Хлебников похож был на больную птицу, недовольную тем, что на неё смотрят.
Виктор Шкловский «Zoo или Письма не о любви»
Это прекрасная повесть (или рассказ) чудесного, хоть и совершенно непонятного мне автора. И этот текст, безусловно, достоин какой-нибудь премии. Например, премии «Конформизм» (ну, наверняка же есть какая-нибудь такая премия в какой-нибудь газете).
В чём тут дело? Как говорят музыканты — «Фальшивых нот не бывает, нужно только вовремя крикнуть, что ты играешь авангард». Перед нами нормальная шизофазия — неважно, естественная или искусственно сконструированная. Одна мудрая женщина говорила мне, что если в одном абзаце есть две фразы, набранные капслоком, то можно смело считать текст графоманией и не читать дальше. Это справедливо, но, поскольку я не последовал этому совету, и дошёл до конца, мне нужно как-то компенсировать этот подвиг.
Спойлеры тут бессмысленны — текст нарезан, как окрошка из слов. Перед нами словопад, своего рода поверхностное каламбурение. Но даже и это не помешает нам извлечь из него пользу. Хотя практическая польза лежит вне самого текста, а касается его восприятия.
В советских романах и фильмах о Гражданской войне обязательно был какой-нибудь условный «ничевок» со странными стихами. Да вот вам пример: военный Петроград накануне революции, где девушка приходит на поэтический вечер, а похотливый гость наклоняется к ней: «Неужели и на этот раз вам не понравился Сапожков? Он говорил сегодня, как пророк. Вас раздражает его резкость и своеобразная манера выражаться. Но самая сущность его мысли — разве это не то, чего мы все втайне хотим, но сказать боимся? А он смеет:
Каждый молод, молод, молод
В животе чертовский голод,
Будем лопать пустоту…
Необыкновенно и смело, Дарья Дмитриевна, разве вы сами не чувствуете, — новое, жадное, смелое. … Ещё две, три таких зимы, — и всё затрещит, полезет по швам, — очень хорошо!»[1] И тут ещё развратец, мякотка… Но прошло сто лет, и искусство довольно часто искушалось экспериментами, и мало кого изумишь абстрактной картиной, или, не к ночи будь упомянуты, видеомами.
Недаром «Выступки слов» сопровождается эпиграфом из Хлебникова. Хлебников вообще очень интересная фигура. Он часть культа непонятного, человек, которого при жизни считали сумасшедшим (под конец жизни он и правда находился в сумрачном состоянии), автор, которого любили Шкловский и Якобсон, а потом возлюбили и поэты периода «Оттепели». И тут натуральная беда обывателя: он, столкнувшись с непонятным, вспоминает Хлебникова или банду футуристов во главе с Маяковским, начинает колебаться. Вдруг перед ним не обыкновенный кривляющийся графоман, а Хлебников или Маяковский? Он, обыватель, думает, что это, конечно, фу-фу. Но вдруг потом будет стыдно, как тем, кто ругал Маяковского в 1915 году, а потом оказалось, что он большой поэт (С оговоркой, что не все, кто ругал, выжили — обстоятельства были разные). Тогда обыватель обращается к мнению экспертов, но они что-то бормочут невнятное, да, к тому же, вразнобой. При этом честный обыватель понимает, что когда перед ним выкладывают аргумент «вы недостаточно развиты, чтобы понимать, что это — великий эксперимент, а не графомания», то это описывается словами «слив защитан». Утомлённый такой дискуссией, обыватель засыпает, бормоча «чума на оба ваши дома».
Более того, вдруг обнаруживается, что «Чёрный квадрат» — жест, а не собственно картина. И из того, что этот жест сработал век назад, вовсе не следует, что сейчас, нарисовав квадрат любого цвета, можно просто так принести его на выставку (можно, но нужно продавливать это творение методами, лежащими вне искусства — бывает, выходит). Причём эта эксплуатация чужого заумного жеста теперь самый конформизм и есть (а не «нонконформизм» вовсе).
Беда в том, что качественная стилизация под Хлебникова требует большой начитанности — если не уровня Якобсона, то Шкловского, а простое подражание вызывает испанский стыд.
Но я вовсе не пеняю автору за что-то, лишь пытаюсь понять, как устроена литература такого типа: нелепая, как Жанна Агузарова в 2020 году.
И вот что мне кажется: у этой фрик-литературы есть своё, настоящее очарование. Я видел, как оно снисходит на людей: давным-давно, когда на каком-то алкогольном мероприятии выводили перед публикой пани Броню. Не так редко находятся небедные обыватели-«фармацевты» (как их называли в «Бродячей собаке»), что сделали свой ленивый выбор и решили, что король всё-таки одет, просто очень причудливо — в разноцветное боа. С тех пор многое обратилось в прах, как и сама пани Броня, и не мне судить тех людей. Хотя, собственно, отчего и не мне? Приём-то никуда не делся.
С чем мы и поздравляем автора.
[1] Толстой А. Н. Хождение по мукам // Толстой А. Н. Собрание сочинений в 10 т. Т. 5. – М.: Художественная литература, 1983. С. 14.
Текст этот – романом его назвать трудно, хотя он довольно объемный, предварен цитатой из Хлебникова (самыми, пожалуй, знаменитыми и оттого затертыми его строками) про смехачей. Соответственно – вся конструкция – опыты словотворчества и структур в хлебниковско-бурлюковском духе, но без их божественного безумия, скажем так. К тому же срабатывает известный феномен «Черного квадрата» — есть фишки, которые можно применить только один раз – первый, он же последний. Любое подражание этой поэтике, даже в прозе (тут мы имеем вроде бы некую метафизическую космическую оперу, чей сюжет тонет в словесной эквилибристике) заведомо отбрасывает текст в смутную область вторичности. Эротика (а ее тут автор нам отсыпает щедрой рукой) – тоже такой признак косплея Серебряного века, чьи тексты пропитаны болезненным эротическим напряжением. Но работая в этом ключе всегда присутствует опасность, что результатом окажется всего-навсего тривиальная максима «Любовь побеждает смерть»… Грань пошлости, балансируя на которой иные авторы Серебряного века все таки сумели удержаться на стороне света и добра, тонка и опасна для последователей…
Наугад цитата из текста:
«- В звёздном ритме – проникновения хочешь, да?! …Ты – говорила! Со Словом – зате̾йничала: акцент – ставила! СРАБОТАЛ твой улавливатель тонких смысловых связей между словами, понятиями и событиями? Да? Акцент твой – актуальный сейчас? УТВЕРЖДАЙ теперь сказанное!
С брутальным штурмом ПРИЛЬНУВШИ, – целует ВОЛЬНО в губы меня! …передав либидо-пых чудодейственной силы!
Я… (словно сама не своя) по-девичьи затупила: от смелых губ его, от косой са̾жени, от тряси̾ны его глаз брутально-притягательных… И забыв о направленных ВЗОРАХ на нас, запрыгиваю на его (стоячего) бёдра.
— …Вшвыривает! Спряжает! Ах, жаль – что не посягает! …НА МЕНЯ… — смея̾нствуют остроумники, нас комментируя…».
Закрыть кавычки.
В общем перед нами текст, заведомо защищенный от любой критики, такой сферической конь в вакууме, поскольку единственный содержащийся в нем посыл – это его принципиальная как бы элитарность, на самом деле маскирующая нежелание (не скажу неумение, поскольку это не доказуемо в данном случае) строить работающую романную конструкцию. Для такого текста отрицательные отзывы – тоже в своем роде реклама, поэтому от них я воздержусь от резких выражений и даже от иронии. Мы с вами видели всякое, выдержим и это. А вот Андрею Щербаку-Жукову, номинатору текста, не отказать в чувстве юмора и отваге.
Ирина Епифанова:
В пятом классе у нас с подружкой была тетрадочка с надписью «Бред сумасшедшего». Там мы по очереди с упоением имитировали шизофазию, сочетая несочетаемое, нанизывая слова в грамматически правильном порядке, но абсолютно без смысла. Сами смеялись, сами кайфовали от того, как это ловко у нас получается.
