К настоящему времени многие из его коллег-магов уже воспользовались своими знаниями и попросту дезертировали из земель Асколайса и Альмери в более благоприятные места. Оставалась лишь небольшая кучка магов, тщеславных, как павлины; они пользовались этой последней эпохой упадка, чтобы тешить себя иллюзиями и мнить себя почти столь же выдающимися, как их коллеги времён Великого Мотолама. Эшмеер избегал их при любой возможности и довольствовался бесстрастным наблюдением за миром.

Тяжёлая дверь библиотеки распахнулась с характерной силой, прервав спокойное течение мыслей мага. Вошёл Плок, его управляющий, улыбаясь и подпрыгивая в своей обычной манере. Даже в приличной ливрее он оставался странной приземистой помесью кочевника с высокогорий и степей за Стеной и человека-лягушки с болот на побережье моря Уири. От этого таинственного союза предков он унаследовал густую шевелюру с приподнятыми надо лбом волосами, которую красил в небесно-голубой цвет, подпрыгивающую походку и перепончатые руки — последние, по его словам, запрещали ему любой физический труд и обрекали на существование вдумчивого мудреца и высокообразованного эстета. На самом деле его эстетизм ограничивался разглядыванием девичьих ножек, мелькавших под нижними юбками во время кадрили на праздниках в деревне Швиф, и коллекционированием древностей. Однако Эшмеер признавал за ним неоспоримые качества, в число которых входила безграничная преданность и неизменно весёлое настроение, которое причудливо контрастировало с его собственным, гораздо более сдержанным.

Это долгое наблюдение в конце концов смутило Плока, и он начал легонько переминаться с ноги на ногу.

— Поедем ли мы завтра на ярмарку в Азеномей, как вы обещали в прошлом месяце? — Грубоватое лицо Плока приняло столь умоляющее выражение, что рассмешило бы любого другого, кроме невозмутимого Эшмеера.

— Что ж, полагаю, ты в самом деле заслужил это, — согласился маг голосом столь же тихим, сколь и глубоким, но отчётливо внятным. — Мы отправимся завтра в первый же час, если к моему пробуждению всё будет готово.

Дабы выразить свою радость, Плок подпрыгнул и щёлкнул каблуками в воздухе, прежде чем приземлиться.

— Всё будет готово, господин, будьте уверены! Следует ли мне приготовить пузырь перемещения или разбудить к завтрашнему утру планиформов?

— Мы воспользуемся пузырём — я хочу, чтобы наши передвижения по Азеномею остались незамеченными.

Поднявшись рано утром, Плок не мог усидеть на месте. Он сновал между буфетной и залом транспортировки, где путешественников ждал пузырь перемещения, вибрирующий от активности. Эшмеер появился на старинной лестнице чёрного дерева, спускавшейся в вестибюль поместья. По такому случаю он принял облик скромного круглолицего торговца лет пятидесяти, с обвисшими усами и выдающейся лысиной. Его неприметный наряд мог принадлежать простому клерку, не слишком преуспевающему в делах — человеку совершенно неинтересному для посетителей ярмарки. По контрасту с ним Плок чувствовал себя невероятно элегантным в своём большом кожаном плаще с золотыми пуговицами и, прежде всего, в сапогах «гаучо» красной кожи, которую ни один гаучо никогда не осмелился бы надеть. Он ни на мгновение не сомневался, что сердца юных дев Азеномея будут разбиты его волнующим явлением.

— Гм... мы готовы, Плок? — спросил Эшмеер, на мгновение оторопев при виде наряда своего спутника.

— Настолько готовы, насколько в этот день позволит солнце, — ответил управляющий, вприпрыжку направляясь к залу транспортировки. — Я чувствую, что сегодня мы испытаем новые эмоции, которые заставят нас возблагодарить судьбу за столь ранний подъём.

Эшмеер вошёл в комнату. Не мешкая, он толкнул лёгкий полупрозрачный пузырь, который словно нехотя поднялся и беззвучно, без видимых эффектов, поглотил обоих путешественников. Маленький лысый человек произнёс:

— Время: сейчас. Место: ярмарка в Азеномее, точнее — за конюшнями трактира «Два моста», но не в Скуме и не в Кзане. Режим: невидимость.

Контуры пузыря мгновенно исчезли, а затем настала очередь Эшмеера и Плока покинуть комнату, не сделав ни единого шага.

В течение всего дня на ярмарке в древнем городе Плок неустанно метался от одной лавки к другой, восхищаясь прилавками, оживлённо торгуясь и наполняя покупками большую сумку, в то время как Эшмеер беспечной походкой следовал за ним на некотором расстоянии, рассеянным взглядом осматривая странные предметы, собранные добытчиками древностей, и иногда останавливаясь у знакомых торговцев, чтобы навести справки или купить редкие ингредиенты. Около полудня продавец талисманов попытался навязать ему медные безделушки, но Эшмеер, начинавший чувствовать усталость, предпочёл им террасу кабаре. Вскоре к нему присоединился Плок.

