ファルナゴスの遺産
1
Смерть великого царя
Величественное царство Фарнат было самым могущественным на всей территории Гипербореи. Как повествуют предания глубокой древности, оно являлось истинной легендой, величественно пребывая в потаённых дебрях джунглей, окутанных вуалью ночного тумана, пока само время страница за страницей писало его длинную историю. Подобно изваяниям древних богов, возносящихся к самому небосводу, Фарнат стал величайшим символом северного материка; слава о нём разносилась по всему свету, а баллады о доблести его армии слагались поэтами чужих стран. Герои древних мифов шествовали по земле, дабы заполнить пустые страницы летописей, исполняя своё великое предназначение. Однако какую бы роль ни играл тот, на чью долю выпала эта роль, законы истории таковы, что она вечно оказывается утраченной, и даже самым правдивым свидетельствам суждено исчезнуть навсегда.
Смерть пришла к первому великому царю Фарнагосу точно так же, как приходит она к последнему простолюдину. Скончавшись в царских покоях на роскошном ложе, усыпанном драгоценными камнями, Фарнагос оставил в них следы ужасной предсмертной агонии и отчаянного сопротивления неизбежному. Его облачение из тончайшего шёлка было беспорядочно растрёпано, из старой раны на левом плече сочилась алая кровь, а белоснежный бархат покрылся багровыми пятнами. Лучи утреннего солнца, заглядывавшего в потолочное окно царской опочивальни, смешивалось с алыми красками свежей крови, рисуя причудливую и жуткую картину. Вскоре две сотни приближённых царя прибыли к месту его кончины, и среди них разгорелись споры о том, как подобает хоронить величайшего монарха Гипербореи.
Фарнагос был тем могучим мужем, чьё имя оказалось вписано в историю как героя, прошедшего сквозь пламя первой войны в истории Гипербореи, завершившим ныне свой предначертанный небом путь. Подобно солнечному свету, игравшему на шлемах доблестных воинов, скачущих по плодородным равнинам, знамя Фарнагоса долгое время служило символом победы. Именно этому царю приписывали заслугу покорения древнего материка, когда его великая армия, подобно потоку лавы, перевалила через горные пики. После битв, свирепых, как схватки хищников, на золотых доспехах Фарнагоса остались бесчисленные вмятины, а лезвие его омытого кровью меча иступилось и потемнело, словно старая бронза. Шрамы на доспехах, оставленные заклятыми врагами, невозможно было стереть даже полировкой, но в наступившую после эпохальных войн мирную эру эти доспехи почитались гражданами Фарната как священное наследие великого прошлого.
Возведение Фарната, древнейшей столицы человечества на землях Гипербореи, было предрешено самой природой разумных существ, стремящихся к высшему развитию цивилизации. В незапамятные времена человеческие руки расчистили дебри великих лесов, заросших папоротниками и саговниками, и заложили фундамент нового царства. За долгие века своего становления Фарнат обрёл поистине совершенный облик. Его шпили, выстроенные в строгом геометрическом стиле, дерзко вонзались в небеса, а солнечный свет, отражаясь от массивных мраморных плит, порождал причудливую и живописную игру бликов. По главным улицам, мощёным ценным камнем, проезжали именитые купцы и всадники, и даже скромные жилища горожан стоили не меньше крупных рубинов. Эстетика духа красоты Фарната пронизывала всё, вплоть до усыпальниц мёртвых, и само понятие компромисса превратилось здесь в пережиток далёкого прошлого.
Долгие века Фарнат хранил своё величие, но удел смертного человека всегда короче истории цивилизации. Царь первой династии Фарнагос, обладавший невероятной жизненной силой, крепко сопротивлялся своему главному врагу — старости, достигнув возраста ста девяти лет. Ослабевшие руки монарха больше не могли держать меч, и полем его битв стала политика. В высшем совете Фарната, где собиралась знать, ежедневно велись дебаты о законах и судах, и царь обладал правом последнего слова. Его дни проходили в вынесении приговоров ничтожным злодеям, представавшим перед судом, и былая воинская слава великого Фарнагоса казалась теперь лишь бледной тенью его величия.
В последние годы жизни Фарнагос стал избегать верных вассалов, стремясь к уединению. Немногие отваживались заговорить с ним в тишине роскошного дворца. Те, кому доводилось видеть лицо постаревшего царя, чувствовали, как на него набегает незримая зловещая тень. Когда же величественный трон пустел, из покоев правителя начинали доноситься звуки жуткой неведомой речи. В этом голосе слышались таинственные созвучия оскверняющего слух наречия, кои могли быть произнесены лишь невообразимо древними органами речи существ, живших задолго до появления человечества.
Однажды придворный маг заметил за спиной царя жуткую колеблющуюся тень, испускающую мертвенное фосфоресцирующее сияние. Молодой чародей Фомран не сомневался, что это знамение скорой смерти Фарнагоса. Желая раскрыть природу этой тени, Фомран тайно посетил старейшего из царских вассалов. Мудрый маг догадывался, что эта уродливая тень не была порождением иных измерений — от неё исходило явственное ощущение связи с прошлым самого царя Фарнагоса, его былыми деяниями и их последствиями.
С осторожностью морехода, ведущего корабль сквозь ночь, Фомран спешил к своей цели, скользя мимо ярких гобеленов, украшавших стены дворца. Освещаемое золочёными канделябрами его напряжённое лицо отражалось в гигантских настенных зеркалах. Затаив дыхание, он шёл вдоль бронзовой балюстрады, пока не достиг жилища старого вассала.
Этот старик, ровесник самого царя, поведал Фомрану о событиях далёкого прошлого, понизив голос до торжественного шёпота. Ночной ветер проникал сквозь приоткрытое окно, колебля поношенную мантию мага, замершего в попытках вычленить крупицы истины из туманных преданий старины. Лицо вассала, изрезанное морщинами, казалось устрашающе призрачным в свете лампы. Рассказ охватывал времена ещё до рождения мага. То была эпоха великих свершений Фарнагоса и его мудрых сподвижников. Незаметно для самого себя старик разговорился и уже не мог перестать изливать душу молодому чародею.
Когда не слишком связное повествование достигло своей высшей точки, Фомран заметил, как в рассказе старика внезапно проступило само сердце пульсирующей тьмы, словно водяная лилия, показавшаяся на глади озера. Маг внимательно слушал историю о глубокой ране, нанесённой царю его злейшим врагом. В этот миг воздух в комнате словно заледенел, будто в неё проник древний призрак.
Едва миновало это мгновение, полное затаённой злобы, как Фомран понял, что он сорвал маску с той призрачной сущности, коя тайно преследовала Фарнагоса на протяжении всех этих долгих лет. Старик незаметно для себя задремал, не дождавшись слов благодарности, и чародей понял, что действовать нужно немедленно. Смертный час неизбежен для каждого, но Фомран был твёрдо убеждён, что он обязан сделать всё возможное, дабы уберечь своего монарха от противоестественной, чудовищной гибели, к которой его подталкивала призрачная тень. Он прибег к запретной чёрной магии и тайным искусствам, но ничто из этого не принесло желаемых результатов. Даже когда он выкрикивал могущественные заклинания в полумраке своей лаборатории, зловещая тень продолжала неотступно следовать за царём. Фомран изучил все трактаты о проклятиях исчезнувшего народа змеелюдей, но в конце концов, изнурённый сокрушительным поражением в своих изысканиях, признал, что способа изгнать этого злого духа не существует.