Я не то чтобы сравниваю этот рассказ с той нашей детской писаниной. Конечно, здесь видны образование, тонны прочитанных томов, отсылки к Хлебникову, Бурлюку и прочим футуристам. Но кое-что всё же роднит, а именно самоценность эксперимента. Текст сделан на радость самому экспериментатору и паре-тройке филологов-эстетов. Такие чистые игры разума. На рядового читателя, который хочет плавно скользить по тексту, получая удовольствие от сюжета, психологизма и убедительности персонажей, он не ориентирован.
Текст, после прочтения которого почему-то хочется сообщить «уважаемому автору»: «Знаете, «Новая волна» в НФ с ее стилистическими экспериментами в ущерб сюжетной наполненности приказала долго жить пятьдесят лет назад. А отечественные модернистские эксперименты, на которые автор явственно намекает эпиграфом, и вообще уже лет сто как являются экспонатами литературного музея. Пытаться выкапывать и оживлять этих художественных «зомби» занятие (как бы это по-политкорректней выразиться…) скорее малопродуктивное».
Видно, что в произведении автор сосредоточился не на его смысле, а на стилистических «вывертах», ритме и якобы «языковых изысках», но результат получился не слишком удачным. При значительной невнятности сюжета предложенного читателям «космического приключения» насладиться его языком и художественной энергией не получается. А намеки на то, что пред нами «юмористика», в стиле «Кибериады» пана Лема, только раздражают. Чтобы писать как Лем, нужно иметь талант масштаба этого фантаста, а до этого создатель повести «Выступки Слов» заметно не дотягивает.
И уж окончательно выбешивает постоянный «капс», создающий впечатление, будто героиня-рассказчица постоянно истерически орет. А ведь даже в сетевых дискуссиях тех, кто злоупотребляет заглавными буквами, беспощадно банят или просто игнорируют.
Скажем так: для стилистического эксперимента объем произведения слишком велик, для серьезного произведения – смысла в нем слишком мало.
Евгений Лесин:
Читать невозможно в принципе. То большие буквы, то полужирный шрифт, скобки еще все время, да и знаки препинания, скажем так, авторские. То есть их слишком много, говоря попросту. Плюс, разумеется, авторская терминология. Типичный, взятый наугад пример текста:
«Дивослав:
— Та гнедко̍-воронко̾! Куда РУЛИМ то?
Теоэфир:
Здесь перципие͗нты – сонмя͗не – поблизости! …со всем вы̍хлопом и пердежом настроенные на «кобздуʹ» энтропии!
Дивослав:
— Брр-ррр-рр! …Внесисте̍мные?! Та еманджаʹ!.. ОТТЕСДРА́ЙВИТЬ их надо?!
*
…Ъ! Откуда в нашем тео-НЛО – ТЕОЭФИР??
Это – вайб! Мы с моим пацантрэ – можем подключаться к ПРИРОДНОМУ БИОКОМПЬЮТЕРУ КОСМОСА)».
Подобные авторские штуки – они ничего не выделяют, не делают более значимым или важным, они просто отвлекают от сюжета.
Подобная заумь, подобная визуальная поэзия допустима в стихах, то есть собственно в поэзии, но не в сюжетной же прозе. В экспериментально прозе – может быть. В стихах, повторю – да, разумеется. Кстати, текст поэтичен. Или даже так: написан почти стихами. Если автор того и хотел (эпиграф из Хлебникова тому подтверждение) – что ж, подобное небезынтересно.
Но за сюжетом я уследить не смог.
Екатерина Писарева:
Экспериментальный текст Лайлы Вандела – не то рассказ, не то пьеса – с самого начала дает подсказку для тех, кто совсем не готов к литературным экзерсисам. Ключом ко всему становится эпиграф (!) из Велимира Хлебникова – сим незамысловатым жестом автор как бы предупреждает, что дальше будет заумь, брызги шампанского и словотворчество.
Да простит меня автор, но читать текст с жирными выделениями и словами, набранными капслоком, выше моих человеческих сил. Я не понимаю, зачем в XXI веке переизобретать велосипед, который разваливается на ходу.
Михаил Родионов. Слово из трех букв, но не дом (электронная публикация). (Номинировал коллективный номинатор «Самиздат»):
Евгений Лесин:
Рассказ очень короткий, так что мне не сложно было прочесть его дважды. Но даже если бы я прочел его трижды, понятнее он бы не стал. На мой взгляд, перед нами очень странный набор букв, разобраться в котором я совершенно не в силах, извините. Название хорошее.
Большая часть так называемой социальной фантастики построена на экстраполяции уже существующих трендов. Так и тут. Общение людей (не ботов, а я уж думала, они в конце концов окажутся ботами), ограничено всяческими цензурными рамками, за нарушение которых с них снимаются социальные бонусы. Одновременно знание запрещенных слов и выражений является своего рода виртуальным капиталом, но передать это знание в силу цензурных ограничений пользователь пользователю не может.
В общем и целом милая юмореска на 6 тыс. знаков, ни на что не претендующая, в том числе на «Новые Горизонты» тоже, но вполне тянущая на публикацию на сайте «Мира фантастики» скажем, в разделе «Юмор», если там есть такой раздел, или на 16-й странице «Литгазеты», если она еще существует.
Пустоватая вещь. Шуточная история, наподобие тех, что в советское время называли «юморесками». Автор глумится скорее над современным состоянием сетевого общения и сетевой цензуры, чем над тем, что случится в будущем. Срабатывает старая «максима» Стругацких: «Будущее – это то, что мы не можем вообразить». Поэтому и в ближайшем грядущем цензурное давление будет проявляться в пока еще непредставимых формах.
Да и юмор у автора не так, чтобы был прямо уж искрометный, но, может быть, у кого-то пару смешков и вызовет. А еще не надо защищать дикость современной молодежи намеками на культурное и идеологическое давление в Сети. Уж отсюда-то эти проблемы «растут» в минимальной степени. Потому что, как верно заметил классик: «разруха не в клозетах, а в головах».
Ирина Епифанова:
Очень сложно околофилологическую шутку объёмом в 6 тыс. знаков оценивать наравне с полновесными романами. Тем не менее рассказ остроумный и грустно-пугающий, как-то сразу верится, что будущее наше при сохранении нынешних тенденций может быть и таким.
Екатерина Писарева:
Это очень странный рассказ. Ничего нового он нам не открывает и особой смысловой нагрузки не несет. Бывают довольно удачные чат-истории (этот жанр пользуется популярностью у подростков), в которых есть и сторителлинг, и интерактив, и актуальность. В «Слове из трех букв» нет ничего, кроме попытки высказаться на тему, набившую оскомину. Это как рассказывать анекдоты в XXI веке – старо как мир.
«Бд-20: Слово из трёх букв, но не дом [100000000100110000100]» Михаила Родионова
[Organizm(-:] В чём дело? Есть здесь кто-нибудь?
[Romeo-y-Cohiba] Я есть.
[Organizm(-:] Что все это значит?
[Romeo-y-Cohiba] Сам не понимаю.
Виктор Пелевин «Шлем ужаса»
Это прекрасный рассказ чудесного, хоть и совершенно неизвестного мне автора. И этот текст, безусловно, достоин какой-нибудь премии. Например, премии имени робота Бендера (если её пока нет, то это, безусловно, удивительный недосмотр фантастического сообщества).
В чём тут дело? Это рассказ в стиле диалога в социальных сетях, что были в моде лет двадцать назад. Сюжет прост: на форум пришёл условный старичок и беседует с молодым человеком о запрещённой лексике, да так, чтобы пройти цензуру искусственного интеллекта. Искусственный интеллект в итоге опомнился, и все разогнал, как лесник, лишив старичка трёх месяцев трудового стажа, а молодого права поступать на государственную службу. Обоим снижают социальный рейтинг. Всех забанили, все свободны.
Этот рассказ похож на весёлого таракана, что выбежал на середину кухни с (неслышными) криками: «Ржака! Ржака! Сейчас будет смешно!» Причём он короткий, бесхитростный, ни на что не претендующий. Недаром там в конце приписка: «Посвящается моему другу, любителю шуток ниже пояса и сомнительного английского юмора, в честь его ДР; а ещё тем кто возмущается, что молодёжь уже делает ошибки даже при написании слова уюй». Ну что придираться к рассказу, что написан в качестве необязательной шутки для друга. Это ведь часто так бывает: напишет человек стишок к дате, а потом кто-то решит, что это больше, чем датский стишок, принесёт в литературный журнал, а там его обольют презрением. Да и прихлопнут тапком ни за что ни про что.