— Господин, эта ярмарка — настоящее чудо! — заявил он, усаживаясь. — Для своей коллекции керамики я уже приобрёл по весьма сходной цене два специальных и три средних изделия, и полагаю, что совершил сделку всей своей жизни, купив эту великолепную амфору середины Пятнадцатого эона. Безусловно, замечательную, а может быть, даже уникальную.

Эшмеер изобразил тень улыбки, выражая интерес к открытию Плока.

— Можем ли мы полюбоваться на эту замечательную вещь, мой дорогой Плок?

Управляющий огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что никто не собирается завладеть его сокровищем, а затем извлёк из сумки тщательно упакованный свёрток.

— Это ритуальная амфора культа Шимраза, — возбуждённо объяснил он. — Она предназначалась для превращения воды в вино во время церемоний. Магия не утрачена, продавец мне это продемонстрировал. Смотрите!

Под несколько заинтригованным взглядом Эшмеера Плок принялся наполнять амфору водой из стоявшего на столе кувшина, потряс почтенный предмет, со всей серьёзностью пробормотал какие-то таинственные слова, а затем налил в свой кубок странную жидкость, напоминавшую вино, разбавленное примерно десятикратным объёмом воды. Озадаченный, Плок созерцал результат, подперев подбородок рукой. Сколько он ни взбалтывал полученную субстанцию, сколько ни принюхивался с подозрением, она упорно отказывалась превращаться в благородный напиток.

— Любопытно, — промолвил Плок, теперь глубоко раздосадованный, — у продавца полученный напиток имел густой цвет Кот-де-Пре или игристого асколайского.

— Ты пробовал этот хвалёный нектар? — бесстрастно спросил маг.

— Увы, нет! Почтенного торговца как раз толкнул один из его юных помощников, и напиток оказался на гравии аллеи...

Маг не стал комментировать, но его глаза слегка сузились от раздумий.

— Позволь, мой дорогой Плок, — попросил он, протягивая руку к амфоре. Эшмеер тщательно осмотрел её, вылил остатки красноватой жидкости в кувшин и внимательно изучил дно предмета. — Мой дорогой Плок, ты знаешь, как я ненавижу притворство и ложь... Что ж, боюсь, в цепочке событий, связывающих существование этой амфоры с твоим правом собственности на неё, имело место некоторое мошенничество. Очевидно, этой керамике едва исполнилось пять эонов. Думаю, я могу осмелиться сообщить, что анализатор датирует её концом Тридцать восьмого. Наконец, её якобы магические свойства вовсе не являются таковыми. Это обыкновенный фокус, старый как мир. Если бы ты разбил эту амфору, то легко убедился бы, что у неё есть второе дно, и вполне вероятно, что сейчас оно заполнено виноградным суслом, которое придало воде сначала вид вина, а затем, когда сусло отдало остатки сока — лишь эту скромную окраску. На протяжении веков многие пророки использовали сей трюк для построения своих религий. В этом аспекте твой продавец, безусловно, прав.

Плок посмотрел на свою амфору печальным взглядом. Нервный тик на его веке выдавал глубокое разочарование. Хотя он заранее знал ответ, управляющий спросил:

— Вы уверены в этом анализе, господин?

— Так же уверен, как в том, что солнцу не хватит топлива, чтобы осветить наши дни!

Едва сдерживаемым движением, исполненным глубокого гнева, Плок схватил дорогую амфору и швырнул её на каменный пол террасы. От удара она разлетелась на куски. Среди осколков управляющий обнаружил мешочек из покрасневшей марли, который он с холодным упорством вскрыл кончиком ножа, обнаружив предсказанное сусло.

Деликатно отвернувшись от печали своего друга, Эшмеер рассматривал остатки предполагаемой магической амфоры Шимраза. Среди фрагментов терракоты он заметил любопытный диск из чёрного металла, который, должно быть, был спрятан внутри. Заинтригованный, маг наклонился, чтобы поднять и осмотреть его. Он покрутил находку между пальцами.

— Любопытная деталь для амфоры той эпохи, — прошептал он про себя, разглядывая тонкую резьбу на матово-чёрной поверхности. Эшмеер спрятал предмет в карман, чтобы проанализировать его позже. — Пойдём, — сказал он Плоку, поднимаясь, — мы навестим одну знакомую тебе лавку и посмотрим, нельзя ли получить компенсацию за эту амфору фокусника...

Вернувшись в поместье Швиф, Плок вошёл в библиотеку, где застал Эшмеера за чтением статьи из толстого компендиума; маг кивал головой с сосредоточенным интересом.

— Хорошие новости? — осмелился спросить Плок, когда Эшмеер закрыл фолиант в старом коричневом кожаном переплёте без названия на обложке. Маг показал маленький чёрный диск, зажатый между большим и указательным пальцами.

