами, понятно, на замке, и ключ есть только у торгашей и разведчиков. Отличие одно: наши живые, ненаши — мертвые. Умерший наш становится врагом, его родня — роднёй врага. Но как относиться к нормальному вроде пацану, мама которого не умерла, а добровольно ушла к мертвым? И как такому пацану жить дальше? Очень просто: надо найти друзей, взять серебряный нож, а потом и пару пистолетов с соответствующим пулями, и идти напролом сквозь границы, стены, правила, живых, мертвых и основы этого поганого мироздания.

Такова завязка первой книги Сергей Кузнецова, опубликованной восемь лет назад и очевидно игравшей с штампами детского шпионского романа 50-х в стилистике проблемной юношеской прозы тех же и следующих лет, причем самого скучного извода (Осеева, Мухина-Кетлинская, Достян и т. д.). Даже инкрустации мистического хоррора и зомби-постапа не сбивали повествование с этого тона.

На премию номинирована изданная в конце прошлого года толстенная трилогия (под тыщу страниц). Вторая ее книга представляет собой откровенный, с прямыми цитатами, оммаж Кингу, Крапивину, а также, внезапно, Лавкрафту и Уэсу Крейвену. Третья ориентируется на англо-американские шпионские триллеры (целевых поклонов Флемингу, Ле Карре и Чайлду-Престону я не уловил, но, возможно, лишь из-за собственной малой начитанности). При этом текст выдержан все в том же суховатом стиле, слоге и настоящем о-очень длительном времени, которые лично меня как читателя озадачивали не меньше, чем удивительное для опубликованной в уважаемом издательстве книги количество опечаток и корявостей («Геогрий», «Марина, в своих метвых джинсах, старается затерятся в толпе», «В большом зале была столовая, четыре раза в день сюда приходили отдыхающие—завтрак, обед, полдник, ужин»).

Сергей Кузнецов известен как умелый профи, ловко пользующийся огромным арсеналом инструментов и приемов. К сожалению, в «Живых и мертвых» он не только ограничил свой выбор парой стамесок, но и удивительно точно отобрал стамески, неинтересные и несимпатичные лично мне. В очень коротком пересказе трилогия кажется книгой мечты — по крайней мере, для голодающего от нехватки небывалых приключений подростка, что елозит в моей башке и заставляет меня до сих пор читать и писать. Реализована эта мечта как бесконечный конструкт второго порядка, который пытается выявить дихотомию «живой-мертвый» в максимальном количестве основ и деталей известной нам реальности, от сакрализации давней войны до ансамбля «Тату» и обмена нефти на жвачку, — и упорствует в этом намерении через сто, триста и пятьсот страниц после того, как самый тупой читатель в моем лице это понял, принял и смирился. Нарочито инфантильные герои не спасают, лихой с перебором сюжет — тем более: трудно сочувствовать полукартонным мальчикам-девочкам, которые гарантированно выберутся из любого ада и которые при этом не особо рефлексируют, даже принеся в жертву случайного старичка.

Я читал «Живых и взрослых» долго, мучительно, с затяжными перерывами, добивая сугубо на морально-волевых. Они уходили в основном на обуздывание раздражения по поводу краеугольных (почему-то) для текста кривых подмигиваний нашей реальности (сигарет «Мальбрук», зеленой газировки «Крока-кола» — «что-то вроде нашего «Буйкала», только вкусней», гирельеров из Банамы и италийского дуэта, поющего про «счастье — это когда мы вдвоем, и я держу тебя за руку»). Дочитал, впечатлен объемами проделанной автором работы. Они грандиозны и местами застят горизонты, назвать которые новыми, к сожалению, непросто.




Андрей Василевский:

Хорошая проза хорошего прозаика (читал, как другие книги Кузнецова, с удовольствием) и всё-таки… увы, увы. Все отмечают, что созданный автором «мир живых» отчасти соотносится со знакомым нам позднесоветским временем, условно — 70-ми. В эту узнаваемую «реальность» автор вводит фантастические допущения (фантасты часто так и работают, но у прозаика Сергея Кузнецова такого предшествующего опыта вроде бы нет). Вводит, «не замечая», что эти допущения затрагивают сами онтологические (кто-то предпочтет в данном случае термин «метафизические») основы мироздания. Позволю себе предположить, что при подобных онтологических/метафизических предпосылках человеческий социум («мир живых») вряд ли мог бы развиваться/эволюционировать/существовать так, как это происходило в реальной человеческой истории и в привычных нам формах; «мир живых» был бы тогда не «в чем-то» другим, а другим во всем. Попросту: никакого условного «Советского Союза 70-х» там и близко не могло бы быть. Да и условного «Запада» тоже. А что было бы? Я этого вообразить не могу. Думаю, и Сергей Кузнецов не может.

Писатель этой проблемы или не осознает, или думает, что никто не заметит. Он не ошибся: почти никто и не заметил.



Владимир Березин:

Недовзрослые

Одному Богу известно, как текст Кузнецова попал в этот список. Если бы он попал в короткий список «Книгуру», я бы не удивился, потому что этот текст, в общем-то, про подростков и говорит о подростках.

Но для меня эта книга (ужасная по размеру 60 авторских листов, тысяча страниц) оказалось многим интереснее, чем книги, читанные этим летом. И вовсе не оттого, что роман «Живые и взрослые» мне так уж нравится.

Главная черта книги (одновременно и сила и слабость этого текста) в том, что это роман не просто о подростках, а о подростках из позднего СССР. Это известный способ создания литературы – она пишется «собой», при этом я это «собой» очень хорошо понимаю, потому что вырос в то же время, в том же городе. Что бы не писал автор «собой», то выходит Вторая школа и роман «Гроб Хрустальный». Как бы он не убивал в себе кинокритика, назовёт подвиды мертвецов «фульчи» и «ромерос». Как начнёт с чувством описывать пытки и расчленёнку, так вспоминаешь, что автор написал о маньяке «Шкурку бабочки».