Губительные чары змеелюдей, обрушившиеся на великого царя Фарнагоса, по своей мощи превосходили всё мастерство высших придворных магов, искушённых в тайных знаниях, и истязали старого воина с жестокостью искусного палача. Жгучий змеелюдский яд, точно зловонный гной, распространялся по телу от старой раны на левой руке, с каждой минутой неумолимо высасывая жизненную силу из великого владыки. Фомрану оставалось лишь бессильно наблюдать за тем, как придворные провожают полными жалости взглядами некогда великого государя и отважного героя, правившего человечеством.
В тёплом, влажном воздухе Фарната внезапно разлился могильный холод, пробирающий до самых костей. Иссиня-чёрное небо затянули тяжкие, удушливые тучи, похожие на сухие, не знающие слёз глазницы, безучастно взирающие на происходящее. Стаи летучих мышей-вампиров из лесных дебрей носились над величественными улицами и скрывались, сливаясь с темнотой. Словно материализовавшийся призрак, запах глубокой древности проник во все углы дворца, заставляя благородных вассалов содрогаться от недобрых предчувствий.
В Гиперборее происходило множество явлений, неподвластных пониманию лучших магов и астрологов. Тёмная магия эпохи, предшествовавшей человечеству, черпавшая силу в тайнах и творящая проклятия из чистой злобы, по-прежнему держала Фарнагоса в своих тисках. Судьба правителя была предрешена в тот самый миг, когда он истребил народ змеелюдов. Погружённый в пучину отчаяния, Фомран первым увидел печать смерти на лице великого Фарнагоса. В это мгновение он осознал всем своим естеством, что в мире существует запредельный ужас, непостижимый для смертных. Это понимание открылось ему столь же отчётливо и неоспоримо, как поучительные предания о жизни великих мучеников и святых перед смиренным чтецом.
В последнюю ночь всё царство Фарнат, некогда полнившееся давно позабытым ликованием, погрузилось в беспросветную тишину, тяжёлую и мертвенную, точно спёртый воздух в глубине древнего склепа. Благородные люди спали мёртвым сном в своих домах, чародеи и жрецы почивали в роскошных спальнях. Лишь Фомран, единственный бессменный страж, продолжал бодрствовать, ощущая неясную тревогу. В ту ночь он старался быть особенно бдительным, но перед дверями царской опочивальни на него внезапно навалился тяжёлый сон. Подобно глупцу, одурманенному лепестками смерти, он рухнул на красный ковёр с золотым шитьём. Все его отчаянные старания оказались напрасны.
Словно освободившись от оков плоти, как астральный двойник, покидающий бренное тело, Фомран узрел жуткие видения былых катастроф, некогда постигших земной мир. Зыбкие и дрожащие, точно миражи, эти картины проступали перед ним отдельными пятнами, в которых едва угадывались очертания великого гиперборейского континента. Он видел скопища существ, напоминавших змеелюдей, которые собирались у чёрных пиков Эйглофианских гор и двигались к южным болотам. Это видение было едва различимым в своей удалённости, однако неумолимая, лишённая сострадания истина предстала перед ним как вселенская панорама. Вид этой бездны наполнил душу Фомрана запредельным, парализующим трепетом.
Вскоре на лике материка проступило новое пятно. То была уже не едва заметная искра, а бесформенная иссиня-чёрная глыба, поглотившая все прежние тени, чьи размеры заставили содрогнуться саму душу молодого мага. Спустя некоторое время Фомран понял, что этот наползающий чёрный сгусток, поглощающий всё на своём пути, был не чем иным, как человечеством. Здесь, в астральном мареве, Фомран воочию видел подтверждение слов старых воинов — как эта неодолимая чёрная масса человечества поглощала древние земли змеиного народа, бесследно стирая его с лица земли. И в этой великой панораме перед ним развернулось абстрактное воплощение того, как человечество в своём продвижении по континенту подобно гигантскому серпу неумолимо выкашивало первобытные джунгли, превращая живой океан зелени в покорённые земли.
Постепенно перед Фомраном возник образ мужчины, похожего на царя. Облачённый в доспехи, он вёл армию против полчищ невиданных монстров. В этом видении воины за его спиной ликовали, гордо вздымая мечи над каждым новым трупом. Неожиданно эта странная картина рассыпалась, оборвавшись на середине.
Когда Фомран снова увидел героя, тот всё ещё находился на поле боя. Но в его облике произошла перемена: левая рука воина исчезла, словно откушенная свирепым ящером. В тумане видений открылась истина: этот человек и был царём Фарнагосом из его давних воспоминаний.
Со временем Фарнагос оставил поля сражений, сменил ратные подвиги на покой роскошного дворца. Именно тогда перед Фомраном предстал истинный образ страдающего правителя — печального мученика, который тайно от всех боролся с невыносимой болью в утраченной левой руке. Словно смертельная болезнь, страдание неотступно преследовало царя на протяжении многих лет. Перед взором Фомрана раз за разом возникало лицо монарха, искажённое запредельной мукой, словно порождённой иными, кошмарными сферами бытия.
Над ложем обливавшегося потом Фарнагоса нависла чудовищная фигура. Огромная тень, втрое выше человека, простёрла свои руки к изнемогающему монарху, словно готовясь забрать то, что причиталось ей по праву. Покрытая чешуйчатой кожей сущность скользила по распростёртому телу царя, приникая к нему, будто смакуя его плоть. При этом она едва слышно бормотала что-то на языке, столь чуждом, что ему никогда не найдётся места в книгах и летописях людей, поскольку человеческий разум никогда не смог бы облечь эту речь в письмена.
Внезапно веки царя распахнулись, и безумный крик, полный запредельного ужаса, какой вырывается лишь у умирающих, огласил своды комнаты. Когда Фомран очнулся от наваждения и распахнул двери царской опочивальни, великий монарх был мёртв. На постели расплылось кровавое пятно, подобное алому озеру на чистоте белого бархата. Так на сто девятом году жизни пресёкся земной путь великого царя — основателя первой династии Фарнагосов и первого из рода людского, кто простёр свою власть над всем гиперборейским континентом.
2
Гибель Фарната
Ветра западного побережья Иккуа шептали о запустении, неся во внутренние земли дыхание конца света. Пески прекрасной Атлантиды давно не возносились гневными бурями к небесам, пребывая в долгом глубоком сне под толщей океанских вод. Лишь волны, разбивающиеся об утёсы, словно рисуя на них пеной лик скорби, повествовали о последних осколках ушедшей эпохи, когда мир ещё покоился в безмятежном сне, и предрекали события, коим вскоре предстояло развернуться. Здесь не было никого, кто мог бы разделить уединение этого печального края, погружённого в вековое затворничество, безучастного к тем переменам, что проносились над миром подобно стремительному потоку.
Тяжёлые мутные волны накатывали и отступали, подчёркивая скорбное запустение сей бесплодной земли. В небе кружили птицы, покидавшие эти края, отправляясь в странствие к неизмеримо далёким берегам. Странные океанские чудища, нёсшие свою суровую стражу, провожали взглядами их полёт. Над морем, подобно гейзерам, взлетали брызги, сверкая в сиянии первобытного солнца. Этот сияние, торжественное и загадочное, как россыпь звёзд, отражалось в светлых глазах обитателей суши, чтобы в то же мгновение сгореть дотла и угаснуть во тьме, подобно падающей звезде.
