Не так давно я разговаривал с одним сорокалетним критиком, объяснявшим сегодняшнее пристрастие к научной фантастике падением вкуса — главным образом у молодежи. И хотя мне было приятно сознавать, что поколение, к которому я сам принадлежу, настолько уже повзрослело, что начинает дорастать до эстетических критериев наших дедушек, я думаю, он был неправ.

Конечно, для какой-то части читателей фантастика является своеобразным эквивалентом детективу. Но всякий раз, когда человек поднимается от просто занимательного детектива к фантастике, общество оказывается в выигрыше. Никто, надеюсь, не станет спорить, что фантастика несет в себе более значительное философское содержание, чем детектив. Или, во всяком случае, обладает большими в этом смысле возможностями.

Сам по себе сегодняшний интерес к научной фантастике показывает, что люди стремятся познать сегодняшний мир в сложнейшей взаимосвязи его частей и не менее сложных отношениях духовного и материального прогресса. Наука становится философией. Когда-то эти понятия совпадали. Ученого называли философом, и журнал, издаваемый английским Королевским обществом, как известно, до сих пор носит название «Философские труды».

По мере того как науки членились, такое название становилось все более номинальным. Сейчас процесс членения наук продолжается. Но новые науки возникают на стыке старых. Они не разъединяют, а объединяют. Для работы в каждой отдельной отрасли науки все более требуется представление об общей картине мира.

Быть сразу практиком и философом, видеть в частном выражение общего и притом представлять себе мир не в виде застывшей, такой удобной для изучения модели, а в постоянной динамике форм и понятий — какое необычайное сочетание качеств для этого требуется!

Это под силу только человеку с раскрепощенным мышлением. Сегодняшнюю научную революцию можно было бы с успехом назвать и «умственной революцией».

Это хорошо понимают фантасты.

«К тому времени, как мне исполнилось восемнадцать, я успел... понять, что научная фантастика свободна от всяческих табу, — рассказывает Айзек Азимов. — Поскольку фантастика повествует о будущем, о других мирах и, быть может, о других системах мышления, в ней вполне возможны такие движения мысли, которые нам, живущим в этом мире и в эту эпоху, чужды (и подчас даже не столько чужды, сколько непривычны). А это значит, что научная фантастика свободнее, чем любая другая область литературы».

Научная фантастика — это воплощенная свобода, вторит ему Рэй Брэдбери. По его мнению, научная фантастика «учит мыслить, а значит, принимать решения, выявлять альтернативы и закладывать основы будущего прогресса».

Известно, что каждый век по-своему уточняет определение «Человек Разумный». В наш век многое можно сказать в пользу такого его истолкования: «Человек Вопрошающий». В эпохи, которые не кажутся нам сегодня слишком разумными, никто не задавал вопросов и не задавался вопросами. Это, конечно, придавало миру огромную устойчивость. Он твердо стоял на одном месте. Вот если бы он еще при этом мог развиваться!..

От фантастики иногда требуют, чтоб она отвечала на вопросы, и успех того или иного фантаста мерят по тому, на сколько традиционных вопросов он дал традиционные ответы. По-моему, отвечать на вопросы — неплохо. Но достоинство фантастики прежде всего в том, что она учит их задавать.

Когда хотят подчеркнуть слово «научная» в сочетании «научная фантастика», очень часто вспоминают, сколько реально осуществившихся технических достижений предсказал тот или иной фантаст. Эта практическая сторона научной фантастики чрезвычайно важна. Но она служит лишь самым внешним проявлением ее огромных возможностей. Наука приобретает социальное значение не только с того момента, когда она начинает внедрять свои достижения в жизнь. Ее контакты с людьми устанавливаются не обязательно через область практики, но и непосредственно через область теории. Научная фантастика в этом смысле подобна науке. Она влияет на жизнь уже в силу того, что перестраивает мышление. «История роста науки, — писал Горький, — это история непрерывной и мучительной борьбы исследующего разума против консерватизма разума бытового, — разума подавленного, искаженного множеством суеверий, предрассудков, предубеждений». Внутренняя задача фантастики — та же.

Осуществляет же она ее путями настолько необычными, странными, парадоксальными, что человек, крепко усвоивший мысль о научной подоснове научной фантастики, невольно теряется. Он, кажется ему, открыл правила, которым должна подчиняться фантастика, и вдруг с удивлением обнаруживает, что она-то никаких обязательств перед ним на себя не принимала и вообще потому и является фантастикой, что по возможности не подчиняется правилам.

Научное — это значит логичное, строгое, немногословное и, разумеется, вполне доказательное. Так, кажется?

Как же нам поступить с фантастами, которые словно нарочно задались целью разрушить наше доброе мнение о себе? Притом делают это люди вполне, казалось бы, уважаемые. Про что только не пишут эти фантасты! Про маленькие астероиды, на которых трудятся одинокие хлебопашцы, про научно-исследовательские институты, населенные какими-то ведьмами и вурдалаками, про огнедышащих драконов и бог весть про что еще. А каких героев они себе избирают? Тут и головоногие капризные шарики, и холодильные демоны, и просто джины. Молодые, сыплющие остротами научные работники, которых так любят изображать Стругацкие, — верх солидности по сравнению с этим кривляющимся царством упырей и кикимор!