В Кузнецовском «мире живых» существуют четверо мушкетё… (зачеркнуто), четверо друзей Гарри По… (зачёркнуто), четверо советских школьников, только с советским миром автор расправился с помощью контекстной замены: .

То есть в полумемуарном повествовании о семи-восьмиклассниках (которые потом вырастут в третьекурсников) слова «Запад» и «капиталистические страны» заменяются на слова «Мир мёртвых». И в этом мире мёртвых полно прекрасных вещей, от джинсов до телевизоров, а вот в социалистическом мире живых сущий застой, угрюмая школьная дисциплина, борьба с серёжками у школьниц и культ великой войны с мертвецами. Тут, правда, начинает работать страшная машина каламбурения, превращающая «полиэтилен» во «многоэтилен», а памятник Гоголя — в памятник Моголя. С этими каламбурами вечно что-то не то, хотя ты представляешь, как автор старался и придумывал эту пелевинщину, как смеялся вместе с семьёй и друзьями, а желчный читатель норовит сравнить всё это даже не с Пелевиным, а с Войновичем. Там, кстати, что-то ещё с редактурой, потому что «птичий ключ», кажется, подселился в текст вместо предполагаемого «птичий клюв», ну и всякие прочие несогласования падежей. Но и объём какой! Не уследишь.

Важно другое: в книге есть два слоя – советское детство, которое включает ностальгический механизм у взрослых точно так же, как резаная луковица вызывает слёзы, и слой приключений школьников «живого мира» с пальбой из пистолетов серебряными пулями, махание ритуальными ножами и прочее. Время от времени герои останавливаются среди погони и начинают рассуждать о фрактальном устройстве мира. Эти слои соединяются, как вода и масло – то есть никак. Ностальгическая часть задевает во мне какие-то струны, а вот часть, построенная на приключениях, мне напоминает просто давнего и нынешнего писателя Лукьяненко.

Тут нужно сделать отступление: опыт поколения Кузнецова (а оно и моё поколение) уникален. Люди родились и сформировались в одном мире, а потом очутились в другом. А вот те, кому сейчас тринадцать, они в этом новом мире вещей родились и живут. Как школьный учитель я с большим интересом всматриваюсь в учеников, и раз за разом обнаруживаю, что детские проблемы позднего СССР вовсе не занимают подростков. И даже подростковая любовь теперь другая. И предательство тогда было обставлено сосем по-другому, нежели теперь. Впрочем, что я говорю: автор сам создал летнюю школу, вполне похожую на Хогвартс (только платный) и ходит там Дамблдором. Так что о подростковых проблемах он знает не меньше моего.

Отдельный вопрос, который благодаря этому роману я стал обдумывать, это вопрос длиннот (А тут сама тема провоцирует автора – вот давай расскажем про советское кино в терминах «Живых и мёртвых», но без Симонова, а вот давай ухнем туда все наши воспоминания – от видеокассет и музыкальных групп, но переназовём их, чтобы у читателя произошёл забавный щелчок узнавания. Так получается очень длинный роман – под ту самую тысячу страниц. И я стал размышлять о том, насколько автор должен подстраиваться к своей целевой аудитории. С одной стороны, в «Войне и мире» тоже довольно много текста, а с другой – поди, скажи хотя бы перед зеркалом: «Мою книгу будут обязаны читать так же, как Толстого». Нет, если писатель честно считает себя проводником смыслов из божественного мира в человеческий, то плевать ему на аудиторию, целевую аудиторию и вообще на всё, не говоря уж о гонораре. Но самое ужасное, когда он начинает метаться между этими двумя мирами, как между миром мёртвых и живых, однако это не об авторе, а так, к слову.

Беда в том, что Кузнецов очень умный человек. Мне, к примеру, очень нравится, как он пытается примирить логику и корпоративные обязательства. Он начитанный, деятельный и оттого проговаривающий разные смыслы более, чем это нужно в прозе. Поэтому с целевой аудиторией этого текста есть некоторые сложности. Сложность эта исчерпывающе описана одним героем Дюма: «Для Атоса это слишком много, а для графа де ля Фер это слишком мало». Для подростка это слишком сложно, а для взрослого – слишком о подростках.

Одним словом – этот роман прекрасен. И конечно, он символизирует новые горизонты фантастической литературы, обращённых к «подростковой теме» (вот гадкое словосочетание, да). А возможно, идеальная аудитория этого текста – родители, рефлексирующие о судьбах своих детей, переставших быть детьми, оставшиеся, так сказать, недовзослыми.


Статья написана 14 августа 2019 г. 11:24

Участники и гости Фантассамблеи-2019 уже стали счастливыми обладателями этого сборника, для остальных спешим сообщить: книгу «Материалы Петербургской фантастической ассамблеи 2018» можно заказать у Елены Бойцовой, некоторое количество экземпляров еще есть. Мягкая обложка, 264 страницы, тираж – внимание! – всего 200 экземпляров. Цена вопроса – 250 рублей, доставка в любую точку мира за ваш счет. Доставку начнем после 16 августа, петербуржцы могу придти и забрать книгу после предварительного заказа в магазине «РаскольниковЪ». По всем вопросам пишем на адрес: ulla.allen@gmail.com Или Елене в личку.