Ветер снова коснулся лика древней земли. Напевая что-то на языке чар, он пронёсся над равнинами, горами и холмами, и наконец, преодолев дебри густых джунглей, напоминающих коралловые заросли, достиг царства Фарнат. Он слегка коснулся золотых локонов знатных особ и, пролетев мимо соборов и мавзолеев, исполненных изящной геометрической строгости, просочился сквозь инкрустированные самоцветами врата дворца, чтобы наконец обрести покой у подножия древнего трона царей.
В царстве кипела жизнь. Пирующие дни и ночи напролёт воины, караваны заморских купцов, женщины, добывающие провизию, мужчины, увлечённые охотой и дети, бегающие по мраморным мостовым — всё здесь дышало привычным, неизменным укладом. Добродетельные жёны готовили ужин у домашних очагов, мужья усердно трудились. Чистая вода, утолив жажду живых существ, возвращалась в плодородную почву. Люди принимали дары жизни у тех созданий, коих вырастили сами, словно беря у них в долг саму возможность собственного существования.
Но из пустоты плато за всем этим наблюдал чей-то взор. Чёрные глаза, глядевшие сквозь века, смотрели на эту картину, как маг созерцает свой волшебный кристалл. Старческие чёрные очи взирали на то, как бушует ветер, как трепещет твердь земная, как вздымаются в неистовом прибое и вновь откатываются назад волны великого океана. Осколки стекла впивались в плечи, битый обсидиан вспарывал кожу, оставляя глубокие раны, но взор оставался неподвижен.
Для народа Фарната настало время отдавать долги бессмертной земле, из которой они черпали жизнь. Всё, что было поглощено живыми существами, должно было возвратиться в лоно Великой Матери. Снедь, что была съедена, надлежало вернуть почве, а выпитую воду вновь обратить в дождь. Даже камни скал, послужившие для возведения города, должны были кануть обратно в недра, к своим источникам. Украшения знатных дам и драгоценные камни, некогда блиставшие при дворе, надлежало вновь предать земле. Самой же цивилизации, воздвигнутой человечеством в Гиперборее, было предначертано свыше вернуться в те тёмные пещеры, где она когда-то зародилась.
Жители Фарната стояли под сумрачным небом. В громадах тяжёлых серых туч, застилавших небо, проступал образ, туманный и в то же время отчётливый — нечто подобное уже видели те, кто обитали здесь до рассвета человечества. Холодный, словно дыхание ночи, ветер пробирал людей до костей, а вокруг, подобно выжженному плоскогорью, простёрлось безбрежное марево угасающих, тлетворных красок. Ведомые первобытным инстинктом, люди стекались в одно место и замирали, словно в ожидании чего-то неизбежного. Окрестности окутала безмолвная тяжесть влажного воздуха. Всех охватило смутное томление, народ замер в преддверии чего-то великого и страшного, подобного немому экстазу или ужасу, для которого в человеческом языке не находилось описания.
Люди Фарнагоса увидели, как город исторгает из себя потоки таинственной энергии. То была колоссальная мощь, сравнимая лишь с биением сердца самого космоса. А затем, словно нечто незримое пало на твердь с небес, настало время великой всеобщей погибели.
В тот день дул ветер — холодный, как пророчество Белой Сивиллы в далёком будущем Гипербореи. На берега Иккуа мерно накатывались волны. Они всё прибывали и прибывали, не желая уходить обратно в море, и даже птицы в небесах заволновались, почуяв неладное. В самой глуши джунглей листья папоротников неистово шумели, вздымаясь, точно вставшие дыбом вихры разъярённого воина. В далёких дебрях беспокойно рыскали саблезубые тигры, гигантские ленивцы и нетопыри-вампиры, а в подземных безднах начали пробуждаться зловещие тёмные боги. С вершин Эйглофианских гор поднялись чёрные дымы, подобные исполинским драконам. Растения в лесах безмолвно наблюдали за тем, как дыхание вулкана поглощает небеса. Когда преисподняя гарь из недр слилась воедино с чёрными тучами в небесах, над великим городом соткалось нечто, подобное жирным, тёмным, призрачным червям. Из пастей этих неведомых тварей на царство Фарнат хлынул серый смердящий дождь, подобный гнилостной рвоте, окутывая всё вокруг вязкой пеленой тлетворных испарений.
Под серым ливнем стены великого города начали плавиться, точно в жерле вулкана. Радужные краски, некогда покрывавшие их, облезали хлопьями, мраморные плиты с тяжёлым грохотом осыпались на землю. Шёлковые треугольные флаги, некогда гордо реявшие на шпилях дворца, поблёкли, точно увядший тростник, и холодный ветер увлёк их с собой в неведомые дали. Роскошные чертоги, храмы и святилища, пропитанные серой влагой, зловеще почернели, явив свой новый, чудовищный лик, будто облачившись в саван из доисторического ила. И тогда высочайшие шпили, венчавшие вершины куполов, содрогнулись в небесной вышине. Серый ливень неумолимо заливал руины древнего города, пока с высоты небес это место не стало казаться лишь безжизненным скоплением чёрной грязи, в которой растворились остатки былого величия.
Дыхание бездны пробудило вулкан Ахоравомас, возвышающийся над юго-западными топями, и окутало чёрной гарью хребет Юрга на легендарном северном острове Ультима Туле. Старые чёрные глаза продолжали следить за ходом этой погибели. Они видели, как на далёкие джунгли обрушился тропический ливень, и как великий город с его белоснежными шпилями, некогда сиявшими под солнцем, превращается в серый погост, в разверзшуюся общую могилу, поглотившую всё живое. Огромные леса содрогались в конвульсиях ужаса, исторгая из своих дебрей населявших их зверей, в панике бежавших на открытые луга. Суровый взор медленно сфокусировался на Фарнате — первом городе мира, бьющемся в агонии в самом сердце континента. И тогда стало ясно: это было не просто разрушение, а медленное возвращение жизни в лоно земли.
Бескрайний небосвод был вспорот воплощённым гневом. То было солнце — и одновременно некая запредельно чёрная сущность. Сквозь разрывы в громадах кучевых облаков на останки павшей столицы упали скудные лучи — тусклые, точно мерцание глубоководных существ в непроглядной тьме океанских бездн. Среди величественных руин и рухнувших шпилей, превративших некогда гордое царство в заповедный край забвения, заструилось нежное сияние. Оно ниспадало с высот недвижными сияющими столпами, подобно божественному откровению, озаряя своим безмолвным блеском прах былых времён.
Лица бывших живых обитателей Фарната лишились век. Подобно мумиям, иссохшим за бесчисленные века, их пустые оболочки бездвижно застыли в пыли, и холодный мертвенный свет небес заливал тёмные провалы глазниц, где некогда теплилась жизнь. Из недр разрушенного чертога, сквозь трещины в его стенах, вырвался ветер, долго томившийся на опустевшем престоле. Через зияющие бреши в скелете города он покинул обитель мёртвых и унёсся в бескрайние просторы. Неся в себе ледяное дыхание, он скрылся за горизонтом, на севере Гипербореи, оставив за собой лишь безмолвие и забвение — так безразлично, словно здесь никогда и ничего не происходило.
