Варлам Шаламов «Колымские рассказы»

Я читать книги очень люблю. Но читаю я книги по-разному. Одни я читаю, чтобы получить удовольствие. Другие книги я читаю, чтобы получить какие-то знания. Есть книги особенные. Например, «Колымские рассказы» Варлама Шаламова. Почему они для меня особенные? А потому что без них я не могу понять XX век. Это такая литература для меня, которая существует не для моего развлечения и не для моего воспитания, она существует как свидетельство. И, на мой взгляд, ни один русский писатель не подошёл так близко к пределу человеческого опыта. К пределу вообще. Про Шаламова часто говорят, как о лагерном писателе. Всё это верно, но и одновременно недостаточно. Лагерь у него не место действия, а модель мира. Я читаю его и понимаю, что Колыма — это пространство, где с человека снимают всё лишнее. Не одежду, не имущество. А именно всё то, что принято считать человеческой сущностью. Здесь проверяется очень простой вопрос. Что останется, если у человека отнять свободу, тепло, еду, надежду и даже уверенность в завтрашнем дне? Мне, заурядному обывателю и потребителю, просто страшно об этом подумать. Поразительно, что главным героем у Шаламова становится не человек и даже не система. На мой взгляд, главный герой у него холод. У него это не пейзаж. Это философская категория. Мороз проникает в тело, разрушает память, притупляет чувство, заставляет думать только о том, как прожить ещё несколько часов. Холод становится продолжением лагерной власти. Государству уже не нужно постоянно убивать человека. За него это делает природа, будто поставленная на службу системе. Но физически холод оказывается менее страшным, чем холод нравственный. Лагерь разрушает доверие между людьми. Мы ведь как привыкли? Мы привыкли считать, что в беде человек становится ближе к человеку. А вот Шаламов показывает обратное (и он имеет на это право, он это видел, он это пережил). Что мы читаем в его прозе? Когда ресурсов не хватает даже на жизнь, гуманиз становится роскошью. Лишний кусок хлеба может стоить жизни, а помочь другому — значит ослабить себя. И возникает страшный парадокс. Система побеждает не тогда, когда убивает человека, а тогда, когда заставляет его переставать видеть в другом человеке ближнего. Вот так человек становится животным.

На мой взгляд, главная тема «Колымских рассказов» вовсе не страдание. Главная тема — это одиночество. Но не романтическое одиночество поэта или философское одиночество мыслителя. А какое это тогда одиночество? Это — абсолютное одиночество человека, который понимает, что никто не сможет разделить его боль. В лагере каждый остаётся один на один со своим голодом, со своей болезнью и со своим страхом. Любопытно, что Шаламов почти никогда не морализирует. Он не говорит читателю, кто хороший, а кто плохой. Более того, он вообще избегает громких оценок. Его стиль удивительно сухой. Иногда кажется, будто перед нами медицинский протокол. Но вот именно эта сухость производит самое сильное впечатление. Потому что ужас, о котором кричат, постепенно перестаёт восприниматься. А ужас, о котором говорят спокойно, оказывается почти невыносимым. И вот здесь возникает принципиальное отличие Шаламова от многих других писателей XX века. Его интересуют не героизм человека, а его предел. Можно ли сохранить достоинство там, где уничтожены все условия для достоинства? Можно ли остаться нравственным существом, если сама жизнь сведена к поиску хлеба и тепла? И ответ у Шаламова парадоксален. Он вовсе не идеализирует человека, напротив, он показывает, как легко культура исчезает под давлением голода и холода. Всё, что казалось прочным, оказывается удивительно хрупким. Мы ведь любим повторять, что человек существо духовное. А Шаламов напоминает: сначала человек существо физическое. Если организм поставлен на грань выживания, духовная жизнь начинает угасать. Обратите внимание — не исчезать, а угасать. Она способна маленькой искоркой пребывать в человеке, даже когда он страдает и ему невыносимо трудно. Ведь невозможно полностью уничтожить человека. Иногда спасает память, иногда случайная книга, иногда одно воспоминание о доме, иногда взгляд на небо. В лагерном мире эти вещи приобретают совершенно иной смысл, они становятся доказательством того, что существует другая реальность, в которой человек не сводится к лагерному номеру.