Оглавление:

ДОКЛАДЫ И ВЫСТУПЛЕНИЯ

Галина Юзефович. Чем цепляет фантастика квалифицированного читателя

Александр Матюхин. Русский тру-хоррор, или Вечные споры на тему, какой хоррор на Руси самый настоящий

Мария Акимова. Викторианская карикатура как предчувствие будущего

Феликс Х. Пальма. Фантастическое приключение

Генри Лайон Олди. Развод по-фантастически


БЕСЕДЫ, ИНТЕРВЬЮ, КРУГЛЫЕ СТОЛЫ

• Авторитетная инстанция в литературе (по итогам круглого стола)

• Круглый стол «Сбросим советскую школу перевода с корабля современности?»

• Олди и компания (Встреча Г. Л. Олди с читателями)

• Беседа с Адамом Робертсом: Как писать историю фантастики

• Беседа с Галиной Юзефович: Наедине с книгой

• Олди рекомендуют


РАЗВЛЕКАТЕЛЬНЫЕ МЕРОПРИЯТИЯ

• Прозаический конкурс

• Поэтический конкурс

• Фантастическое «Что? Где? Когда?»


МАТЕРИАЛЫ ФАНТАССАМБЛЕИ ПРОШЛЫХ ЛЕТ

• О научной фантастике, Маргарет Тэтчер и многополярном мире. Интервью с Йеном Макдональдом (Фантассамблея-2013)

• Будущее настигает быстрее, чем ты думаешь. Интервью с Аластером Рейнольдсом (Фантассамблея-2015)


МАТЕРИАЛЫ ДРУЖЕСТВЕННЫХ КОНВЕНТОВ

Антон Первушин. Теология инопланетян. Научная фантастика в богословских трактатах (доклад, прочитанный на конференции «Беляевские чтения-2018»)

Леонид Каганов. Чипирование (доклад, прочитанный на конференции «Интерпресскон-2019»)

Станислав Бескаравайный. Красная утопия — проблемы начала следующего витка (статья написана для конкурса «Фанткритик-2018»)

Людмила и Александр Белаш. Фантастика страны буров (доклад, прочитанный на фестивале «Зиланткон-2016»)




Статья написана 28 ноября 2018 г. 10:09
Размещена:

Роман Шмараков. Автопортрет с устрицей в кармане (по рукописи). Номинировал Николай Караев


От номинатора:

Новый роман Романа Шмаракова сочетает в себе достоинства предыдущих: парадоксальную структуру «Овидия в изгнании», викторианское мировидение «Каллиопы, дерева, Кориска», лабиринты античных историй «Книги скворцов». На первом уровне это типично английский детектив: деревня с очень древней и очень местной историей, группа чрезвычайно разных людей, сведенных воедино семейными и прочими обстоятельствами, таинственное колониальное наследство, запутанная игра преступного и иного разума, а также, разумеется, серия убийств, включая убийство попугая, который слишком много знал. На втором уровне это (весьма условная) фантастика: ночью, когда все расходятся спать, оживает висящая в гостиной картина, на которой беседуют пастушка и глядящий на нее из кустов волк; этот последний рассказывает бесконечные истории, забавные и поучительные, случившиеся с художником г-ном Клотаром и его друзьями г-ном де Корвилем, г-ном де Бривуа и г-жой де Гайарден за пару веков до того. Где-то внутри этих историй скрыт третий уровень, позволяющий читателю самому побыть детективом, но не обычным, а метафизическим: этот уровень не просто объединяет первые два, но трансформирует всё повествование – и читателя, если повезет, тоже.


Валерий Иванченко:

Вольное высказывание о двух самых заметных книгах нынешнего конкурса осложняется тем, что о них уже писал по-своему исчерпывающие рецензии выбывший нынче из жюри критик Рондарев (их можно посмотреть на сайте Нацбеста: Харитонов был номинирован в позапрошлом году, Шмараков в нынешнем). Однако ж и мы найдём что сказать.

«Автопортрет с устрицей в кармане» – это вялый детектив, переполненный великим множеством посторонних историй, излагаемых как живыми, так и анимированными персонажами. Если эти истории выбросить, получится такая пьеса из британской будто бы жизни, какие в своё время любило ставить в нескольких сериях советское телевидение. Так и видишь какого-нибудь Козакова или там Гафта, с удовольствием изображающего натурального англичанина и со вкусом произносящего придуманные Романом Шмараковым остроумные монологи. Однако детектив здесь сам по себе полная ерунда, а в побочных историях, вроде бы, смысл «романа» и состоит.

Насколько можно понять, роман задуман как над-текст (лабиринт расходящихся текстов), призванный иллюстрировать ту мысль, что всё окружающее есть набор выдумок, фантазий, результат коллективного творчества. «Сплетни», – говорит один персонаж. «Критика источников», – возражает другой. Вот именно: их реальность сплетена из фейков, но критиковать её глупо, недаром главный рационалист и оказывается в итоге убийцей, повернувшемся на совершеннейшей чепухе. Мир построен на болтовне – или на творчестве, это вопрос формулировки и отношения.

Читать роман нескучно (пока автор не залазит в слишком дремучие дебри). Но смысл такого чтения довольно эзотеричен. Мы, просвещённые эксперты, понимаем, что речь идёт о фантастике в целом. Истории, рассказываемые персонажами романа, точнее стратегии их, ясно видны в большинстве текстов, представленных ныне на конкурсе: и у Белоиван, и у Ляха, и у Боровикова, и у Харитонова, и у Щепетнёва – все их истории, вернее, истории, подобные им, препарируются и пародируются Шмараковым, и все они – автопортреты авторов, прячущих в карманах стыдную устрицу. Будь мы беспристрастны, то присудили бы этому «Автопортрету» первое место, поскольку концептуально он всех победил. Но роман, закрывающий тему, – это путь тупиковый, новых горизонтов не открывающий. Лучше уж Харитонов, чей Буратина может продолжаться до бесконечности.