Но, чтобы два раза не вставать, нужно дополнить эту историю наблюдением за этим приёмом, который я вижу чаще и чаще. Эти приём гиперболизации, и действует он чрезвычайно просто: если есть сетевая цензура, сейчас неловкая, туповатая, и пока не такая страшная, так давайте гиперболизируем её, и она будет страшная. Если у нас есть антирасистское движение, давайте гиперболизируем его, и в мире будущего все белокожие будут ходить по улицам в ошейниках, если у нас сейчас мужчины придерживают дверь перед женщиной (иногда) — пусть всё в том же мире будущего за это унижение феминистский суд будет их расстреливать.
Если в пространстве короткого текста натыкать этих деталей, то автору и его друзьям, возможно, будет казаться, что это забавно. Меж тем сам по себе этот механический приём не забавен, он обычная «ржака», а вот описать видоизменённый мир куда сложнее. Все эти нюансы предполагаемо изменённой психологии безумно сложны. Настоящий смешной диалог поди напиши, нужно неделями шлифовать реплики. А сэкономишь на этом труде — выйдет ржака.
Но к рассматриваемому рассказу это вовсе не относится — он ржака откровенная. Летняя, как сказал бы Хемингуэй.
И вот что мне кажется: у этой сделанной на коленке литературы есть своё, настоящее очарование. Я видел, как такое радует людей за праздничным столом.
Рассказ (а это именно рассказ) представляет собой жесткую антиутопию, построенную на том, что одна часть населения – презираемые и третируемые рабы, другая – элитарные «хозяева жизни». Рабы с детства подвергаются избиениям и истязаниям за малейшую провинность (не так посмотрел, не то сказал), причем пытки и мучения описаны подробно и физиологично; едят какую-то тошнотворную бурду; по окончании приюта распределяются на самые тяжелые работы, либо выставляют себя на торги, про хозяев мы только знаем, что они одеваются во все белое и розовое, высокие, стройные, темноволосые и разъезжают в шикарных автомобилях. И рабов мутузят даже за то, что они, рабы на этих хозяев посмотрели, уж не говоря о том, что заговорили как-то…
Сюжет линеен, развернут во времени и приаттачен к жесткой концовке — дружба трех подростков для героини оканчивается разочарованием и предательством, а ее саму побивают камнями за «неуставное поведение», причем последний камень бросает мать, работающая на той же шахте, причем четко ей в висок – чтобы не мучилась.
Есть такой тип текстов, построенный на живописании мучений и кошмаров – чем хуже, тем лучше. Перекормленный розовой кашкой читатель воспринимает их как нечто честное и настоящее – недаром у этого рассказа коллективный номинатор. Однако они не менее манипулятивны, чем «розовые» тексты, просто автор жмет на другие кнопки.
Ну а теперь вопросы, которые возникли у меня по ходу дела.
У нас есть более сильные и более, скажем так, продвинутые антиутопии про социальное расслоение – тот же «Рассказ служанки» хотя бы. Есть и реальные малоприятные модели – скажем, китайские цифровые лагеря. Здесь же мы имеем дело со старым добрым рабством в угольных шахтах и соляных копях. Не говоря уже о том, что рабский труд непродуктивен сам по себе, слабые и плохо подрощенные рабы, которых нещадно лупят и калечат с самого детства, будут элементарно недееспособны – по идее работников физического труда следует хорошо кормить и не учить грамоте, а не наоборот. И вообще зачем их, четырехлеток, учат читать (героиня немного умеет уже, что само по себе странно в заданных условиях). Как может двенадцатилетняя девочка с такой четкостью помнить, что с ней было четырехлетней, как звали ее тогдашних товарищей по несчастью, что им говорили наставники и как инструктировали? Тем более в условиях стресса, незнакомой и страшной, почти пыточной обстановки? Откуда у нее фотография матери? Да и у них у всех? Из ее собственной дальнейшей судьбы вроде бы понятно, что ей взяться неоткуда? Почему ей позволили эту фотографию оставить, хотя в остальном зверствуют дальше некуда? (Тут можно было придумать что-нибудь психологически работающее, вроде того, скажем, что наличие «как-бы-фотографии-матери» входит в план рекомендованной психологической обработки, но автор предпочла совсем уж странный в предложенных автором же условиях вариант.) Откуда ее друг Аарон нахватался таких красивых слов, и вообще почему он выражается так высокопарно, связно и по-книжному, если книг им не дают? Почему так плохо кормят и не дают витаминов, белков и углеводов — ведь им предстоит работать на физической работе? Почему вообще издеваются и держат в голоде и холоде? – а лечить потом что, не затратней? Или пусть умирают? Но ни из чего не следует, что тамошнее общество страдает от перенаселения, и люди – такой уж расходный материал; такое ощущение, что все эти издевательства, пытки и мучения, а также финальные предательство и материнский coupe de grace нужны автору, чтобы рассказать как можно более мрачную историю и тем самым сразить доверчивого читателя в самое сердце. В сущности это тот же рассказ прасабачку, только протагонистов умучивают с особой жестокостью, в чем, вероятно, и заключается новизна этих горизонтов. Этому рассказу, чтобы выйти на профессиональный уровень, не хватает еще одного сюжетного твиста, внезапного разворота, и некоего базового обоснования того, почему все устроено так, а не иначе – возможно, базовое обоснование и сюжетный твист здесь могли бы стать одним целым, сейчас же мы имеем нечто, носящее на себе все родовые признаки самиздата…
— О небо! — так говорит бедняжка. — Неужели тебе угодно, чтобы первые же шаги, которые я сделала в этом мире, ознаменовались огорчениями?
Донасьен Альфонс Франсуа де Сад, «Жюстина»
Это прекрасная повесть (или рассказ) чудесного, хоть и совершенно не понятного мне автора. И этот текст, безусловно, достоин какой-нибудь премии. Например, премии «Маркиз» (ну, наверняка же есть какая-нибудь такая премия на каком-нибудь эротическом сайте).
В чём тут дело? Пересказывать эту историю легко — волшебный мир будущего, разделённый на рабов и господ. Последним позволено иметь семьи, детей первых воспитывают в колониях за колючей проволокой. Здания взяты напрокат из сочинений де Сада, колючая проволока — из современности. Друзья, достигшие двенадцатилетнего возраста, ждут распределения и дальнейшей судьбы, причём один из них переводится в высшую категорию и вскоре уже хлещет кнутом свою бывшую подругу.
Детей тут бьют бессмысленно и постоянно — и если кто хочет пересказа сюжета, то его задолго до меня сделал Сергей Михалков:
Чудища вида ужасного
Схватили ребёнка несчастного
И стали безжалостно бить его,
И стали душить и топить его,
В болото толкать комариное,
На кучу сажать муравьиную,
Травить его злыми собаками…
Кормить его тухлыми раками…
Действие движется от одной сцены ужаса к другой: «Распятый мальчик провисел на столбе ещё три дня. Умер он через два часа после наказания, но начальница интерната в воспитательных целях запретила убирать его тело. Во время утренних пробежек воспитанники видели, как вороны выклёвывали его глаза и терзали истощённое тело», пока не окончится трагическая история: «Глубоко вздохнув, мать ударила камнем дочку по виску, обрывая её жизнь и даря вечное спокойствие».
Это нормальная порнография — причём народного толка, с унылых сайтов, где гифки печально машут забредшему дрочуну. Порнография ведь вовсе не ограничивается описаниями полового акта. Снафф-видео, к примеру, идёт рука об руку с сексуальным возбуждением, которое оно вызывает. В этом тексте перечисление детских страданий ничего не добавляет к описанию непонятного мира, никакой логикой не обладает — оно самодостаточно.
Но как-то было бы глупо закончить это рассуждение так, ведь всё же мы потратили время на чтение, и нужно понять: нет ли тут какой-то пользы? Может, из этой садо-мазо-истории можно извлечь хоть какой-то прок? Ну, да, можно.
Во-первых, неотъемлемое свойство этой народной литературы это языковая глухота: «худой мужчина, одетый в чёрную военную форму, с кривым носом подошёл к воспитательницам», «резкий, с хрипом, голос незнакомца пригвоздил их на месте», «не удивлюсь, если ты закончишь жизнь на позорном столбе», изнеможённые дети думают, не вернуться ли в дортуар — и всё такое. Просто в садо-мазо-литературе не до стиля. Там вообще ни до чего, в этом стиле историй происходит сговор с принципом удовольствия в голове у поклонника.