Когда ветер достиг плодородных северных земель, рухнула последняя колонна, подпиравшая небосвод над Фарнатом. С её падением оборвалась последняя нить, связующая город с небесами. Лишившись этой опоры, город былой славы в мгновение ока низвергся в запредельную бездну, глубокую, словно сам космос. И подобно тому, как мировой змей Ёрмунганд выпивает моря, само пространство поглотило царство, оставив на его месте лишь зияющую пустоту исполинской дыры. Яростные судороги земной коры со временем затянули этот шрам, но надменное государство, некогда правившее этими землями, так и не вернулось из небытия.
Волны, обрушившиеся на пустынные берега Иккуа, наконец отступили, возвращаясь в лоно родного океана. Морские птицы, в ужасе разлетевшиеся кто куда, вернулись к берегам, вновь кружа над волнами в поисках добычи, словно и не было никакой катастрофы. Там, куда был устремлён взор старика с отвесных скал, расстилалась лишь застывшая в мертвенном покое линия горизонта. Но когда ледяной ветер заставил вздрогнуть одинокого обитателя этих бесплодных земель, стало ясно, что эта тишина обманчива. Мир изменился, и новое дыхание холода несло в себе некую перемену, непохожую ни на что прежнее.
Холод медленно подкрадывался к землям Му Тулана и Ультима Туле, предвещая скорый приход вековых ледников. Вечные чёрные глаза знали, что катаклизм, погубивший Фарнат, был лишь началом великой перемены, предвещающей приход бесконечной зимы на гиперборейский континент. Взирающий наконец перестал вглядываться в грядущие бедствия, не желая более созерцать неизбежное. И всё же, подобно тому, как волны вечно бьются о рифы, цикл триумфа и гибели продолжит своё бесконечное повторение, и всякий раз после грохота падения над миром будет воцаряться безмолвие, подобное вечности.
3
Нежданная находка
Вор Огго-Паум, проиграв в кости последние крохи своего состояния, впал в отчаяние и скитался по улицам. Когда-то он был королём воров, имя которого гремело в величайших городах Гипербореи, но теперь видел, как женщины, вино и драгоценности ускользают сквозь его пальцы, подобно песку пустыни. Эта мысль терзала голову бедняги и совершенно лишала его сил, необходимых для любого нового предприятия.
Сейчас Огго-Паум скрывался на окраине величественного Узульдарома, ломая голову над тем, как раздобыть хоть немного еды. В свете ночных факелов великого города, его жалкие лохмотья являли собой печальное зрелище, пребывавшее в вопиющем противоречии с окружающим великолепием. Гордые горожане Узульдарома, шествующие по мраморным мостовым, обменивались непристойными шутками и, казалось, ни на йоту не беспокоились о завтрашнем дне. Огго-Паум чувствовал нарастающее раздражение и гнев по отношению к этой благородной публике. В его памяти воскресли горькие воспоминания прошлого.
Огго-Паум не раскаивался в тридцати девяти убийствах и сорока одной краже, совершённых им за время воровской карьеры. Даже когда его допрашивали в высшем суде Узульдарома касаемо этих тяжких преступлений, он настаивал на своей невиновности, утверждая, что все его действия были оправданы. Огго-Паум говорил, что убивал и воровал лишь по необходимости, чтобы вырваться из пучины нищеты. Он честно признался в том, что пользовался кровом женщин, с которыми делил ложе ради экономии на жилье, и о прочих делах своих, на которые был вынужден пойти ради спасения своего нищенствующего семейства. Однако в конце король воров чётко добавил, что всё это были лишь мелкие происшествия, вызванные его бедственным положением.
Разъярённым судьям не потребовалось много времени, чтобы приговорить ничтожного вора к смертной казни. О том, каким образом Огго-Пауму удалось избежать высшей меры, среди жителей Узульдарома уже ходили самые разные легенды. Именитые судейские утверждали, что Огго-Паум, само существование которого было оскорбительным для людей, не мог так просто сбежать, и поскольку у него не было ни гроша, вскоре на камнях великолепной мостовой предстояло появиться ещё одному никчёмному трупу. И хотя хитроумный преступник ловко выскользнул из сетей правосудия и скрывался уже почти две недели, сам он хорошо осознавал, что предсказанный судьями конец неумолимо приближается.
От голода у него мутилось в глазах, а ветер доносил от великолепных зданий ароматы бесчисленных деликатесов. Запахи вина фоум, супа из бобов джонгуа и мяса, привезённого из экзотических стран, заставляли Огго-Паума истекать слюной и разжигали в нём инстинктивное желание поесть. Собрав все силы своего истощённого тела, Огго-Паум решил напасть на следующего проходящего мимо горожанина и обобрать его до нитки. От осознания того, что это может стать последним преступлением в его жизни, тело вора напряглось, а тонкие ноги слегка задрожали.
Огго-Паум не собирался менять своего решения. Когда ненавистный житель Узульдарома будет проходить мимо, он подкрадётся сзади, как леопард, схватит его за горло обеими руками и придушит, словно младенца. Погрузившись в эти фантазии, король воров тихо ждал свою добычу. Как гласили древние героические саги, даже если противником твоим окажется воин в полном доспехе, нельзя проявлять трусость, ибо стоит лишь дрогнуть от страха, и смерть станет неизбежной. И даже если жертвой окажется прекрасная дева, колебание могло фатально сказаться на всей его дальнейшей судьбе. В конечном счёте, следующее действие Огго-Паума сулило ему либо жизнь, либо смерть.
Вскоре на ночной окраине, где затаился Огго-Паум, послышались голоса двух человек. Едва различимые, словно шипение затаившейся змеи, ритмом своим они напоминали мерцание свечи из трупного жира, жутко освещающей тёмную комнату. Слова, доносившиеся из глубины тьмы, проплывали мимо извилистой дороги, точно шёпот древних преданий из чьего-то предсмертного завета. Зловещий смысл и содержание этих речей начали медленно доходить до слуха Огго-Паума. Голоса постепенно приближались. Голодный вор, не расслабляя ни единого мускула, стал прислушиваться. Судя по звукам речи, определённо, разговаривали мужчины.
— Знаешь ли ты, — говорил один, — что существуют предания более мрачные, чем склепы величественного Узульдарома? Когда из-за ужасного бедствия, вызванного этим ужасным Кнегатином Зумом, благородные жители Комморьома, бежали в джунгли, мы полагали, что все бесценные летописи человечества навеки погребены в недрах цитадели мёртвого города. Говорят, будто исход был столь внезапным и стремительным, что летописцы Комморьома предпочли спасение собственных жизней сбережению своих пространных манускриптов. Даже царь Комморьома счёл свою жизнь ценнее жизней своих подданных. Но слушай дальше: в тот момент один лишь я нёс караул в сокровищнице дворца. С отполированным бронзовым копьём в руках и в великолепном чешуйчатом панцире я усердно исполнял благородный долг стража. Даже когда был отдан приказ о немедленной эвакуации, я старался честно исполнять свою задачу. Пока все жители Комморьома спасались бегством, я не только задержался в городе дольше всех сограждан, но и думал о вещах, совершенно не связанных с выживанием. Все мысли мои занимало будущее наполненной драгоценностями дворцовой сокровищницы. Не из глупой жадности, а ради сохранения наследия человечества я взломал тяжёлую дверь хранилища. И когда перед моими глазами предстали горы ослепительных камней, от зрелища коих кружилась голова, то я бы солгал, сказав, что ни на секунду не поддался искушению. Бериллы, яхонты, слитки электрума — все они были таких размеров, каких я никогда прежде не видел. Проявив отчаянное самообладание, я подавил алчность и протянул руку к громадному фолианту в толстом кожаном переплёте, в котором, как говорят, запечатлена история Комморьома, или вернее вся история человечества с незапамятных времён. Это было именно то, что я искал, и, помимо бывших на мне доспехов и оружия, единственная вещь, которую я вынес из города. Я поднёс этот фолиант тогдашнему царю Комморьома, а о том, что было дальше, ты знаешь сам. Я был удостоен чина капитана славного кавалерийского подразделения, став одним из легендарных героев Узульдарома. Однако то, что я собираюсь рассказать сейчас, неизвестно даже тебе, мой боевой товарищ...