Константин Фрумкин:

Изящная безделушка в хорошем, даже высоком смысле слова. Имитация стилей, Англия XIX века, Франция XVIII века, тонкий юмор, который бы сделал честь Бернарду Шоу. Автор – доктор филологических наук, а читатель у него должен быть как минимум кандидатом, иначе добрая половина всех изящных филологических фокусов, заложенных в текст, останется незамеченным. Автор мастерски владеет стилем, и не одним, а самыми разнообразными стилями разных эпох и народов. Тонкий клубок стилизаций, пародий, имитаций, парафраз – жаль, отсутствие специального образования не позволяет отследить, что же именно тут стилизуется. Впрочем, «цитируются» не только стили, но и сюжеты – исторических анекдотов, биографий художников, риторические фигуры – думается, никто из ныне живущих русскоязычных авторов не способен к искусству столь многоуровневой стилизации. В отличие от авторов некоторых других текстов, номинированных на «Новые горизонты», Роман Шмараков не снабдил свой роман комментариями и списком источников. В литературном отношении конечно это бы текст не улучшило, но было бы и логично, и познавательно. Погружаясь в это виртуозное плетение словес, нет-нет и задаешь себе вопрос: «зачем это вообще написано?». Разумеется, нет такого гениального романа, который бы сам собой, беспроблемно, мог «ответить» на этот вопрос, однако есть романы, в связи с которыми этот вопрос не всплывает. Если по тексту вообще можно судить об авторе, то автор «Портрета» предстает филологом, не интересующимся ничем, кроме своих ученых занятий. В романе звенят отзвуки былых литератур и старинных литературных приемов, герои спорят об интерпретации латинской надписи, бесконечное число рассказов оказывается вставлены в другие рассказы, вялый детективный сюжет распыляется между бесчисленными историями рассказываемыми персонажами, причем значительная часть этих историй сама «филологическая», посвящена созданию или интерпретации текстов, но все заведомо несерьезно, все, что мы имеем– болтовню персонажей. Не думается, что читатели, способные оценить прелесть всей этой литературной игры, будут многочисленны. Иногда ценишь и некие иные ценностные интенции, кроме игры в бисер. Каждый абзац этого текста открыто говорит: «Я лишь форма без содержания, но зато какая форма!»

И члену жюри придется решать, кому же отдать первенство – непревзойденному мастеру слова, или литераторам с более скромным дарованием, интересующимся чем-то, кроме слов.

Литература ничего никому не должна, но это относится ко всем ее аспектам, а не только к «служению обществу».

Известен анекдот, согласно которому, филолог Якобсон, отказывая Набокову – большому писателю – в праве преподавать в университете, сказал: «Мы же не назначаем слона профессором зоологии!» Точно также не всегда уместно держать профессора зоологии в цирке вместо слона, даже если выдающийся зоолог к тому же наделен талантом художника-анималиста. Стилизованный рисунок слона не всегда заменяет живого зверя.


Андрей Василевский:

Мне давно нравится этот роман. Хотел его целиком печатать в «Новом мире», не сложилось. И с отдельным книжным изданием у автора не сложилось. Поэтому до сих пор рукопись. Конечно, это игра с жанром (в первую очередь с «классическим английским детективом»). Игра, во-первых, «высокая», а во-вторых, печальная. Весьма интересны там Пастушка и Волк с картины. Они, конечно, не ведут никаких расследований, но раз нам задана общая квази-детективная рамка, то невольно думаешь, что они очень опосредованно отражают другие знаменитые литературные пары – Ватсон и Холмс, Гастингс и Пуаро. Пастушка – это тот, кто «не понимает», кому надо всё надо объяснять; Волк – тот, кто знает, понимает и объясняет. Рассказываемые Волком истории играют среди прочего роль торможения, чтобы оттянуть «момент истины»:

«– Почему ты не рассказал мне? – спросила пастушка.

– Я надеялся, ты никогда не узнаешь об этом, – сказал волк. – Будь это в моих силах, так бы и вышло. Но я нарисованный волк, в моих силах не так много.

– Как это вышло? – спросила пастушка.

– Я расскажу тебе, – сказал волк. (…)

– Вот, значит, чем все это кончится, – сказала пастушка.

– Мне очень жаль, – сказал волк. – Ты не представляешь, как мне жаль».


Галина Юзефович:

Текст пронзительно прекрасный и завораживающий на микроуровне и практически не читаемый в объеме романа. «Автопортрет с устрицей в кармане» – это две сложным образом переплетенные между собой сюжетные линии. Молодую художницу по имени Эмили находят убитой накануне приема, посвященного открытию выставки ее картин. В дом съезжаются разнообразные гости, пытающиеся (впрочем, без особого энтузиазма) раскрыть убийство, и то помогающие, то скорее мешающие следствию. Параллельно с этим на одной из картин Эмили, изображающей волка и пастушку, завязывается диалог – или, вернее, монолог: многомудрый волк рассказывает наивной пастушке диковинную историю, стилизованную под галантную французскую прозу XVIII века. Ни одна из линий, по сути дела, ничем не завершается (вернее, одна косвенным образом завершается внутри другой), герои почти неразличимы, а сюжет служит только формальной поддерживающей рамкой для безупречной (на самом деле, утомительно безупречной) ткани текста. Если бы прозу Шмаракова можно было потреблять в сверхмалых дозах – скажем, по абзацу в неделю, он, бесспорно, был бы одним из лучших – если не лучшим – стилистом нашего времени. Однако неготовность (трудно заподозрить автора в неспособности) выстроить сюжет и нежелание внести в текст что-то, помимо безупречного изящества – например, немного мысли или настоящего, незаемного и нестилизованного чувства – делают область читательской применимости «Автопортрета с устрицей в кармане» трагически узкой.