Не успели мы объяснить, что фантастика солидная, положительная, надежная, что она — если не техника, то на худой конец философия, а она вдруг гикнула и пустилась вприсядку. Самое ужасное, что при всем при том она ни за что не желает отказаться от титула «научная» и признать свое родство с мистикой и поповщиной.

Что ж, может быть, какие-то резоны у нее для этого существуют.

История литературы знает классический пример эпохи, когда литература и наука осуществляли свою задачу наиболее близкими средствами. Речь идет об эпохе Просвещения. Литература была проникнута тогда интересами науки и во многом усвоила ее формы выражения. Она была рационально упорядочена, ясна, доказательна. В борьбе с предрассудком, затуманившим человеческие головы, она апеллировала к логике и непререкаемости математических формул. В эту эпоху были заложены самые основы современной научной фантастики. Перечтите иные места из «Гулливера» — скажем, описание летающего острова, или прочтите заново «Микромегас» Вольтера, и вы не сможете не заметить разительного сходства с современной научной фантастикой. Но просветительская литература (тот же «Гулливер», например) имела источником не учебники логики, а нечто, изначально противное всякой логике. Среди предшественников фантастической литературы Просвещения — крупнейший Рабле, а самая эта фантастика — логизированный гротеск. Рабле то заставляет своего великана прикрывать языком целое войско, то сажает за один стол с обыкновенными людьми и проводит сквозь обыкновенные двери. Свифт всякий раз соотносит рост Гулливера с ростом великанов и лилипутов как один к двенадцати или двенадцать к одному. И все же задача у них одна. Подобно логике Свифта, гротеск Рабле, по словам М. Бахтина, «освящает вольность вымысла, позволяет сочетать разнородное и сближать далекое, помогает освобождению от господствующей точки зрения на мир, от всякой условности, от ходячих истин, от всего обычного, привычного, общепринятого, позволяет взглянуть на мир по-новому, почувствовать относительность всего существующего и возможность совершенно иного миропорядка...»

Современная фантастика по собственному выбору пользуется и логикой Свифта, и свободным от бремени логики гротеском Рабле.

Сегодняшняя фантастика свободнее, если угодно, человечнее, чем фантастика Жюля Верна. У нас сейчас иное представление о научном типе мышления. Мы еще больше Жюля Верна верим в постигающие и преобразующие способности человеческого разума, но значительно меньше — в его непогрешимость. Мы знаем теперь, что наблюдатель неизбежно привносит что-то свое в эксперимент, и не видим в этом большой беды. Чем проще прибор, тем более однозначный ответ он дает, но простой прибор постигает меньше, чем сложный, а человек — удивительно сложный прибор. Мы знаем и то, что природа отвечает только на те вопросы, которые задал ей человек. Теперешнее «высвобождение» научной фантастики — результат не отказа от научного типа мышления, а нового, более широкого о нем представления. И тут нечего бояться. Фантастика не помешает ученым, а поможет.

В свое время К. И. Чуковский получил такое письмо: «Стыдно, т. Чуковский, забивать головы наших ребят всякими путаницами, вроде того, что на деревьях растут башмаки... Зачем вы извращаете реальные факты?.. Не того мы ждем от наших детских писателей. Мы хотим, чтобы они разъясняли ребенку окружающий мир, а не затемняли его мозги всякой путаницей?» Корней Иванович сказал тогда о своем оппоненте: «Какое затхлое и безнадежное невежество!.. Если бы, кроме «здравого смысла», у него были какие-нибудь другие ресурсы, он увидел бы, что «путаницы», которые кажутся ему такими зловредными, не только не мешают ребенку ориентироваться в окружающем мире, но, напротив, укрепляют в нем чувство реальности... Ибо так уж устроен ребенок, что в первые годы его бытия мы можем насаждать в его душе реализм не только путем ознакомления с окружающим миром, но чаще и успешнее всего именно при посредстве фантастики».

А не так ли устроены и взрослые?

Боюсь, что если и не так, то очень похоже. Во всяком случае, те взрослые, которым в процессе научного исследования приходится снова и снова задавать природе «детские вопросы» о, казалось бы, давно всем известном, открытом, обдуманном и получать оригинальнейшие ответы.

И все же я легко могу понять людей, недовольных научной фантастикой. Слишком часто мы сталкиваемся с примитивностью художественного мышления, прямолинейной поучительностью, отсутствием элементарного чувства языка.

Я легко могу понять и тех, кто останется недоволен этой статьей. Разве можно так вот походя решить столько проблем, скажут они. Верно, нельзя. Но есть способ улучшить положение дел и в самой фантастике, и в критике. Он очень прост — больше писать фантастики и больше писать о ней.

-------------

Союзпечать читателям. Журналы в апреле печатают (заметки), стр. 24

«БАЙКАЛ»

Стихи Ц. Жамабалова, В. Панченко, А. Преловского и классика китайской поэзии Ли Цын-джао. Окончание повестей А. н Б. Стругацких «Улитка на склоне» и В. Мельчакова «Расколдованное место», рассказы А. Абу-Бакара.

Статьи А. Белоусова «Горький и бурятская литература», Б. Ляпунова «Фантасты и космос», В. Борисенко «12 апреля 1961 года». Очерк Ю. Буданцева «Сравнение с жизнью».

----------------------

Перевод в текстовый формат ЛысенкоВИ.