— Неужели ты хочешь сказать, — отозвался другой голос, — что ты, прославленный капитан кавалерии Фаринус, стащил из царской сокровищницы что-то ещё?
Голоса людей, скрытых в сумерках, послышались ещё ближе. Рассказ продолжался:
— Именно так, но это весьма необычная вещица. Даже я нахожусь в растерянности, не зная, как с ней поступить. Слушай же. Прежде чем передать сохранённую историческую книгу нынешнему царю Узульдарома, я из любопытства прочёл её. Я решил, что поскольку добыл эту книгу, рискуя жизнью, то даже грозные боги не взыщут с меня за то, что я заглянул внутрь. Когда мой взор воина скользил по застывшим знакам древнего папируса, пахнущего плесенью, я понял, что легенды, о которых твердили великие маги прошлого, в определённой степени правдивы. Рассказы о том, как в древности люди гиперборейского континента победили змеелюдей, о поклонении Зону Меззамелеху на полуострове Му Тулан — всё это неплохо удовлетворило моё любопытство. Однако, как в истории бывают пустые страницы, так и в этой рукописи, казалось, имелась какая-то серьёзная утрата. Странно, но в книге, что я вынес из Комморьома, отсутствовал финал истории человечества после истребления змеелюдей — зияющая пустота, подобно огромной дыре в земле. Я не философ, но мне не терпелось узнать утраченную предысторию людей. Словно девица, измученная любовной лихорадкой, я был очарован тайнами, лежащими по ту сторону древнего забвения. Я быстро пролистывал древние папирусы. Теперь мне трудно представить, как я, человек, не слишком интересующийся литературой, мог так увлечься подобной книгой. Но мир полон чудес. И вот, когда на исходе третьего дня я дочитал манускрипт, то обнаружил в самом конце листок папируса, который был небрежно засунут в том, словно чтобы поправить ошибки историка. Даже я, будучи довольно чёрствым к таким вещам, не смог скрыть изумления. Это был последний ключ к восполнению утраченной истории человечества, великое открытие для простого смертного. На высохшем папирусе, помимо карты гиперборейского континента прадавней эпохи, содержались мифы о древнейшей династии человеческих владык, процветавшей когда-то в мире. Мои ожидания росли с каждым именем, которых я не слыхал никогда в жизни. Теперь слушай внимательно, друг мой Зонус. Я тайно изъял этот листок и в одиночку принялся обдумывать сложный план. В результате моих исследований выяснилось, что на древней карте указано не что иное, как точное местоположение погребения первого великого царя людей Фарнагоса. И если само провидение вложило мне в руки эту карту, то не считаешь ли ты, Зонус, что нашим долгом будет отыскание гробницы Фарнагоса?
Рослый Зонус замялся от такого внезапного предложения. Замысел Фаринуса был дерзким, поражал своей смелостью, однако сопряжённый с ним риск казался непомерно великим. Древняя карта, развёрнутая во тьме, чётко указывала на глубины джунглей Зеш, но чтобы добраться до цели, им нужно было миновать жуткие руины Комморьома. Кроме того, если бы о плане Фаринуса стало известно во дворце, это грозило им потерей службы, которой они отдали долгие годы. Но даже с учётом этого мысль о несметных богатствах, сокрытых в гробнице царя Фарнагоса, обладала силой, способной погрузить рассудительного Зонуса в пучину экстаза. Фаринус настаивал, что эта археологическая экспедиция послужит на благо истории человечества, но Зонус подозревал, что тот просто ослеплён сказочными древними сокровищами. Так или иначе, Зонус, чей хитрый взгляд зловеще блеснул в лунном свете, в итоге согласился помочь Фаринусу.
Воодушевлённые предстоящим неведомым приключением, двое воинов Узульдарома шли по окраине мимо сложенных из гранита домов, обсуждая детали плана. Когда они поравнялись с одним из добротных зданий, кто-то выскочил из узкой щели между домами и, подобно змее, гибким движением скользнул к намеченной цели. Когда убийца, скрываясь в тенях, зайдя со спины, подкрался к Зонусу, его грязная рука потянулась к незащищённому горлу стража. Ночной воздух окраины пропитался незримой жаждой убийства, но в то мгновение, когда вынырнувшие из тьмы руки готовы были оборвать жизнь воина, у кавалерийского капитана внезапно включилось звериное чутьё. Он мгновенно выкрутил запястье презренного убийцы, и тяжёлый кулак обрушился на лицо нападавшего, сбив его с ног.
Огго-Паум очнулся в скромной комнате. Мебели почти не было, лишь тусклое пламя бронзового подсвечника на длинном столе из дерева огга едва освещало помещение. Из-за острой боли в лице Огго-Паум некоторое время не мог подняться. Когда она наконец утихла и он встал с пола, его вновь накрыло чувство сильнейшего голода. Сознание опять начало мутиться, и Огго-Паум понял, что в его положении он больше ничего не может предпринять.
У квадратного окна комнаты, спиной к нему, стояли двое крепких мужчин. Уверенным шагом они подошли к Огго-Пауму и заговорили с ним суровым тоном.
— Совершенно неподобающее поведение, — произнёс человек в роскошном, расшитом золотом мундире армейского капитана Узульдарома. — Скажу прямо: мне крайне любопытно узнать, слышал ли ты наш разговор. От твоего ответа зависит, как мы с тобой поступим. Итак, расскажи всё, что помнишь из того, о чём мы говорили на тёмной улице.
Огго-Паум, при всей своей теперешней нерешительности, моментально понял, к чему клонит капитан. Ему дали немного времени на раздумья. Когда память прояснилась, словно туман, рассеявшийся над джунглями, бывший король воров заговорил с предельной осторожностью:
— Да, я слышал ваш странный разговор. Но в тот миг для меня важнее была не история о богатствах в дальних краях, а возможность поскорее раздобыть хоть какую-то еду. Вы воины, но выглядели богатыми и казались хорошей добычей. Я прятался в тени домов и долго ждал, когда вы приблизитесь. Но судьба иронична. Раз уж я узнал о вашем плане, а сил сопротивляться у меня нет, вы вольны делать со мной что хотите. Даже если вы меня не тронете, я всё равно скоро сдохну где-то под забором или в канаве.
— Ты ведь Огго-Паум, король воров? — произнёс Зонус, носивший синюю военную форму. — О том, как ты с лёгкостью совершал величайшие кражи в городах Гипербореи, и прочих твоих подвигах ходит немало легенд. Ещё недавно в моём пехотном полку только и говорили, что для Огго-Паума нет ничего невозможного. Но видеть, как этот прославленный человек не может теперь украсть даже кусок хлеба — поистине, венец иронии.