Шамиль Идиатуллин:

Классический английский детектив – по сути, даже детективная пьеса типа «Мышеловки» – в упаковке итальянского романа эпохи Возрождения: в уютном провинциальном особняке, обжитом странным набором колоритных типов, убиты юная девушка и пожилой болтливый попугай. Не менее болтливыми оказываются подозреваемые, ежеминутно выдающие истории различной степени поучительности и нелепости. Не отстает от них и нарисованный волк, малозаметный персонаж висящей на стене картины, с непонятной почти до финала заботливостью развлекающий фабулесками простодушную первоплановую пастушку.

Шмараков гений высокоинтеллектуальной смеховой культуры, утонченно едкий мастер всесокрушающих и страшно обаятельных шуток по любым поводам. Почему-то принято считать, что сюжет то ли дается ему хуже, то ли просто не слишком его интересует. «Автопортрет» эту версию обнуляет, – тут все в порядке с сюжетом и интригой, – но репутацию непростого автора, увы, способен только укрепить. Виноват в этом не автор, который прекрасен, и не текст, который очарователен, а та простота массового читателя, что хуже воровства. Уморительные шутки про итальянских художников, французских дам, античных богов и немножко про английских простаков, которыми в залповом режиме перебрасываются умники и немножко простаки, слишком толстым слоем обкладывают интригу, чтобы надеяться на легкую усваиваемость. Жаль – но тем радостней за читателя, до которого Шмараков дойдет.


Владимир Березин:

Прекрасный роман. Я хочу по этому поводу употребить одно сравнение, которое я уже употреблял недавно. Но – хорошее – повтори, и ещё повтори. Проблема текстов этого автора в некотором совершенстве стиля. Писатель Куприн в 1929 году написал рассказ «Ольга Сур» – про циркача, что, добиваясь руки дочери хозяина, придумывает замечательный цирковой номер. Номер действительно замечательный – с полётами и гирями, но: «Да, мы многого ждали от этого номера, но мы просчитались, забыв о публике. На первом представлении публика, хоть и не поняла ничего, но немного аплодировала, а уж на пятом – старый Сур прервал ангажемент согласно условиям контракта. Спустя много времени мы узнали, что и за границей бывало то же самое. Знатоки вопили от восторга. Публика оставалась холодна и скучна.

Так же, как и Пьер год назад, так же теперь Никаноро Нанни исчез бесследно и беззвучно из Киева, и больше о нем не было вестей.

А Ольга Сур вышла замуж за грека Лапиади, который был вовсе не королем железа, и не атлетом, и не борцом, а просто греческим арапом, наводившим марафет» (Куприн А. Ольга Сур // Собрание сочинений в 9 т. Т. 7. – М.: Правда, 1964. С. 353).

После этой цитаты стоит объясниться: дело в том, что это текст умный, в нём есть некоторая важная для меня работа на уровне фразы, и даже – словосочетания. Там есть шутки, умещающиеся в зазор между словами, ирония, и вообще что-то мне нужное. Ну холодную скучную публику я могу проигнорировать – я не в цирке. Работа эта совершена автором, но и читатель принуждён её совершать, а этого, как мне кажется, в современной фантастике очень не хватает.


Статья написана 26 ноября 2018 г. 08:37
Размещена:

Андрей Лях. Челтенхэм (по рукописи). Номинировал Сергей Шикарев.


От номинатора:

Случаются в отечественной фантастике романы, идущие вразрез с господствующими темами, стилистиками и образами и написанные настолько мощно, что они не просто попадают в десятку, но и мишень разносят ко всем чертям. В прошлом десятилетии таким романом был «Я, Хобо» Сергея Жарковского. А до того — «Реквием по пилоту» Андрея Ляха.

И вот – полтора десятка лет спустя – «Челтенхэм». Действие нового романа происходит в той же вселенной (и даже вселенных), что и действие «Реквиема». Однако «Челтенхэм» — повествование куда более широкоформатное, и стилистика его варьируется от квазиисторической, «шекспировской» хроники до абсурдистского экшена.

Основное действие романа разворачивается на далёкой планете Тратере во времена «модернизированного средневековья», где специальный агент Института Контакта по имени Диноэл Терра-Эттин должен раскрыть загадку Базы инопланетян.

«Челтенхэм» богат на фантастические выдумки и сложносочиненные сюжеты. Здесь и Траверс — «дикое поле» известного и освоенного космоса, и «выращивающие информацию» Зелёные Облака, и многочисленные секретные операции и тайные агенты, и противостояние Земли и Стимфальской империи, и, разумеется, угроза инопланетного вторжения. Также встречаются в тексте и — перемешанные причудливо — реалии разных миров и писателей, от Ивана Ефремова до Джоан Роулинг.

Однако обращается с этим богатым арсеналом писатель весьма своевольно. Он, словно следуя известному наставлению из романа Брэдбери, пишет поперек разлинованных и исхоженных сюжетов. Лях подбирает фантастическую диковинку (например, Врата для путешествий между мирами), рассматривает и прилаживает к неспешному течению сюжета – а иногда и отбрасывает за ненадобностью.

По мере накопления в повествовании имён, объектов и событий становится все явственнее, что научно-фантастическая машинерия – лишь обрамление и украшение для классического по сути и по форме романа – с обилием персонажей, несколькими сюжетными линиями и к тому же весьма изощренно устроенного (подсказка будущим читателям – важные для понимания финала детали спрятаны в сносках).

Психологичный и щедрый на подробности жизни «Челтенхэм» использует фантастические декорации, чтобы подстать своим не-фантастическим предшественникам рассказать о траектории человеческой судьбы.

Такие романы в фантастике появляются нечасто. Тем ценнее.