Мне особенно было интересно читать о том, как работает у Шаламова природа. Казалось бы, именно она становится источником страдания. Но именно она иногда оказывается единственным свидетельством нормальности мира. Солнце, снег, деревья, северное небо существуют независимо от лагеря. Все они напоминают, что насилие -историческое явление. А вот природа — вечная. И в этом скрывается странная надежда. Вообще, надежда у Шаламова всегда очень тихая, она никогда не выражается громкими словами. И это не вера в счастливое будущее, это, скорее, способность не забыть самого себя. Если человек сохранил память о том, каким он был до лагеря, если он ещё способен отличать добро от зла, значит, лагерь в нём победил не окончательно. Я не могу сказать, что «Колымские рассказы» нельзя читать, как исторический документ, хотя историческая ценность их огромна, но я читаю и понимаю, что эта книга о человеке вообще. Любая цивилизация кажется прочной, пока не наступает предел испытания. Шаламов предупреждает: нравственные нормы не существуют сами по себе, их необходимо ежедневно подтверждать человеческим выбором. Стоит только создать условия, в которых выживание становится единственной целью, и вся наша культура будет разрушаться буквально на глазах. Вот, где наша слабость. И вот, где наши слова расходятся с делами.

В чём заключается удивительная современность Шаламова? В том, что он говорит не только о сталинских лагерях. Ведь он говорит о любой системе, которая пытается превратить человека в функцию, номер или рабочую силу. Его проза актуальна на все времена. Человека определяет не комфорт и не успех, человека определяет то, что он способен сохранить тогда, когда потеряно почти всё. Именно эта внутренняя мера достоинства оказывается сильнее холода, сильнее одиночества и, в конечном счёте, сильнее самой лагерной системы. Для меня самое страшное в его прозе то, что правдой невозможно растопить его холодный и голодный мир. Я тоже, как и Шаламов, верю, что у каждого человека своя правда.

Оставляя за порогом историко-политическое измерение «Рассказов», это постмодерновая по духу вещь, по авторскому настрою. Если модерн «убивал» Бога, и ницшевский безумец слышал, как «могильщики шумят и готовят божественную могилу», то постмодерн «убивает» следующего за Богом – человека, и здесь, в «Колымских рассказах», ясно слышно как забиваются гвозди в крышку человеческого гроба. Здесь, по сути, очередное «захоронение» человека совершается, его «расчеловечивание». Такая обратная эволюция, как бы отрицательная, – инволюция – когда происходит тотальное «разоблачение»: сорвано всё наносное – все моральные и культурные одежды. Шаламов – это ещё один «могильщик» человека, такой мрачный, брутальный художник по эту сторону (советское пространство) с внутренней по-ту-сторонней конституцией, что ставит на нём крест. Именно художник – сильная и наиболее выгодная сторона Шаламова: когда изображает, свидетельствует, наблюдает – когда чеховскую оптику применяет. Когда от этого отходит – откровенно слабые куски получаются, ненужные, лишние слова. Свод его «Рассказов» по-настоящему хорош именно как художнический альбом картин, набор зарисовок – мрачных, страшных, где-то неприятных, но действительных, сильных, – где человек застигнут и запечатлён без прикрас: в бес-культурной, естественной, досократовой своей наготе – беспримесной гомеровской.

Кто я такой, чтоб писать об этом цикле отзыв?

Не этимологии ради но понимания для: «Голод» жестокое, ноющее слово и даже посмотрев на него с другой стороны, получится ни чуть не легче — «Долог». Попытка сократить эту «долготу» вызовет «Долг» который заставлял добывать в нечеловеческих условиях металл №1 — «Голд».

В здоровом теле — здоровый дух. На самом деле — одно из двух. ©Игорь Иртеньев.

Что за дух формируется в условиях вечной мерзлоты становится предельно понятно после прочтения буквально десятка рассказов, ибо тело больше не являет собой храм здоровья а представляет собой жалкую и несчастную упаковку для мученической души. Испытание многочасовым трудом в условиях, где работать не просто невозможно, но и с наибольшей вероятностью повлечёт неминуемую, голодную и больную — это даже не испытание это чистилище на земле. Голод, который не утолить ни сегодня, ни через день и даже не через год. Частые и жестокие побои, которые можно нанести только людям, ведь если ударишь собаку она заскулив убежит поджав хвост, ЗК же просто будет лёжа терпеть и ждать. Ловить ещё удары, пока... Чаще всех здесь выживают стукачи, готовые даже не за окурок или корку хлеба, а «за просто так» сдать тебя на тот свет. Сохраниться же нормальному человеку возможно только при наличии редких навыков, талантов, образования и при обязательном условии наличия внутренней чистоты подкреплённой верой. Так же не стоит забывать о силе и власти бесов, которые даже в таком тяжком труде умудряются искушать и соблазнять людей на воровство, предательство, и убийство.