У Огго-Паума не осталось сил даже на гнев. Его руки и ноги дрожали, он упирался кулаками в пол. Перед глазами двух суровых мужчин предстала картина полного крушения его былой славы.
— Огго-Паум, у меня есть предложение. Но сначала нужно поесть.
По знаку Фаринуса на стол из дерева огга подали великолепный, обильный ужин. Блюда, принесённые тремя темнокожими рабами, были подлинными шедеврами кулинарного искусства, а вкус их ничуть не уступал внешнему виду — каждое из них было достойно высшей похвалы. Истекающее жиром мясо, ароматные экзотические сыры, диковинные крупные плоды — всё это исчезало в желудке Огго-Паума, после чего в серебряный кубок, украшенный лазуритом, налили вино краснее крови. Этот драгоценный напиток был лучшим из того, что Огго-Пауму когда-либо доводилось пробовать.
Странный пир двух доблестных воинов Узульдарома и бывшего короля воров продолжался до глубокой ночи. Под действием крепкого вина трое сотрапезников расслабились и настолько сблизились, что начали обмениваться грубыми шутками. Огго-Паум с такой скоростью опорожнял кубки, что за этот вечер дно нескольких винных бочонков показали дно. Наконец, когда хмель и сопутствовавшее ему веселье начали отступать, Фаринус, опёршись локтями на длинный стол, заговорил:
— Суть моего предложения такова: хватит ли у тебя смелости отправиться с нами на поиски гробницы царя Фарнагоса? Раз уж ты подслушал наш разговор, я не могу отпустить тебя на все четыре стороны. Мне не хочется убивать понапрасну — в грядущих приключениях у нас и без того будет предостаточно возможностей пролить кровь. Чудовища джунглей Зеш умоют землю своей кровью, познав остроту моего меча. Огго-Паум, Зонус и я, Фаринус — мы все в опасном положении. Чтобы противостоять угрозам джунглей, бескрайних и глубоких как океан, нам не помешает ещё один храбрый человек. К тому же ты — Огго-Паум, некогда знаменитый король воров. Если ты подохнешь как собака на пустой улице, над тобой будут смеяться до скончания веков. Выходим сегодня, как только покажется утреннее солнце. Если мы благополучно найдём гробницу царя Фарнагоса и нам посчастливится вернуться в Узульдаром, наши имена навеки будут вписаны в историю. Но слушай внимательно: к сокровищам великого царя прикасаться нельзя. На них лежит ужасное вечное проклятие древности. Награда за работу — триста джалов каждому. Я выплачу их из своих средств. Итак, смелые остаются, остальные уходят в ночь.
Зонус, который был не менее корыстен, чем Огго-Паум, поспешил принять предложение старого друга. Огго-Паум, оценив своё положение и понимая, что деваться ему некуда, тоже согласился. Сделка была заключена. Снарядившись оружием и доспехами, предоставленными Фаринусом, трое искателей начали свой поход в северные джунгли Зеш в тот момент, когда первые лучи солнца коснулись куполов на башнях Узульдарома.
Фаринус, кавалерийский капитан, облачённый в первоклассный доспех с серебряной отделкой и шлем с плюмажем, лёгким шагом вошёл под своды джунглей. Бронзовый меч и боевой топор на его поясе издавали металлический звон, терявшийся в глубине густого леса. Длинной алебардой он срубал стебли растений, прокладывая путь двум своим спутникам. Погружённые в жуткое безмолвие джунгли тянулись до самого горизонта. Девственный лес впускал в свои дебри лишь редких смельчаков, просачивавшихся туда подобно тому, как солнечный свет пробивается сквозь узкие расщелины в пещере, будто заманивая их в бездну вечного мрака.
Среди гигантских деревьев раздался пронзительный крик, похожий на голос археоптерикса. Инстинктивное чувство опасности охватило Зонуса, одетого в кольчугу, и он крепче сжал рукоять меча. Небо было ясным, но в глубине джунглей царил полумрак. Даже Огго-Паум, не раз сбегавший из подземных темниц, ощущал запредельную опасность этих мест.
Первобытные папоротники зашумели, словно от порыва сильного ветра. Внезапно из гущи леса выскочил огромный саблезубый тигр и молниеносно набросился на Зонуса со спины. Алая кровь дугой брызнула на зелень лиан и прелую листву. Клыки махайрода пробили прочную кольчугу и глубоко вонзились в плечо Зонуса; он только и успел коротко вскрикнуть, после чего повалился на жёсткую землю, тяжело раненный. Огго-Паум, находившийся рядом, громко выругался и выстрелил из арбалета. Острый болт пробил череп саблезубого тигра, и свирепый хищник рухнул на месте, мгновенно испустив дух.
Тьма, окутывавшая джунгли подобно ночному туману, постепенно сгущалась. Стаи мотыльков причудливых расцветок кружились в воздухе, а над головами троих незваных гостей, словно в поисках добычи, порхали выбравшиеся из пещер летучие мыши-вампиры. Буйная растительность колыхалась в странном ритме, словно призраки, выбравшиеся с кладбища. Солнце, стоявшее высоко в зените, начало клониться к закату, и на джунгли опустилась ночь, чёрная и блестящая, как обсидиан.
Отважный Фаринус, помогая тяжелораненому Зонусу, продолжал упорно продвигаться к цели, скрытой под покровом тайны. Когда усталость сделалась невыносимой, а тьма, густая, как чернила на пергаменте, больше не позволяла смотреть ни в каком направлении, продолжать путь стало невозможным. Фаринус обнаружил место, выложенное гранитными плитами, напоминавшее древнюю дорогу; он уложил стонущего Зонуса на землю и велел Огго-Пауму устраивать привал.
Двое измождённых мужчин довольно быстро управились с этим делом, и вскоре небольшой лагерь был готов. Запылал костёр, освещая джунгли подобно факелу; на мягкой податливой почве они соорудили некое подобие лежаков из сушняка. Фаринус, присевший рядом с едва живым Зонусом, и Огго-Паум, не скрывавший своего раздражения раненым, который стал для них обузой, принялись поглощать скудную провизию, вынутую из кожаных сумок. Фаринус протянул мех с выдержанным вином, и когда он поднёс его к губам Зонуса, дурманное питьё тут же исчезло в его глотке.
— Друг мой Фаринус, — внезапно заговорил умирающий Зонус. — Клянусь богиней Йхоунде, я последовал за тобой не только ради солидной платы, но и потому, что был ослеплён неведомыми богатствами великого царя Фарнагоса. Историческая ценность его древней гробницы не значила для меня ничего. Я думал лишь о том, как буду загребать обеими руками бериллы, рубины и золотые слитки. Видимо, милостивые боги разгадали мой злой умысел, и я, глупец, скоро умру. Странно, но сейчас я вспоминаю лишь те славные дни в армии Узульдарома, когда мы сражались плечом к плечу и вместе поднимали кубки. О, Фаринус, прости своего неразумного друга. Добро и зло действительно пустили корни здесь, в Гипербoрее, и всегда смотрят на нас взглядом Горгоны. Смерть такого лицемера, как я, освободит тебя от вечного проклятия царя Фарнагоса. Ведь если бы нам повезло найти гробницу и скрытые сокровища, я, следующий за тобой, грязный, точно нищий с окраин Узульдарома, всё равно грезил бы только о наживе. Мои мысли были бы заняты лишь тем, как набить карманы краденым добром...