Валерий Иванченко:

Принципиально вторичный роман (пастиш, как выражается критик Рондарев), интересный, главным образом, самому автору и неширокому кругу подобных ему ценителей олдовой фантастики. Мир романа сложен из реалий, персонажей, сюжетов, обкатанных в массе книг, фильмов, компьютерных игр, но узость круга читателей задаёт вовсе не это. Автор, человек умный, способный и в писательстве отнюдь не беспомощный, вольно или невольно нарушает ряд простых правил беллетристики, превращая текст, собранный, в сущности, из известных клише, в чтение не для всех.

Прежде всего, он непомерно раздул объём из-за собственной скупости, не позволяющей отказаться ни от одной лишней подробности, рождённой его щедрой фантазией. Он детально описывает всевозможную технику, архитектуру, интерьеры, наряды, исторические подробности, нюансы биографий и отношений, никак не работающие ни на сюжет, ни на характеризацию основных персонажей. В идеале подобная детальность должна придавать выдумке жизнеподобие, но в данном случае она пропадает впустую, развлекая лишь самого автора и тех редких читателей, которые станут текст смаковать. На большем своём протяжении роман выглядит набором красивых глянцевых постеров и оживать начинает только ближе к концу, когда автор перестаёт отвлекаться на второстепенное и сосредотачивается на главном. Добрую половину романа автор излагает предысторию нескольких персонажей, сюжет при этом не продвигается ни на шаг. Персонажи остаются картонными масками, ни о какой драматургии между ними говорить невозможно. Автор предпочитает не показывать, а объяснять (процентов на восемьдесят это объяснения совершенно не важных вещей), изредка вставляя в рассказ летописца живописные, как ему кажется, сцены. Притом все секреты выдаёт сразу же, убивая всякую возможность интриги. Пишет он гладким литературным языком, порой доходя до выспренности на грани графомании и не избегая всевозможных штампов, заимствованных, кажется, из дамских рОманов (впрочем, в итоге «Челтенхэм» и оказывается замаскированной под эпос любовной историей).

При всём аутизме и при всей своей графомании, роман обладает многими достоинствами, очевидными не только фэнам, но и простым читателям, нашедшим в себе силы осилить текст до конца. Путешествие по Перекрёсткам описано великолепно, на уровне классиков жанра, а финал вообще поднимается от жанра к обычной (настоящей) литературе. В нынешнем конкурсе текст, по нашему мнению, входит в четвёрку лучших.


Андрей Василевский:

Вот казалось бы роман так роман, сколько ж в нем всего. У автора есть «инженерное мышление», огромная и сложная конструкция худо-бедно держится, что уже достижение. Но вот беда: Лях – писатель «без языка».

«– Не кричите так, лейтенант, – от отвращения Кромвель еле разжимал зубы. – Связь вырубило, снимите наушники. Иво, переключи генераторы на наружную и отстреливай переходник по периметру, на кой ляд он теперь сдался.

Краса и гордость, чудо технологий, первый стимфальский крейсер-трансформер «Саутгемптон», которому после мартовских учений двадцать четвертого года предстояло стать официальным флагманом императорского флота, пылая изнутри и осторожно еще тлея снаружи, неспешно разваливался на куски и погружался в атмосферу планеты Тратера.

Всего-то навсего дурацкий фронтовой истребитель-бомбардировщик загадочной и разбойничьей цивилизации скелетников; как всегда, неожиданно, черт знает откуда, вывернулся хоть и не из-под земли, но из-за земли – вот этой самой тихой деревенской Тратеры – выскочил под боком, сам, наверное, не ожидал, ну и влепил от растерянности, а «Саутгемптон» – не авианосец, не положено ему сферы охранения, только охранный шлейф, да и силовые поля гудели на одну десятую мощности…»

Это вообще не ЧЕЙ-ТО язык, это усредненный НИЧЕЙНЫЙ язык жанровой фантастики, никому уже не принадлежащий, являющийся «общественным достоянием».

Можно привести другие цитаты – в других регистрах – но проблема будет та же.

Одни пишут прозу (фантастическую), другие «фантастику». Вот «Челтенхэм» это «фантастика».

Отсылки к Стругацким тоже не в пользу Ляха, они в значительной степени были социальными мыслителями, а он нет.


Константин Фрумкин:

Занимательная и написанная с большим мастерством эпопея. Андрей Лях несомненно войдет для меня в число российских фантастов, за творчеством которых придется следить. Лях смог достичь того тонкого баланса между интеллектуальностью и занимательностью, железячностью и психологизмом, которого у нас мало кто умеет достигать, и пожалуй лучше всех искусством такого органичного микса владеет Сергей Лукьяненко. Не знаю, польстит ли самому Ляху такое сравнение, но успех Лукьяненко и его многочисленные экранизации не случайны. Что хочется особо отметить – Ляху удается, выстраивая в конечном итоге совершенно линейный сюжет, все-таки вычерчивать с помощью главной сюжетной линии сложные кольца и прочие трехмерные фигуры, мастерски владея мастерством отступления, отступления внутри отступления и вообще органического встраивания сюжета внутрь сюжета. Автор пользуется не самым распространенным композиционным приемом – к любому эпизоду возвращаться два, а то и три раза, сначала описывая его конспективно, а затем наращивая число подробностей. Вообще – и это уже не достоинство, а странность – у Ляха манера многие бросающиеся в глаза словесные конструкции повторять в течение рома дважды. Дважды он вспоминает архаическое выражение «сшутить шутку», двум его героиням свойственен «стоицизм» (непонятно, что это значит), о двух героинях говорится что они могут «впасть в благостность», двум персонажам свойственна аура власти, а у двух ощущается энергия силы и т.д. И тут стоит перейти к недостаткам «Челтенхема» – или может быть не недостаткам, а объяснению, что в нем может не нравиться.