Рассказы коротки как перекур, ценны как пайка хлеба и важны как последнее слово растворившееся в холодом северном солнце. Они лишены надежды на жизнь, но написаны во имя и во славу жизни. «Стланик» — живописнейшая вещь, но как видны изменения в психике, ведь там где должны быть бугры или холмы пишется слово волдыри. «Почерк» это же тот самый счастливый момент прохождения мимо короткого тупикового поворота по линии жизни. Все рассказы полны настоящих, опытных примеров и как частицы огромного пазла составляют отнюдь не приятную, но обязательную к ознакомлению картину.

Кто я такой, чтоб молчать и не думать об этом?

Художественную ценность «Колымских рассказов» трудно отделить от ценности человеческой, исторической, моральной, экзистенциальной … назовите как угодно. И, наверное, не надо. Полезно перечитывать это. В качестве противоядия против доводов типа: «Такова цена модернизации», «Зато мы Гитлера победили», «Количество жертв несколько преувеличено», «Вертикальная мобильность…», ну и т.д. и т.п. Перед тем, что засвидетельствовал Шаламов, подобная силлогистика обнаруживает всю свою нелепость.

И не могу не отметить интересную историческую траекторию: Шаламов (и Солженицын, конечно) как бы завершили проект «литературы факта» 20-х годов. Но завершили на таком материале, о котором теоретики и практики этого движения — почти все они были физически уничтожены в 30-е гг. — не подозревали (они частью этого материала стали). Считая, что беллетристика отжила свой век и должна быть заменена строгой документалистикой, они одновременно спрашивали: «Чем мы будем скреплять внесюжетные вещи?» То есть, каков тот внутренний стержень, который способен объединить факты в связную структуру. И отвечали: таким «реальным», непридуманным сюжетом является «процесс преодоления сопротивления материи». Ну, они-то имели в виду социально-экономические преобразования, социалистическое строительство, культурную революцию и т. п. Прошло менее десяти лет, и – злая ирония судьбы – «преодоление сопротивления материи» приняло поистине чудовищные формы: рабский труд заключенных, голод, болезни, физическое и моральное насилие, которые и описали Шаламов (а он ведь 20-е гг. был близок кругу литературного авангарда и даже пытался сотрудничать с «Новым Лефом»), Солженицын и др. Многократно высказываемая Шаламовым мысль о том, что человек стал человеком исключительно в силу того, что физически сильнее и выносливее других видов животных (а не в силу каких-то интеллектуальных или духовных преимуществ), то есть его радикальный материализм – это прямая реакция на этот опыт, переосмысление идей его учителей вроде Третьякова и Чужака о «преодолении сопротивления материи».

Категорически не рекомендую никому, кроме отъявленных антисоветчиков. Так называемые «полудокументальные» произведения абсолютно правдиво повествуют о выживании в шестидесятиградусный мороз без спецодежды в рваной палатке на протяжении месяца и о прочих «буднях» советских лагерей.

Главная цель и задача автора — вылить как можно больше грязи на СССР, очернить всё, что с ним связано, посредством сравнения (неявного, конечно) советских лагерей с теми, против создателей которых боролись всем миром. Показать, что Советский Союз, мол, ничем не лучше тех стран, над которыми совсем недавно одержал победу. Рассказы эти ничему не учат, читать их крайне неприятно, сопереживать некому, сюжета практически нет, но они входят в школьную литературную программу. То есть читать их вынуждают молодое поколение, навязывают точку зрения автора, рассказывают на уроках, что так всë и было, СССР — империя зла. Иная точка зрения, конечно, существовать не может.

Логики в рассказах, естественно, нет. Любой мыслящий человек найдëт здесь столько несостыковок... Так, один заключëнный призывает других к побегу, являясь при этом подсадной уткой. Хорошо, он за это получит что-то от руководства, но зачем это нужно надсмотрщикам в лагере? Зачем им организовывать побег? Одно дело, когда цель есть, как, например, в рассказе Ильи Варшавского «Побег», но здесь?.. Видимо, кровожадное руководство просто умирает от скуки и ищет повод для очередных наказаний и расстрелов.

По поводу расстрелов. Молодого человека, выполнившего норму на 25%, расстреляли на следующий день. Конечно, ведь норму не выполняет, поэтому расстрел! А ничего, что это бесплатный труд? Рабочие руки, в которых так нуждались лагеря? Что это не 1938, не ежовщина? Но нет, здесь всë так. Здесь расстрел. И точка. И никак иначе. То-то Шаламов, Солженицын и их братия насчитали под сотню миллионов расстреляных во времена Сталина.

Итог: единица. Заслуженный кол.