Во-вторых, и это самое интересное, отчего фольклор, всё это «а на чёрной скамье, на скамье подсудимых» тоже косноязычен, но такого отторжения он не вызывает. Что-то есть в нём такое, как-то по-другому обтёсывает народ это косноязычие. Это хорошая мысль, и её надо бы додумать.
А тут перед нами жалкое, жалкое подобие левой руки. Но я вовсе не пеняю автору за что-то, потому что эта слеш-литература находится в параллельном пространстве и судится по другим законам. Я лишь пытаюсь сказать, что настоящая эротика — чрезвычайно сложное искусство. То есть безумно сложно написать по-настоящему порнографический текст, не поделку для сайта, а такой, чтобы у читателя задрожала мышь (компьютерная) в руке. Чтобы катарсис (эвфемизм) был и навек запомнилось.
И вот что мне кажется: у этой самопальной литературы есть своё, настоящее очарование. Подозреваю, есть и поклонники, исходя из того, что он попал на премию «Новые горизонты», пройдя какой-никакой, но отбор. Кстати, на вопрос — есть ли тут горизонты, нужно сразу ответить: нет. Эта литература вечна и безбрежна. Горизонтов она не знает.
Писать в наше время фантастические (подчеркиваю – фантастические) тексты про «ужасное грядущее тоталитарное будущее» (варианты – «ужасное параллельное тоталитарное настоящее»; «ужасное альтернативное тоталитарное прошлое» и т.п. (нужное подчеркнуть) – занятие совершенно бесперспективное. Потому что ничего концептуально нового (как минимум – после Оруэлла) в этой области сказать нельзя, а вызвать эмоциональный отклик у читателя – практически невозможно. Если тому захочется «поужасаться» и «посочувствовать несчастным», то гораздо проще почитать вполне реалистические вещи Солженицына, Шаламова, Волкова или мемуары какого-нибудь узника гитлеровских «лагерей смерти». Эмоции будут те же самые, а плюс в том, что «все это было на Земле». Не ложь и не вымысел.
Кроме того, рассказ неприятно напоминает начало какой-нибудь «янг адюльт хистори», вроде «Голодных игр» или «Дивергента», где приключения главных героев-подростков развиваются на фоне картонных декораций «вроде бы тоталитаризма». Аналогии с подобной, чисто развлекательной литературой – не лучшая реакция на текст, явно претендующий на серьезность. (Кстати, пожалуй, лучше бы О. Вель и в самом деле попыталась бы «слепить» отечественный «Дивергент»). А так получился рассказ, который автор решил оборвать на «трагической ноте», но, поскольку и героиня выглядит вполне картонной, и изображение тоталитарного общества – банальным, то реакция читателей на финал тоже получается вполне определенной: почитали и забыли.
Как говаривал еще Л.Н. Толстой: «Пугают, а нам – не страшно».
Евгений Лесин:
Название сразу отсылает к Александру Солженицыну. Помните же, что первоначальное авторское название «Одного дня Ивана Денисовича» — «Щ-854. Один день одного зэка».
Все, в общем, так и есть. С учетом того, конечно, что речь не о сталинском лагере, а о детском доме
Хотя ментовская логика абсолютно наша, узнаваемая, что называется сразу:
«— Что случилось? У тебя часто идёт кровь из носа?
— Нет, — тихо ответила Сирка, — меня ударили.
— А, понятно, — женщина что-то подчеркнула в журнале и добавила, повысив голос, чтобы услышали её коллеги, — видно, манерам тебя так и не научили. Просто так детей не бьют. Не удивлюсь, если ты закончишь жизнь на позорном столбе.
Сирка вздрогнула. Им не раз рассказывали про позорные столбы: огромные каменные колонны, к которым за руки приковывали преступников, стояли на каждой крупной площади в городах; палачи могли забить преступника любым предметом, который только попадётся им под руку…»
Ну да, у нас позорные столбы еще пока не в каждом городе. Ну так фантастика же! Но как же, о господи, все узнаваемо:
«Какое-то время с ними работала воспитательница — совсем юная девушка, только-только получившая лицензию воспитателя. Она единственная не поднимала руку на воспитанников и пыталась как-то смягчить тяжёлую жизнь детей. Она-то и рассказала детям, кто такие мамы. По её словам, сто лет назад детей ещё воспитывали родители, а сейчас это позволено только Высшим. Раскрыв рты, малыши сидели вокруг неё и впитывали, как губки, её рассказы о прошлом. А потом в один прекрасный день кто-то из ребят спросил у старшей воспитательницы:
— А когда мамы за нами приедут?
Опешившая воспитательница — пожилая женщина со шрамом на щеке и больным сердцем — приказала запереть мальчишку в карцере на неделю. После удалилась в кабинет начальника, и уже через час к зданию детского дома подъехали три чёрные машины. Солдаты приказали детям собраться в актовом зале. Скамейки вынесли, и детей построили вдоль стен. Туда же привели и всех воспитателей, работавших с ними. Сирка уже не помнила, кто выдал их любимую воспитательницу…»
Дальнейшее очевидно:
«— Не смей закрывать глаза! Смотри внимательно на то, что бывает с предателями и изменниками!
Солдат наконец отпустил собак, которых держал за ошейники, и те бросились на спину девушке…»
Описания пыток и убийств детей более чем подробны и натуралистичны. Какой-то Маркиз де Сад, извините. Ну так фантастика же! «Добрый Альд» Валерия Брюсова – просто «В лесу родилась елочка» Раисы Кудашевой по сравнению с текстом Ольги Вель. А в остальном и впрямь – фантастика: «Самыми привилегированными были начальники заводов, предприятий и шахт, на самом низу располагались те, у кого в роду было по крайней мере двое продавших себя в рабство или же те, кто сам себя продал. У них не было никакого шанса пробиться верх, их кровь считалась «не той»…»
Антиутопия? Недавнее прошлое? Нет, конечно, скорее уж близкое будущее. Смущает, правда, обращение «сэр» к разного рода «начальникам». Ну так фантастика же. А финал очевиден, как и все остальное. Публичная казнь со счастливым концом: «Среди десятков молодых девушек, её ровесниц, попадались и женщины гораздо старше, те, кому не посчастливилось вырваться из этого плена. Они били с особой жесткостью (…) Мочки ушей у неё были порваны, а на левой руке не хватало двух пальцев. Но С176345С узнала её. Сколько дней она рассматривала потёртую фотокарточку, мечтая о встрече с матерью. Кто бы мог подумать, что судьба насмешливо сведёт мать и дочь в этом земном аду?
(…)
— Мамочка, — прошептала С176345С. По её щеке побежала слезинка.
Глубоко вздохнув, мать ударила камнем дочку по виску…»
Екатерина Писарева:
Еще одна антиутопия, напоминающая о «Рассказе Служанки» (и – сиквеле – «Заветах») Маргарет Этвуд. В мире будущего (?) есть четкое социальное расслоение: существуют Высшие и их рабы, так уж повелось 100 лет назад. Дети низших, рабов, оказываются в детских интернатах в жутких условиях. На их глазах постоянно жестоко наказывают воспитанников, иногда кого-то даже умерщвляют (как распятого мальчика).
Повествование ведется от лица Сирки, девочки четырех лет, приехавшей в новый интернат. Для своего возраста она не по годам сообразительна и рассудительна. Она внимательно подмечает все ужасы, творящиеся в интернате, и выделяется из общей массы тем, что умеет читать. Как она научилась – автор умалчивает (если она из «особо одарённых», которых учили читать и считать, то почему ей не идут на встречу и не берут в помощницы воспитательниц после?). Как и умалчивает о том, почему она вспоминает (!) мать и откуда у детей фотокарточки родителей, если «стоило детям родиться, каких тут же отнимали и распределяли по детским домам для малышей».