— Довольно, Зонус. Эти разговоры лишают тебя последних сил, которые могли бы спасти твою жизнь.
Фаринус произнёс эти краткие и ободряющие слова тоном командира, вдохновляющего солдата, и Зонус, у которого изо рта текла кровь, замолчал. Пламя костра, мерцающее призрачным фосфорическим светом, освещало их застывшие лица. В воздухе повисло тяжёлое, давящее молчание. Тьма вокруг становилась всё плотнее, поглощая тени и расползаясь по таинственному лесу.
Вскоре возникла необходимость в ночном дозоре, чтобы обезопасить себя от нападения неведомых существ. Отважный Фаринус, сохранивший силы, вызвался нести стражу первым, и пока он приглядывал за погружённым в зловещую тишину лесом, Огго-Паум и Зонус погрузились в глубокий, тяжёлый сон. Костёр не тушили, ожидая появления демонов, видящих во тьме. И к этому единственному источнику тепла и света со всех сторон слетались причудливые ночные насекомые, привлечённые его слабым мерцанием.
Подобно звезде в ночном небе, Фаринус занял свой пост стража. Будучи человеком основательным, он честно выполнял работу, внимательно вглядываясь в окрестности, в то время как колдовской лунный свет становился всё ярче. Его мерцание шевелилось, точно язык кокетливой ведьмы; в глубине джунглей задрожали чёрные тени, и мириады первородных кошмаров одновременно пришли в движение. Словно расчищая себе путь, разрезая спутанные лианы, из марева перед глазами Фаринуса выплыл катоблепас, с косой в руках, сияющей синеватым блеском стали. Демоническое существо начало атаку, и воздух вокруг наполнился свирепой жаждой крови.
Фаринус резким прыжком уклонился от дьявольского удара косы. Свет костра выхватил фиолетовое тело катоблепаса, из которого брызнула тошнотворная жижа неопределённого цвета. Это алебарда в могучих руках Фаринуса стремительно пронзила уязвимое место врага. Ночной демон рухнул наземь, выронив своё оружие.
Внезапный шум разбудил Огго-Паума, и от увиденного его едва не вывернуло наизнанку. Ещё один катоблепас, этот адский апостол, подобно верховному жрецу на пиру, небрежно грыз череп мёртвого Зонуса и уже присматривал себе следующую жертву. Огго-Паум вскрикнул, заметив, что насмешливый взгляд демона сфокусировался на нём. Бросив остатки добычи, катоблепас оскалил окровавленную пасть и прыгнул к вору. Огго-Паум, забыв об оружии, закрыл лицо руками. В это мгновение из пасти катоблепаса высунулось остриё алебарды, более острое, чем зубы чудовища, и жутко блестевшая в лунном свете кровь брызнула во все стороны. Спустя мгновение Огго-Паум поднял испуганный взгляд и увидел перед собой героического Фаринуса, который стоял на окровавленной земле, сжимая древко алебарды, сразившей двух демонов. Огго-Паум поспешно поблагодарил воина, склонился над бездыханным телом Зонуса и попросил воина объяснить, что тут произошло. Фаринус вкратце рассказал о случившемся и добавил, что им нужно уходить, не дожидаясь рассвета.
Охваченные беспросветным отчаянием, двое искателей, едва волоча налитые свинцом ноги, продолжали свой путь к легендарной гробнице царя Фарнагоса. Когда они оставили за спиной старый тракт погибшего Комморьома, труп несчастного Зонуса, оставленный в прелой листве, казался им уже чем-то бесконечно далёким. Шпили заброшенного Комморьома взмывали в небо, подобно рукотворному лесу, а руины, окружённые городскими стенами, излучали бледное сияние. Прежняя столица, когда-то наслаждавшаяся плодами высшего расцвета на гиперборейском континенте, теперь была погружена в величественное безмолвие, и её былая громогласная слава казалась теперь лишь робким шёпотом призраков. Исследователи обошли эти гигантские руины и вышли на звериную тропу, ведущую в самую глубь джунглей Зеш.
Оставив позади чёрные базальтовые строения и узкую мощёную плитами дорогу, они оказались перед пропастью, заросшей гигантскими пальмами и папоротниками, разверзшуюся перед ними подобно чернильно-чёрному зеву в расщелинах высокогорных пиков горы Вурмисадрет. Сверяясь с картой, они продолжали путь по опасной тропе, когда внезапно, подобно затишью после громового раската, вновь явившееся утреннее солнце разогнало мрак джунглей. Путь, ведущий к гробнице великого царя Фарнагоса, был столь древен, что походил на нетронутый человеком край, где в своём первозданном величии буйствовала дикая природа. Растения переливались первобытными красками, воссоздавая облик плодородного доисторического леса, уподобляясь насекомым палеозойской эры, кружившими повсюду. Неведомые учёным цветы источали терпкое, дурманящее благоухание, вольно раскинувшись на лоне нетронутой природы, словно блудницы, соблазняющие незваных гостей.
Путь привёл их к краю гигантского провала, где земля уходила вниз отвесной стеной. Там, внизу, безмолвно и торжественно проступили очертания исполинского города, что казался древнее самого человечества, подобно руинам, навеки погребённым под толщей морских вод. Гигантская впадина, внезапно разверзшаяся посреди джунглей, имела форму огромного круга, безмолвно повествуя о масштабах древней катастрофы. Словно под защитой магического барьера, вокруг этого исполинского провала простиралось выжженное безлюдное плато, где не было ни следа буйной растительности. Эта впадина казалась призрачным миражом посреди пустыни, а двое застывших исследователей выглядели на её фоне словно ничтожные морские создания, выброшенные стихией на гигантский риф.
Спускаясь по крутым скалам, усыпанным острыми камнями, они достигли мрачного безлюдного края, куда не проникал даже свет солнца, стоявшего в зените. Этот тёмный край, похожий на подземную бездну, напоминал собой величественные тёмно-коричневые пейзажи лунных кратеров. Словно небесный свод, усыпанный звёздами, эти земли, источенные эрозией тысячелетий, лучились отчётливым блеском, прорезавшим непроглядный мрак.
Двое изнурённых путников поняли, что достигли заветной цели. Древняя карта точно указывала на это место, и возвышающееся впереди гигантское искусственное сооружение, похожее на пирамиду, было тому неоспоримым доказательством. Величественная постройка, возникшая в безлюдной глуши вопреки законам природы, гордо возвышалась перед ними в горделивом блеске строгих геометрических форм, а две колоссальные статуи богов по обе стороны от входа подавляли своим величием. Поверхность отполированных сверкающих мраморных стен до самой вершины геометрически правильного конуса не имела ни малейшего изъяна в конструкции, и этот совершенный монолит заливал окрестности ослепительным светом. Когда чёрный отблеск бесчисленных веков вновь лёг на головы исследователей, им показалось, будто уснувшая вечным сном царская гробница древней эпохи обрела некое подобие жизни. Подобно бдительному стражу, она чуть заметно шевельнулась, и мрак в её недрах отозвался едва различимой пульсацией.
Стараясь найти следы утраченной истории человечества, они принялись искать вход в гигантскую пирамиду. В туманной мгле показалась покрытая пылью каменная лестница. Пропитанная запахом мумий, она уходила вниз так глубоко, словно вела к самому ядру земли, в бездну Н'кай. Единственным источником света здесь был факел в руке Фаринуса. Время от времени его пламя поджигало преграждавшую путь паутину, и тогда затхлый запах гробницы становился ещё сильнее.