Роман все-таки очень большой, громоздкий и неоднородный, на его протяжении повествование несколько раз меняет и стиль, и интенцию, и даже, на мой взгляд, концепцию главных героев – они перестают «узнаваться». При этом автор крайне тщательно разрабатывает подробности своего альтернативного мира, рассказывая даже о технических деталях несуществующего оружия – как будто ждет реконструкторов, которые будут все это отыгрывать.

В системе персонажей просматривается некоторая инфальтильность: все герои исключительно сверхлюди, в разных аспектах – но обладатели выдающихся качеств, женщины же в большинстве сказочной красоты, и все готовы немедленно отдаться сверхлюдям-мужчинам. Заметим, что сверхспособности главных героев используются в основном чтобы побеждать, унижать, и убивать других второстепенных персонажей – иногда все вместе, кровь льется рекой. Когда главный герой заставляет солдафона-генерала танцевать голым, когда главному герою отдается прекрасная спецназовка, у которой «достоинства фигуры не затронуты спортивным образом жизни», то рецензент немедленно почувствовал себя слишком старым.

Наконец, отдельного обдумывания достоин тот факт, что роман Андрея Ляха выстроен из аллюзий и скрытых цитат (список источников автор услужливо приводит в начале), при этом в первую очередь роман Ляха в самой серьезной зависимости от «Мира Стругацких», и речь не только о терминологии и фамилиях персонажей, но и серьезной зависимости на концептуальном уровне. Конечно, те грандиозные последствия, которые в нашей литературе имеют миры Стругацких, впечатляют. Но сам прием построения романа на реминисценциях не является для нашей литературы новым уже лет тридцать. Эти шутки уже не забавят, и в общем, этот фокус слишком простой, и скорее выдает неуверенность автора в ценности собственного «месседжа».

В общем, «Челтенхему» свойственна некоторая избыточность литературных приемов над потребностями замысла, однако все это не мешает роману войти в число лучших фантастических текстов «большой формы» последних лет.


Галина Юзефович:

Роман Андрея Ляха «Челтэнхем» – вещь, к которой не вполне понятно как подступиться. С одной стороны, это классическая фантастика с космическими перелетами, инопланетянами и прочей sci-fi бутафорией. С другой – современная фэнтези, вызывающая отдаленные ассоциации с «Кровью и железом» Джо Аберкромби. С третьей – густо настоянная на шекспировском материале философская притча. А помимо этих трех граней в «Челтэнхеме» без труда можно обнаружить четвертую, пятую, шестую...

Сказать, что все они хорошо и мирно уживаются на пространстве романа, будет некоторым преувеличением, и первой жертвой учиненной ими толкотни оказывается структура и сюжет. Многообещающие сюжетные нити уходят в никуда, ни одна линия так толком и не разрешается. Однако если принять за данность, что «Челтэнхем» – это не про сюжет и не ради него написан (принятие это дается, честно сказать, не без труда), и поставить его в один ряд с принципиально бессюжетными, но от этого не менее восхитительными книгами вроде «Дома, в котором» Мариам Петросян, то придется признать, что роман Андрея Ляха – важное новое слово в русской современной словесности и, пожалуй, один из самых сильных текстов нынешнего списка. Остается пожелать ей начать свой жизненный путь в виде книги поскорее – и хорошо бы за пределами узких жанровых рамок.


Шамиль Идиатуллин:

В разгар затяжной галактической войны, перескакивающей из холодной стадии в горячую, гении земной ГБ с бессильной тоской наблюдают за тем, как на далеком отсталом двойнике Земли война Алой и Белой Роз выливается в победоносное шествие подозрительно ушлого Ричарда III, который совершенно не собирается повторять печальную судьбу земного прототипа, а подминает всех и вся, умело пуская в ход интриги, подкуп, убийственный бас, полимерную катану, лучших генералов Вселенной и пуленепробиваемых киборгов.

Андрей Лях написал опус магнум, замкнувший наконец щедро раскиданные повествовательные линии давно придуманной им Вселенной. Попутно он отвесил поклоны чуть ли не всем любимым авторам и кунштюкам, от Ефремова с Хайнлайном до Миядзаки с Mass Effect, местами угрожая сорваться в описанную Стругацкими картину «Любимый учитель» («В одной руке у него был огромный кусок торта, в другой – огромный уполовник с вареньем, и еще огромная банка с вареньем стояла на столе перед ним. Видимо, парнишка собрал на картинке все свои предметы любви»). Не сорваться помогло то обстоятельство, что Лях более-менее гений – по крайней мере в лично выбранных им рамках.

При этом да, «Челтенхэм» избыточен практически в каждом пункте: он слишком объемен, повествование слишком развесисто, фабула с трудом выдерживает гроздь из четырех почти независимых сюжетов и букета отсылов к собственным и чужим книгам, пасхалки раздуты так, что мешают танцевать и героям, и сюжету, последняя глава написана сугубо как мостик к «Реквиему по пилоту», а в «Челтенхэме» выглядит седьмым колесом, способным разве что взбесить тех, кто предыдущие романы не читал. Автор постоянно срывается в интерлюдии (которые кокетливо и необоснованно называет скучными, обстоятельно поясняя исторические тонкости и ТТХ различных реалий и устройств), персонажи карикатурно монофункциональны, диалоги чересчур остроумны, как в голливудских screwball-комедиях золотого века, а авторские представления об орфографии могут выбесить – например, пристрастием к школотной конструкции «черте что».