Подобных вопросов по тексту много: от того, как дети оказались на чердаке со свечой и блюдцем, если за ними следили и покидать дортуар было невозможно, до того, как могла мать героини не измениться за столько лет, учитывая адски тяжелую работу и условия жизни? Кто ее фотографировал, если она была рабыней? Почему автор пользуется античным приемом-узнавания в финале? Почему вообще Вель решила написать рассказ, а не что-то более объемное? Есть ощущение, будто автор бросает текст на полпути, искусственно ужимая его.
Ну и плюс ко всему этот текст, увы, элементарно не вычитан.
Например, в этом фрагменте кто же был прав: Селиг или Аарон? Почему автор их путает?
«— Никто не даст спички, — покачал головой Селиг. —Ты же знаешь. Я бы, например, ни с кем бы не стал делиться.
—И я, — поддержала Селига Сирка.
—А я бы поделился спичками, — резко произнёс Аарон. — Мы все должны держаться друг друга. Мы одни в этом мире, что нас ждёт дальше — неизвестно, но пока мы способны оставаться теми, кем являемся.
Сирка и Селиг молчали, не зная, что сказать. Оба понимали, что Селиг прав. Здесь, в этом месте, ничто так не помогало выжить, как плечо друга, пусть и слабое».
В общем, Ольге Вель удалось создать заготовку истории, но не саму историю. Атмосфера и герои у нее получились – мне было бы интересно узнать про этот мир больше, как и про персонажей. Но в таком виде, как сейчас, я не готова высоко оценить этот текст. Ну и отдельно отмечу совершенно непроизносимое и незапоминающееся название произведения – «C176345c». Даже если бы автор назвала рассказ просто «Сирка», было бы намного лучше.
Ирина Епифанова:
Удивило, что этот рассказ попал в финал. Текст ученического уровня, таких рассказов на любом конкурсе сетевой фантастики встречается в избытке.
Начнём с того, что антиутопический мир описан настолько широкими мазками и настолько в общих чертах, что похож на все антиутопии сразу, при этом за счёт общих фраз и отсутствия конкретики совершенно не убеждает. В этом мире детей сразу после рождения отбирают у родителей и отправляют в детские дома, где работают одни садисты, и там детей ужасно угнетают и мучают, зачем и почему — неизвестно.
Потом дети вырастают, и их отправляют работать на заводы и в шахты, где мучают ещё сильнее. Они — рабы. А есть ещё какие-то тоже очень абстрактные Высшие, которые как сыр в масле катаются. Как работает эта система подавления и зачем она придумана, кроме как для того, чтобы напугать читателя бессмысленными страданиями детей — совершенно не ясно.
Как мы выясняем на примере судьбы главной героини Сирки и её друзей, в этой жуткой машине подавления, однако, можно не только выжить, но и выбиться из рабов в Высшие. Но как это происходит, не показано и даже намёка нет, из-за чего опять всё выглядит неправдоподобно. Причём мальчик, выбившийся в Высшие, тут же, естественно, принимается унижать, угнетать и со страшной силой презирать бывших друзей. Старо как мир, но опять-таки не показано развитие персонажа, не объяснено, какие изменения в нём произошли, чтобы подготовить такой поворот, всё на уровне «а вот он был хорошим, а теперь стал плохим».
Написано довольно небрежно, с кучей стилистических ляпов. Двенадцатилетние дети разговаривают друг с другом неестественно, какими-то выспренними фразами типа: «Неужто вы хотите запомниться другим жадными и эгоистичными существами, дрожащими за свой комфорт?»
В общем, как первые шаги на литературном поприще рассказ вполне имеет право на существование. Но соревноваться за первые места на премиях пока рановато.
Есть один хороший признак возможной литературной неудачи – если в вашей художественной книге подстраничных сносок столько, сколько в хорошей монографии, – значит, у вас проблемы. Роман П. Воробьева просто набит подстраничными примечаниями, которые, по большей части, должны прояснять особенности изображаемого мира – планеты Хейм, видимо, в незапамятно древние времена населенной колонистами с Земли, но потом почему-то оказалась забытой и брошенной. К сожалению, эти авторские сноски не делают книгу яснее, а только перегружают читателя избыточной информацией, которая не слишком-то и нужна для понимания сюжета.
Становится даже обидно за писателя, который, судя по приложению, действительно усердно и много трудился, разрабатывая подробности воображаемого мира. Даже изучил огромное количество «невозможной, немыслимой и вообще никогда не существовавшей» военной техники (отчего, впрочем, картины ее использования в романе не стали правдоподобнее). П. Воробьев даже пытался поработать над основами вымышленных языков. Но, поскольку автор далеко не Толкин, результат получился, мягко говоря, спорным. Потому что для непосвященного читателя все эти имена и названия выглядят ничуть не более обоснованными и проработанными, чем совершенно абстрактные и взятые с потолка наименования из любой среднестатистической фэнтези-книги.
Автора изначально подвела несоразмерность усилий и писательской задачи, которую он решал. Ведь, грубо говоря и примитивизируя, какие цели может ставить перед собой писатель-фантаст? (Ну, кроме самовыражения и вызова эмоционального отклика у читателя. Это-то цели любого литературного произведения). Фантаст же может: первое: в художественной форме пропагандировать некие идеи (научные, политические, социальные и т.п.), способствуя просвещению читающих (реализация старого лозунга времен Этцеля: «просвещать – развлекая; развлекать – просвещая»); второе: заниматься языковыми и стилистическими экспериментами, используя для этого фантастический антураж и не будучи скованными обеденными реалиями; третье: просто развлекать читателя. Так вот, любые произведения о забытых колониях или мирах с полностью человекоподобным населением, если при этом в них не включается подсюжет «драма заново воссоединяемых с праматерью Землей», относятся к третьему направлению. Пример тому: некоторые книжки Джека Вэнса или весь «Перн» Энн Маккэффри.
П. Воробьев затратил при сотворении своего текста такое количество усилий, что их хватило бы на создание новой «Дюны». Однако, в итоге получилось описание совершенно изолированного (то есть – полностью выдуманного) и, следовательно, абсолютно чуждого нам мира, которое эмоционального отзвука и сопереживания героям не вызывает. А просвещаться не получается (ну, если не считать все того же чтения приложений). И в реальность Хейма верится с трудом. Во всяком случае, сделать правдоподобным мир, дошедший до использования ядерной энергии, но, где существуют целые варварские государства, у автора не получилось.
Да и с чистым развлечением, к несчастью, произошла откровенная неудача – читать «Планету приключений» Д. Вэнса мне было интересно; читать «Разбой», увы, – нет.
Екатерина Писарева:
Роман Петра Воробьева «Разбой» восхитил меня детальностью проработки – от сюжета и всевозможных отсылок до плейлиста, прикрепленного к тексту, в котором встречаются композиции от российской Арконы («Ой, то не вечер») до финской группы Apocalyptica. Не знаю, в каком еще случае я прослушала бы их все – соседи мои явно удивились.
А если говорить о самом тексте, то Воробьев создал целую вселенную и заселил ее огромным количеством персонажей. Существовать мне было в ней сложно, вероятно, для боевой фантастики, с которой я в жизни сталкивалась до этого от силы раза два, нужна подготовка. А когда на одной странице мне объясняют про «старинную бретонскую балладу в пересказе Вероники Долиной», про «жамбламока» и «макубу», то я, признаться, теряю нить повествования и была бы рада, если б Ариадна соседнего романа («Лабиринт для Минотавра» М.Савеличева) протянула мне руку помощи.
Ирина Епифанова:
Читателя, храбро приступившего к чтению этого романа, на первых страницах ждёт серьёзное испытание. Редко встречаешь такое обилие новых и полузнакомых для себя слов: названия частей парусника перемешаны с вымышленными реалиями описанного мира плюс куча имён персонажей, в которых ты пока не ориентируешься. В итоге упрямо продираешься, пытаясь понять, что к чему, читаешь по пять-шесть сносок на странице, из-за этих усилий поначалу упускаешь и «картинку» с романтическими морскими пейзажами и ветром в лицо, и юмор в репликах персонажей. Зато тот читатель, кто сможет преодолеть эти препоны, будет вознаграждён интересным морским технофэнтези со странствиями, приключениями, самобытным миром и уже упомянутым приятным юмором.