Когда лестница, прежде уходившая отвесно вниз, начала закручиваться спиралью, двое искателей окончательно потеряли счёт пройденному пути и замерли, охваченные чувством полного бессилия и растерянности. В тесноте и темноте Огго-Паум кашлял и ворчал, ставя под сомнение подлинность грязного папируса, вынесенного Фаринусом из сокровищницы Комморьома. Он начинал думать, что эта карта была либо фальшивкой, шуткой дворцового историка, либо ловушкой, призванной губить воров, вроде них. Кашель и ворчание Огго-Паума многократным эхом отдавались от стен. Фаринус, движимый чувством долга перед человечеством и осознанием великой миссии, понимал смятение в душе короля воров; храня суровое молчание, он старался вернуть спокойствие своему единственному спутнику.
Фаринус неустанно шагал по ступеням, пока впереди наконец не показалось дно. Лестница обрывалась, переходя в огромный зал. Это место и было центральной частью гробницы великого царя Фарнагоса, которую они так долго искали. Наследие древнего владыки выглядело невообразимо богатым. Огромный свод, подобный куполу небес, накрывал собою зал, а из пола, будто прорастая сквозь щели в мозаике из драгоценного электрума, вздымались ряды исполинских каменных колонн, подпиравших невидимый потолок. По всему залу были аккуратно расставлены невообразимые реликвии древнего человечества, сиявшие, словно наконечники десяти тысяч копий выстроившейся великой армии. Искусные раритеты, от вида которых любой археолог лишился бы чувств, рядами стояли на полках вдоль огромных стен, а в глубине зала возвышался величественный базальтовый постамент, украшенный бивнями мастодонта и усыпанный крупными рубинами, сапфирами, топазами и цирконами. Зал был подобен сияющему солнцу; и Фаринус с Огго-Паумом, забыв о своей цели, замерли у входа в подземный склеп с восторженными лицами, уподобившись хрупким, изъеденным временем статуям, готовым рассыпаться в прах.
А на середине зала торжественно покоилось то, что затмевало ценность любого из драгоценных даров усыпальницы, приковывая к себе взоры. Подобная божеству в неприкосновенном святилище, окружённая ореолом величия, выходящим за рамки человеческого понимания, мумия царя почивала в вечной тишине под охраной четырёх зловещих тотемов, сжимая в костяных руках зазубренный бронзовый меч невообразимой древности. Даже в смертном покое мумия сохраняла царственное великолепие. Казалось, что застывшее лицо покойного, отмеченное печатью иного мира, безмолвно вещало о былых триумфах, немыслимой славе и ликовании навсегда утраченной династии. Осознание масштаба сделанного открытия заставило Фаринуса затрепетать всем естеством. Его захлестнул неистовый восторг, граничащий с безумием, от которого пересохло в горле и остановилось дыхание. Он не сомневался, что это достижение станет огромным вкладом в историю человечества, а его имя будет передаваться из уст в уста потомками.
Охваченный экстазом Фаринус оставил Огго-Паума забавляться среди гор сокровищ, и направился к четырём тотемам, чтобы поклониться мумии легендарного царя Фарнагоса. Пошатываясь от невероятного восторга, великан продвигался вперёд, стараясь не задеть разложенные под ногами дары. Облик величественной мумии царя, смотрящего в неведомое первобытное небо, потряс Фаринуса подобно удару грома. К своему великому изумлению, он заметил, что левая рука царя, которая должна была поддерживать бронзовый меч, бесследно исчезла, словно была похищена каким-то нечестивым вором.
Озадаченный Фаринус позвал Огго-Паума, и они принялись обсуждать эту загадку. Внезапно Огго-Паум, желая оценить достоинства бронзового меча Фарнагоса, протянул руку к суровой мумии. Прежде чем Фаринус, всё ещё ломавший голову над тайной, успел остановить неожиданное движение короля воров, Огго-Паум коснулся меча. В тот же миг то, что было мумией царя Фарнагоса, начало беззвучно рассыпаться, извергая из локтя левой руки жуткую жидкость, подобную гною, и вскоре бесследно исчезло, словно песок, просыпавшийся сквозь пальцы. Огго-Паум издал нечеловеческий крик и увидел, что всё его тело покрылось зелёными пятнами, распространяющимися подобно быстротечному гниению. Он рухнул на сияющий пол, корчась в муках и разбрасывая во все стороны аккуратно расставленные реликвии, после чего тут же испустил дух.
Объятый невыразимым ужасом перед лицом этой непостижимой тайны, Фаринус бросился прочь. Забыв обо всём, он бежал со всех ног, стремясь как можно скорее покинуть пределы усыпальницы великого царя Фарнагоса. Он не заметил, как выпустил из рук своё оружие, не почувствовал, как раздавил маленького идола из лазурита. Словно нечестивый купчишка, спасающийся от катоблепаса, он со всех ног мчался через зал. Крупные капли пота катились по его бородатому подбородку, падая на серебряные доспехи. Но в тот момент, когда Фаринус готов был ступить на лестницу, по которой спустился, его настигла иная участь, отличная от той, что погубила Огго-Паума, овладев телом кавалерийского капитана Узульдарома. То было проклятие заживо погребённых: кровь в его теле запеклась, подобно засыхающей глине, и плоть несчастного, поддавшись магическому тлену, начала превращаться в подобие той самой мумии, которую он столь опрометчиво потревожил.
Через некоторое время, под сводами великолепного дворца в Узульдароме, облачённый в парадные одежды воин почтительно, но твёрдо известил правителя о том, что конной гвардии более нельзя оставаться без предводителя. Поиски бесследно исчезнувшего капитана Фаринуса были прекращены, не дав ни малейших результатов. Вместо него капитаном был назначен человек по имени Хас Вушрон, принявший меч из рук царя. Узульдаром вновь забурлил жизнью, и в этом веселье сквозило облегчение: люди поспешили предать забвению омерзительную историю, связанную с дерзким разбойником Огго-Паумом, наделавшим немало шума в судах.
Эоны спустя в Зобне и Ломаре учёные мужи склонялись над переплетёнными в кожу летописями, спасёнными из ледяных объятий гибнущей Гипербореи. В этих книгах оставались пустые страницы, белее снегов Поляриона, не давая покоя именитым историкам. В официальных хрониках династий, что дошли до потомков из глубин гиперборейского прошлого, по некоему роковому стечению обстоятельств записи о временах Фарнагоса оказались полностью утрачены. И даже в сумрачные времена Ломара не нашлось никого, кто мог бы заподозрить существование этого бесследного провала в истории мира. Отныне эпохе Фарнагоса было суждено жить лишь в песнях и легендах гиперборейцев; она стала тем сокровенным истоком, из которого черпали вдохновение творцы сказаний о великом и таинственном прошлом.
Курахиса Суми Предисловие
Забытая доисторическая эпоха. Эссе
Орглиас (Трилогия Орглиаса 1)
Колдовство Иккуа (Трилогия Орглиаса 2)
Белый всадник
Вера в Богиню
Том II
Предисловие Курахиса Суми
Воскрешение мага (Трилогия Орглиаса 3)
Храм Йига
Святилище Тсатоггуа
Проклятие Ведамы
Два мечника Комморьома
Искатель
Последняя утопия
Огненное королевство Тчо Вулпаноми
Перевод В. Спринского