И я прекрасно (хоть и с тоской) понимаю, почему написанный два года назад роман не опубликован и не имеет твердых надежд на публикацию в обозримом будущем. Я почти понимаю, почему даже искушенный читатель может счесть блестящий стиль и слог безыскусным, а изумительную изощренность автора, твердой рукой высекающего живого огнедышащего колосса из пластов поверченной на разных осях истории, – попаданческим стандартом. Я сам готов попунктно пояснять, как поправил бы тот или иной провис.

Но ведь это я сто лет назад завершил отзыв на предыдущую книгу автора фразой «Лях, пиши, а». Он написал – много и классно. Чего же боли? Ничего. Никаких болей – только почти чистое счастье на почти тысячу страниц.

И да, чуть не забыл: Лях, пиши, а.


Владимир Березин:

Прекрасный роман. Но, как мне кажется, техника автору интереснее людей. Иначе говоря, герои-мотоциклы (к примеру) интереснее своих седоков. Это традиция древних лет, и в этой фантастике – в ней прекрасна традиционность, но мне кажется, что время описаний типа «В скудном вечернем свете и пляске неверных бликов от огней можно было разобрать, что центральную островерхую часть занимает изображение рыцаря в синих, насколько можно догадываться, доспехах на фоне не то горы, не то стены с уступами, обведенными жирным черным контуром, и стилизованными деревьями, напоминающими средиземноморскую сосну» – прошло. То есть тут дотошность (как в описаниях техники) побеждает стиль.


Статья написана 25 ноября 2018 г. 09:35
Размещена:

К. А. Терина. Бес названия. // Терина К. А. Фарбрика. – Севастополь: Шико-Севастополь, 2017. Номинировал Николай Караев.


От номинатора:

В параллельном мире, там, где словосочетание «русская фантастика» не означает сотни наименований беспросветной лабуды в год и жанр не имеет той репутации, которую он упорными трудами заслужил в нашем русскоязычном пространстве, К.А. Терина (псевдоним Катерины Бачило) уже давно стала бы одной из ведущих фантастических сочинительниц. Катерина пишет своим, особенным языком (он варьируется достаточно, чтобы можно было говорить о стиле); ее рассказы и повести всегда странны, они никогда не снисходят до читателя, но, наоборот, предлагают ворваться в чудесный жуткий мир, продуманный до мелочей, и оценить его по достоинству; ее герои – неизменно живые люди, слишком живые и со слишком живой болью, чтобы умещаться в сказке. «Бес названия» – отличный пример «типичной К.А. Териной» (с той поправкой, что К.А. Терина типичной не бывает). Странный мальчик, непонятная записка, безумная встреча: почти абсурдистская завязка постепенно перерастает в очень человеческую историю о потере и преодолении. Я буду рад, если «Бес названия» послужит поводом, чтобы прочесть сборник «Фарбрика» весь, целиком. Мне кажется, пока у нас – в русской фантастике – есть такие тексты, у нас есть и некоторая надежда.


Валерий Иванченко:

Мастерски сделанный и, главное, недлинный рассказ. Душевная городская сказка. Без открытий и прорывов. К «русской фантастике» никакого отношения не имеет, сюжетно и стилистически ничем особенным не выделяется. Любой хороший писатель мог бы похожий рассказ написать. И у любого такого писателя рассказ считался бы проходным.


Константин Фрумкин:

Городская фентези – очень благодарный жанр, поскольку касается жизни горожан, читателей, нашей жизни. В нем воплощаются наши страхи и желания. Автор «Бес названия» вполне квалифицированно настраивается на эту волну, его тема – психотерапия как магия – совершенно идеальна для того, чтобы текст был актуальным и задевал читателя. Однако произведения небольшое, в сущности рассказ, а не повесть, и в нем пока виден скорее потенциал этой темы. Вполне возможно, что «Бес названия» мог бы быть развернут в очень интересный роман, но пока мы имеем дело лишь с этюдом, можно сказать с авторской заявкой, в нем как-то всего мало, и хотя он хорошо написан и придуман, в нем нет ничего выдающегося, хочется продолжения, хочется большего числа измерений. Есть гениальные рассказы, которые не должны быть длиннее, чем они есть, здесь же мы имеем дело с рассказом, который производит впечатления эмбриона произведения «Большой формы».


Андрей Василевский:

Мне кажется, рассказ «Бес названия» присутствует в общем списке для ассортимента, для жанрового разнообразия. В нем есть некоторая милота, но не более того. В книге «Фарбрика» он, возможно, читается иначе. (Извините, кого обидел.)


Шамиль Идиатуллин:

Мальчик в ночном метро осторожно, но бесповоротно меняет чужую жизнь, которая могла кончиться – а теперь вот только начинается.

В третий раз читаю этот рассказ и в третий раз радуюсь. Он сделан по всем правилам «Рваной грелки», что сбила нюх очень многим талантливым ровесникам автора – но, к счастью, не автору. Грелочные правила выдрессировали кучу МТА, обучив их с жабьим хладнокровием и механистической точностью замешивать нужных героев в нужный набор эпизодов, и выпекать горы фальшивых игрушек. У К.А.Терины тоже все нужное и на месте – но ум живой, сердце горячее, а игрушки не фальшивые. Редкость и радость.


Владимир Березин:

Прекрасный текст. Я, правда, не понимаю, отчего нельзя было номинировать целый сборник (возможно, я что-то пропустил в правилах). Оттого мой интерес и моё уважение к этому тексту выглядит, как некоторый аванс. Автор талантлив, и как всегда, когда автор талантлив сразу в нескольких областях, неровен (по крайней мере в одной из них). Мне кажется, что эта проза, чем-то напоминает графические работы автора. Как человек рисует, так он и пишет, а тут графическое управляет текстом, или той частью человека, которая занимается текстом.


Страницы: [1] 2  3




  Подписка

Количество подписчиков: 304

⇑ Наверх