— Выстребаны обстряхнутся, — говорил он, — и дутой чернушенькой объятно хлюпнут по маргазам. Это уже двадцать длинных хохарей. Марко было бы тукнуть по пестрякам. Да хохари облыго ружуют. На том и покалим сростень. Это наш примар…
Братья Стругацкие «Трудно быть богом»
Это прекрасная книга чудесного автора, причём важно, что состоявшегося довольно давно, можно сказать, и как нормального учёного, и как пишущего человека. Важно и то, что текст написан настоящим физиком, которого, как говорят люди молодые, прямо-таки «прёт» от описаний сотен приборов, явлений и состояний. А этот опыт может вывести человека из формата литературы вовсе в другой, непонятный. И этот роман, безусловно, достоин какой-нибудь премии. Например, «Гибридизация» (не знаю, наверняка такая есть).
В чём тут дело? Боязнь спойлеров я отметаю: если вы смотрите «Звёздные войны», то уж не для того, чтобы узнать, чем дело кончилось. Во-первых, там ничего не кончилось, а, во-вторых, сюжеты не портятся от пересказа. Если, конечно, это нормальные сюжеты, так бы сказал я, но тут скажу кое-что скорбным тоном. Я не самый ленивый читатель, и честно старался. Я брёл в этой окрошке эпизодов сперва по колено, а потом по пояс, но я не понял ничего. Я чуть было не загубил отношения с прекрасными людьми, спрашивая их, в чём там сюжет. Нет, ничего не понятно — только окрошка, квас булькает, поднимаются пузыри, ведутся разговоры о физике викингов, холодном и горячем термояде на фоне фэнтэзи, но что, к чему, непонятно совершенно.
Вкратце, дело тут вот в чём: перед нами не Земля, но нечто, похожее на планету Земля. Налицо сплошной киберпанк («high tech, low life»), стимпанк и дизельпанк, а также фентэзи с мечами и луками. То есть присутствуют как и луки со стрелами, мечи с кинжалами, так и паровые машины, пулемёты, электричество, электронные приборы, а также космические технологии. По поверхности планеты и повествования то и дело пробегает доисторическое зверьё земного пошиба — вроде мамонтов и мегатериев. Чем-то этот мир похож на эклектический мир «Звёздных войн». Но в «Звёздных войнах» всё-таки мир целостен, а этот мир пребывает в состоянии хаотическом… Нет, хтоническом. То есть будто каша, и вот почему: обычно автор, выдумывая альтернативный мир, хоть от чего-то да и отказывается. Например, есть в воображаемом Средневековье магия и электричество, но чего-то всё же нет. А тут есть всё — ядерная энергетика, огнестрельное оружие, сила огня и пара.
Но беда в том, что чтение требует изрядного мужества. Я человек пожилой, терять мне нечего, и скажу честно: сравнительно легко прочитал первую главу, в которой хоть что-то понятно с происходящим —плывёт корабль, его атакуют пираты, начинается пальба, кровь-кишки-распидорасило, одного из пленных пиратов казнят, малолеток оставляют в живых. Дальше сюжет начал растворяться в совершенно безумных диалогах. Нет, дальше там космическое ракетостроение и тайны атомного ядра, но почему, почему это всё будто поиски кота в терновнике?
Положение осложняется тем, что книга начинает походить на солженицынский словарь языкового расширения. Текст пестрит сносками: «энтопистис — радар», «гироплан — винтокрылый летательный аппарат (вертолёты там, впрочем, тоже есть)», «асирмато — радио», «мезофон — небольшой динамик», «диоптр — бинокль». Особенно хороша сноска «Уд — мужской детородный половой орган размножения». Но нет, есть и лучше: «Ширстрек — полоса усиленной обшивки у бимсов верхней палубы». Прекрасен и «противовоздушный пулемёт». Ну и на уровне фразы текст тяготеет всё к той же комичной тяжеловесности: «Отнюдь не ехидно — доброхоботно! — нарочито возмутился Ингви». Да, тут есть слово «отнюдь»! Или вот чудесное: «Анси, сын Сигурд-Йона поднес диоптр к глазам, для чего временно пришлось разнасупить брови». Откуда взялся оборот «Гораздо срочнее требовалось понять, каким образом остановить разбойника», я и гадать не буду.
Мне кажется, что перед нами фатальная нечувствительность к русскому языку.
В этом мире «Шкипер щёлкнул переключателем на отделанной раковиной личине асирмато квенской работы и повернул бронзовый наборный диск, так что в подсвеченной сзади выемке над ним зажглась топориком рунная пятёрка. Зашуршала статика». Но тут же солнце (Сунна) блеснула на поликарбонате. То есть поликарбонат мешается с тролль-камнем в адскую смесь. «Самбор, ты, как схоласт и электротехник, в космических делах тоже сечёшь? Поставил фотоумножитель на микрофотометр». «Электрические лебёдки, тянувшие трос из стали с сиилапаном, стояли на опорах телеферика».
И описания пейзажа что твой Тургенев: «В направлении ещё скрытых за изгибом земного круга гор Анти-суйу и моря Науаль, на треть окоёма полыхал закат, прощальные лучи Сунны золотыми снопами пробивались сквозь промежутки между облачными слоями, казавшимися розовыми». (Да, слово «окоём» автор тоже любит). И все эти космические викинги говорят будто на языке старика Ромуальдыча, перематывающего портянки за починкой синхрофазотрона.
Мне скажут, что это эксперименты с языком, но видал я разные эксперименты. Я Кручёных читал, все эти маленькие книжечки с «дыр бул щир». Они короткие были! Прочитал, вздохнул и отложил. Эти эксперименты были сто лет назад, а мутное отечественное фэнтэзи пришло к нам лет тридцать как, так отчего я должен продираться через это всё?
Но я вовсе не пеняю автору за что-то, лишь пытаюсь понять, как устроена литература такого типа — где нарушены все практики повествования. Она герметична — то есть обращена чуть ли не к самому автору. Но нет, есть круг почитателей, что прекрасно. Но, увы, я не могу их поздравить: Виктор Шкловский, когда его упрекали в отступлениях от стиля, отвечал: «Да, я не говорю читателям всей правды. И не потому, что боюсь. Я старый человек. У меня было три инфаркта. Мне нечего бояться. Однако я действительно не говорю всей правды. Потому что это бессмысленно… Бессмысленно внушать представление об аромате дыни человеку, который годами жевал сапожные шнурки…». Одним словом, восхищённых адептов достанет и без меня.
Вот что мне кажется: у этой литературы смешанного века есть своё, настоящее очарование. Горизонты будущего прошлого (а это именно засохшее прошлое межстилевой фантастики девяностых), открываются перед её читателями, а они есть. Я не поленился прочитать сетевые отзывы, где люди кричат «Ржака! Ржака!»
С чем мы и поздравляем автора.
Евгений Лесин:
Классическая боевая фантастика. Сага. С древностями и, что называется, с колоритом. Или, говоря научно и высокопарно, автор создает собственную вселенную. Чтобы читатель мог в ней разобраться, Воробьев не скупится на примечания. Большинство слов автор не придумал, просто вытащил из забвения, некоторые кажутся придуманными («тьетокон – компьютер»), а некоторые умиляют: «Уд – мужской детородный половой орган размножения».
Причем, мне почему-то кажется, что автор здесь не шутит, а действительно объясняет. Вещь упоительно длинна, но в сюжет погрузиться можно. Да, описываемый мир утомителен («Переделанные из мусоровозов броневозы вместе с парой настоящих гусеничных бронеходов…»), но любителю понравится. А любитель всегда прав. Начинать читать надо, разумеется, с конца. Причем я тут тоже не шучу. Лучше сразу окунуться в авторскую вселенную, и внимательно прочесть подглавки «О языке повествования», «Счет и меры», «Действующие лица» и пр. Да, вы ничего не поймете, но будете готовы.
Одна из немногих вещей, которая оказалась для меня закрытой – не по последней причине в силу перегруженности сносками и терминами, без которых можно было обойтись, но еще и в силу вычурного языка, на котором изъясняются герои. Насколько я поняла (возможно, другие рецензенты меня поправят), перед нами альтернативный мир с сохранением довольно архаичных социальных структур и практик, но с развитым даже по сравнению с миром реальным технологическим бэкграундом – здесь уже используют в качестве космического движителя солнечный ветер, и охотятся за литиевыми астероидами. Насколько совместимо рабовладение (начинается роман со схватки «хорошего» судна с работорговцем) с высокими технологиями, лично я не знаю. Возможно, именно технологической проницаемостью этого мира объясняется раздражающая меня мешанина греческих и скандинавских терминов, хотя, наверное, законы развития языка все-таки должны как-то ограничивать их распространение. В какой-то момент у меня вообще закралось подозрение, что это пародия – когда появились полициклические углеводороды, выделяющиеся во время готовки на живом огне мяса, кажется, оленя. Что лично мне помешало «прыгнуть» в этот роман, – это персонажи, которым автор придал две-три характерных черты, но так и не смог оживить. По крайней мере, для меня. Я знаю, что у этого романа есть горячие сторонники, поэтому возможно, он просто предназначен для определенной аудитории, способной его оценить. Но я, к сожалению, к этой аудитории не принадлежу. Еще одна, чисто технологическая, проблема – из-за сложной верстки (все эти сноски, формат и т.п.) роман тяжело грузится, и это тоже может препятствовать его восприятию.
Ветхозаветный киберпанк… Жанр придумал не сам автор, но согласен с определением. На мой взгляд, ничего ветхозаветного, а о том, что такое киберпанк я даже и думать не хочу и не буду. Проза немного мутная, муторная (киберпанк, видимо), но чтению, как ни странно, поддается (ветхозаветный, да). Даже втянуться возможно, хот я и непросто. Путаешься, конечно, в именах и названиях. В тех местах, где нет «разговоров», читать совершенно невозможно – чистый киберпанк. Там, где автор возвращается в прозу, в ветхозаветность (как он ее понимает), там уже легче и лучше.
Автору нравятся древности и красивости, но нужны ли они читателю? Уверен, что очень многим – нужны. Именно подобные и именно древности и красивости.
Так что хотя я и пробивался сквозь страницы с большим трудом, я совершенно не удивлюсь, что подобное многим нравится. Возможно, автор немного путает античное и ветхозаветное, но кого в мире киберпанка волнуют подобные пустяки?
Это прекрасная книга хорошего автора, и она, безусловно, достойна какой-нибудь премии. Например, даже какой-нибудь «Аэлиты» (не знаю, дают ли её до сих пор).
Забегая вперёд, скажу, что этот роман похож на знаменитых «Американских богов», только при этом будто написан сумасшедшим Иваном Ефремовым, если бы его в 1950 году посадили в одну камеру с Даниилом Андреевым. Причём написан на том языке, что чрезвычайно торжественен, будто говорят вожди индейцев[1]. Действительно, большая часть персонажей разговаривает так, будто их матушка согрешила не с водолазом, а с магистром Йодой. «Грр-р-р-м-м, — заскрежетал Минотавр. — Зря ты, Оракул, посмел матерь мою в речах помянуть ни к месту, ни к чести, будто имя достойной Пасифии ведать не ведаешь ты».
В чём там дело? Боязнь спойлеров я отметаю: если вы ту же «Аэлиту» принялись читать, разве вам не даёт покою вопрос — на Марс или на Венеру полетели герои, и чем дело кончилось после того, как гигантское яйцо запрыгало по кактусовому полю? Так и здесь: в далёком-далёком будущем случился, как в тексте называется, «Феодоровский процесс». Не всякому, конечно, это понятно сходу, ну так я расскажу. Тут, ради того, чтобы термин звучал интереснее, подправлена одна буковка. На самом деле, Николай Фёдорович Фёдоров (1829-1903) был человек примечательный, отчасти безумный и создал вокруг себя целое облако причудливых идей. И обобщённое название его учения — «Философия общего дела». Там (говоря вкратце) ставится цель победы над смертью не только и не сколько путём совершенствования медицины (это само собой), сколько ещё и воскрешением всех погибших и умерших. Причём воскрешение будет происходить ритуально, по-родственному, как выращивание предков на грядках. Не только праведников, но всех-всех-всех. Однако самый главный из открытых вопросов: «зачем?» Не говоря уж о том, что в год смерти Фёдорова Гитлеру было четырнадцать лет. Поэтому что делать с ним после предполагаемого воскрешения русский философ не придумал. И да, я зашёл с козырей.
Язвительный Карабчиевский писал про «Философию общего дела»: «Ну, восстали мёртвые, расселись в Космосе, как птицы на ветках, и что же теперь им делать? Фёдоров, живой, ненавидящий смерть, решил величайший вопрос бытия не только за живых — он решил и за мёртвых. А ведь он их не спрашивал. А, быть может, для них, мёртвых, воскреснуть, да ещё для такой замечательной жизни, которую он им уготовил, сто раз мучительней и страшней, чем для нас умереть?»[2]
Но вот про это и роман с Минотавром, который частично можно видеть в сборнике «Настоящая фантастика-2017» («На далекой звезде Венере…»). Прямо по совету покойного Карабчиевского покойники расселись на ветках в Космосе. Сюжет именно про то, как масса народу воскрешается (не очень эстетично, будто как на конвейере АЗЛК) и фигачит на ударных стройках Ближнего Космоса. Повествование начинается на Земле, куда, наоборот, валят с разных планет беженцы, потому что потеряли интерес к освоению космоса. Дама в годах, бывшая пианистка, прогуливается по лесу и видит Великую Мать (не спрашивайте). Рядом болото, и происходит что-то похожее на сцену из моего любимого фильма «Футурама» с родами Кифа Крокера. Не то ритуальное зачатие, не то обмен жидкостями (в этом романе всё время что-то течёт, колыхается, булькает, бултыхается и, наконец, сливается). Бывшая пианистка поворачивает назад, как сделал бы и наш современник, увидев дачников, занятых половым процессом в лесу неподалёку. (В общем, в технике размножения произошли радикальные перемены).
Вскоре становится понятно, что у пианистки есть сын Телониус (да, тут что-то джазовое), который терраморфирует Венеру (это как раз одна из ударных строек), но теперь строительство отменили, и пропал венерианский дом под названием Лапута. На эту Лапуту летит красивая женщина Ариадна, которая служит «ткачом восстания». Для простоты её лучше называть «ревизором». В каюте красавца Ариадна обнаруживает девочку по имени Нить. Педофилии нет, но нашёлся к шарику горшок. Но тут красавец Телониус погибает на службе и его, естественно, воскрешают. Обратно он не попадает, а попадает на суд трёх сущностей — Справедливости, Милосердия и ещё кого-то, после чего его отправляют не обратно, а на какие-то другие космические рудники. Про себя он ничего не помнит, но знакомится с безумной Саломеей Нерис. Тут она скульптор, а не литовская поэтесса Саломея Нерис (1904—1945), посмертный лауреат Сталинской премии. К Телониусу-Минотавру является детское существо Нить и после долгих блужданий по лабиринтам он натыкается на философов Диогенуса, Сократуса, Диакритоса и Дедалуса и ведёт с ними беседы о смерть-цивилизации и бессмертии души. Там впервые появляется Океан Манеева, который хрен проссышь, что такое. Не говоря уж о том, что следующий многостраничный фрагмент написали насильно воскрешённые Стругацкие, которые смутно вспоминают обрывки прошлой жизни — со всеми этими атомными танками на гусеничном ходу, космолётчиком Быковым, Тахмасибами, сталками и Бог знает чем. Стругацких постоянно бьют током, чтобы они не отключались. Поэтому философские рассуждения напоминают иронический пересказ Набоковым пьесы своего персонажа в «Даре»:
«Первая Проститутка
Всё есть вода. Так говорит гость мой Фалес.
Вторая Проститутка
Всё есть воздух, сказал мне юный Анаксимен.
Третья Проститутка
Всё есть число. Мой лысый Пифагор не может ошибиться.
Четвертая Проститутка
Гераклит ласкает меня, шептая: всё есть огонь.
Спутник (входит)
Всё есть судьба»[3].
Говорят герои примерно так: «Ах, Сократус, Сократус, — качнул рогатой башкой Минотавр, — тебе ли не знать, что мироздание течет по известным законам механики. Задайся мы целью рассчитать движение каждой частицы из далекого прошлого в далекое будущее, остановить нас может не расчетная мощь, которой располагаем, а вопиющая тривиальность задачи. Нет ни в прошлом, ни в будущем ничего стоящего предсказания, предвидения и тем более предупреждения!»
Или: «Зондажный шурф выделялся, как и полагалось, выступом герметизирующего люка с громоздким гидравлическим замком».
Или «сверхчастотная модуляция реликтового излучения на самом деле стартовая программа развития любой цивилизации в мироздании со времени Большого взрыва, этакая благовесть, определяющая наше развитие от рождения и до конца».
Или «Минотавр склонялся гипостазировать сопротивление планетоида в феноменах местной природы».
Я, правда, надеялся, что это пародия, но, блядь, восемнадцать авторских листов! Горшочек, не вари.
Действительно, есть такой роман-поэма «Роза Мира» страдальца Даниила Андреева*. Но Андреев был отчаянный визионер, он сидел в камере Владимирского централа (он тогда назывался ещё Владимирским политизолятором, а потом именовался Владимирской тюрьмой особого назначения МГБ СССР). Что Андрееву был читатель? Он с богами говорил и Перводвижетель Мироздания баландой смазывал. А современному автору нужно понять, он для кого восемнадцать а.л. пишет: для людей или для Капсулы Времени? Во втором случае претензий нет, в первом — я должен сообщить, что читать это совершенно невозможно. Ну, можно заставить зависимых членов семьи, беззащитных несовершеннолетних, но для этого ли вы их растили и кормили?
И да, тут достаточно повсеместного «пелевина» с его Объяснением Всего. Но Пелевин наполнен иронией и гарцует там на своей воображаемой лошади по кличке «Барбитурат», а тут всё угрюмо-серьёзно, как у подражателей Даниила Андреева или современных фёдоровцев.
Но я вовсе не пеняю автору за это, мы братья по крови. Я лишь пытаюсь понять жизнеспособность визионерской фантастики в наше время.
Вот что мне кажется — у этой литературы есть своё, настоящее очарование. Как и у всяких Упанишад, хоть рука и тянется куда-то за зеркало к выключателю. Будущее этой литературы в её же читателях, лишённых юмора и сарказма. Они есть. Наверное.
С чем мы и поздравляем автора.
* Андреев Даниил Леонидович (1906-1959) — русский писатель и философ. Сын писателя Леонида Андреева (1871-1919), работал художником-оформителем, воевал под Ленинградом. Арестован в 1947 году, вышел на свободу в 1957-м. В заключение начал философскую поэму «Роза мира» и закончил её за полгода до смерти.
[1] Хармс Д. Макаров и Петерсен // Избранное. — М.: ЭКСМО, 2003. С. 140.
[2] Карабчиевский Ю. Воскрешение Маяковского. — М.: Энас, 2008. С. 232.
[3] Набоков В. В. Дар // Набоков В. В. Собрание сочинений русского периода в пяти томах. 1935-1937. — М.: Simpozium, 1999. С. 252.
Заимствования в наше веселое постмодернистское время давно уже не считаются чем-то «криминальным». Наоборот, их призывают воспринимать в качестве «оммажей» и «дани уважения» предшественникам. Но только в случае романа М. Савеличева «Лабиринт для Минотавра» с подобного рода «уважительными отсылками» возник явный перебор. Автор, с мясом выдирая детали из книг братьев Стругацких (от «Страны багровых туч» до «Второго нашествия марсиан»), попытался сотворить собственно «литературное полотно», но в итоге получился какой-то рваный коврик из упоминаний, аллюзий и почти цитат. (Братья в данном случае «пострадали» больше всех, но книга вообще пестрит намеками на тексты других фантастов – от Е. Войскунского и И. Лукодьянова до К. Маклин).
Подобный подход никакой новизны не создает, а лишь вызывает закономерное раздражение – попытка сложить «новое художественное здание» из старых, да еще и чужих «кирпичей», никаких «новых горизонтов» в развитии жанра кончено же не обещает.
Постмодернистское экспериментирование научной фантастике оказалось вообще чуждым и в ней не прижилось – за прошедшие годы это стало уже совершенно ясным. Зачем повторять опыт, который уже не единожды проваливался – непонятно.
И, кстати, еще одно недоумение в финале: почему у автора проект всеобщего воскрешения всех когда-либо живших людей называется «Феодоровским»? Ведь из любого справочника можно узнать, что идейный вдохновитель этого проекта и создатель «Философии общего дела» звался просто Н.Ф. Федоров. Что, автора «Лабиринта для Минотавра» вновь подвело постмодернистское желание пооригинальничать на голом месте?
Ирина Епифанова:
Любопытный жанровый эксперимент по скрещиванию античной мифологии и космической НФ. Пасифия, которая, конечно, Пасифая, тоскует по сыну, который занят терраформированием Венеры и щеголяет в шлеме, напоминающем по форме рогатую бычью башку. Ариадна приезжает на Венеру разбираться с возникшим там бунтом. На Венере по сути филиал Аида, потому что населяют её воскресшие умершие.
Но все эти идеи и образы тонут в авторском многословии, бесконечных описаниях смутных ощущений персонажей. Только читатель начинает понимать, что к чему, только нащупает нить сюжета и увлечётся им, как бац — начинается «второй сон Веры Павловны», вязкий то ли сон, то ли глюки героини, сквозь которые продираешься с чувством «когда же это закончится-то, боже мой». Ну и так далее.
В итоге получилось произведение небезынтересное, но адресованное очень стойким и упорным читателям, которые прониклись настолько сильным уважением к труду автора, что не могут позволить себе бросить повествование на полпути.
Екатерина Писарева:
Довольно часто бывает, что книги, которые ты читаешь друг за другом, странным образом рифмуются. Но человеческая натура такова, что волей-неволей сравниваешь: людей, действия, поступки, слова, жизни – и в битве титанов выживает сильнейший, достойнейший, мудрейший…или тот, кто заставляет твое сердце биться чаще.
Увы, я прочитала «Лабиринт для Минотавра» сразу же после «Цирцеи» Мадлен Миллер и, разогретая ею, подостыла на романе Савеличева. Когда сравниваешь два литературных мира, один из которых почти безупречен, а второй робко притворяется таковым, то очень чувствуется фальшь.
Мне, если честно, совсем не близка интонация, выбранная автором – очевидные попытки философствовать в художественной литературе не красят ее, на мой вкус. Зато аплодирую стоя Сергею Шикареву за емкое и прекрасное определение – «ветхозаветный киберпанк». Звучит интригующе, и я прочитала бы что-нибудь еще, написанное в этом жанре.
Перед нами действительно лабиринт – сложно устроенный роман, где одни и те же условные фигуры на протяжение того, как разворачивается эта история, занимают разные суперпозиции, мифологические аллюзии, скрытые цитаты и прочая и прочая… Здесь, в отличие от предыдущих соискателей, все в порядке с терминологией, автор интересно работает с языком, обозначая новые понятия. Интересна концепция материализованных архетипов, и приступила к чтению я с довольно высоким порогом ожидания. Но… дальше начинается «но». При всем амбициозном замысле, идея сингулярности, к которой собственно и привязан роман, играет не лучшую шутку не только с читателем, которого бросает из одной условной реальности в другую, отчего интерес к сюжету как к таковому довольно быстро угасает, но и с самим автором. Протеизм (в переносном смысле, хотя и в буквальном хм-хм…) персонажей и концепция «мягкой связанности» (мне нравится этот термин) вроде бы добавляют автору степени свободы, но на самом деле мешают выстроить сюжетное повествование – если с героями и миром может случиться все, что угодно, то какой в этом интерес? Повесть, построенная на таком приеме, еще бы держалась за счет внутренней энергии, но размазанная по тексту тонким слоем, эта энергия не в состоянии поддерживать романную конструкцию. Отсюда и многословие, на которое обратила внимание не я одна. К тому же в силу ключевого замысла весь текст в конце концов оказывается таким оммажем фантастике ХХ века – стоило ли ради этого возводить такую массивную конструкцию, не знаю. Я вообще не очень люблю тексты такого типа, они как бы отменяют первое обязательство автора перед читателем – обязательство рассказать захватывающую историю. И в них почти всегда наличествует такой элемент стеба – мол, это я не всерьез… Тут тоже все как бы не всерьез, по приколу, включая финальный концептуальный переворот (вешки были умело расставлены по всему тексту, и опять же, жаль, что сюжетный хаос погреб под собой симпатичную идею). Ну, может, кому-то этот текст понравится больше, чем мне. Слово «митоз», кстати, пишется через «и». А не «метоз», как у автора.