— Мне кажется, что я идентифицировал этот любопытный предмет как древнюю запись. Рудиментарная техника той же эпохи, что и твоя покойная амфора.

Полукочевник на мгновение замялся, потирая свой небесно-голубой хохолок.

— Мы будем расшифровывать эту запись, господин?

— Что ж, почему бы и нет, если ты того желаешь. В конце концов, этот предмет принадлежит тебе, ты заплатил за него немалую цену.

Они вышли и вместе отправились в лабораторию. Там Эшмеер вытащил большой сундук из дерева и стали, открыл крышку и достал бесформенную глыбу серого мрамора, которую водрузил на один из рабочих столов.

— Живее, сандестин! — скомандовал Эшмеер слегка нетерпеливым тоном. — У нас мало времени на капризы, солнце может погаснуть в любой момент!

В камне открылась странная, невероятно подвижная щель, превратившаяся в ротовое отверстие:

— Эшмеер, — проговорил камень, — как и все ваши жалкие земные собратья, вы совершенно не заботитесь о благополучии существ, которые превосходят вас во всех отношениях. Я как раз наслаждался перспективами измерения, которое вы никогда не сможете осознать. Поэтому я настоятельно прошу вас освободить меня от той повинности, которую вы для меня наметили, или даже в порыве возвышенного величия души, полностью превосходящего ваше ничтожное положение смертного, освободить меня от всех задач в настоящем, прошлом и будущем...

— Возможно, я и ограничен бесконечностью, но контракт у меня. Должен ли я зачитать тебе каждую его главу, или же, чтобы сократить то тягостное ожидание, на которое я тебя обрекаю, мы опустим формальности ради более быстрой и эффективной работы?

— Излишне заставлять меня тратить драгоценное время на этом унылом и грубом плане существования, — с апломбом парировал сандестин. — Я лишь констатирую, что убогость вашей доброты соответствует этому жалкому месту. Что там у вас за задача, с которой вы не в состоянии справиться самостоятельно?

Эшмеер не удостоил его ответом и просто поднёс диск к камню на массивном столе.

— Это запись конца Тридцать восьмого эона. Воспроизведи нам всё её содержание в понятной и безопасной форме. Также сообщи мне отдельно о любых заклинаниях или изменениях, способных повлиять на нашу материальную среду, которые тебе, возможно, придётся отсеять.

Мраморная глыба высунула длинный язык, который Плок невольно сравнил с языком насмешливого телёнка, пока Эшмеер клал на него чёрный диск, тут же проглоченный камнем.

— Это действительно примитивная человеческая технология, — подтвердил камень, распробовав диск, — хотя и значительно превосходящая возможности нынешней эпохи. Запись содержит как визуальные, так и звуковые элементы. Каких из них мне следует избегать? Я не хочу рисковать, навлекая на себя ваш мелочный гнев, если этот объект содержит какие-либо передовые концепции, способные встревожить ваш отсталый разум.

— Передавай изображения в виде чисто зрительных ощущений и синхронизируй звук соответствующим образом, — приказал Эшмее, усаживаясь на высокий табурет, выдвинутый из-под стола. — Мы оба в достаточной степени привычны к визуальным и слуховым иллюзиям.

— Я вас предупреждал, — раздался голос камня, прежде чем он преобразился.

На несколько мгновений мрамор утратил свою плотность и вскоре превратился в молодую женщину, которую Плок счёл весьма миловидной — тем более что на ней был лишь лёгкий наряд из воздушных тканей, скорее подчёркивающих, чем скрывающих её приятные формы.

Молодая женщина заговорила прямым тоном человека, который не может терять время. Её голос был нежным, хотя за ним чувствовалось сильное напряжение, похожее на тревогу:

— Брат мой! — произнёс сандестин в облике, более правдоподобном, чем сама натура. — Умоляю тебя, не нападай на дворец Пантеократа. Тиран знает о твоих планах, ибо его информирует предатель из твоего окружения. Ты попадёшь в засаду, и тебя убьют вместе со всеми твоими солдатами. Вот что он уготовил тебе, если ты покинешь своё убежище. Жди, как мы договаривались, когда сопряжение планов станет благоприятным, и призови Балтезера в соответствии с ритуалом, которому я тебя обучила. Он с радостью лично отомстит своему мучителю. Ждать осталось недолго, и я лучше заплачу ему ту цену, которую он требует, чем увижу тебя в когтях великого понтифика. (В этот момент молодая женщина сделала глубокий вдох, отчего её грудь приподнялась так, что Плок нашёл это крайне приятственным). Я доверяю это послание бродячему артисту, который служит нам связным, но умоляю тебя — послушай моего совета.

Иллюзия прервалась, женщина положила руку на бедро в довольно дерзкой позе, посмотрела Эшмееру прямо в глаза и заявила:

— На этом запись заканчивается. Желаете, чтобы я повторил?

Плок, который не успел одновременно уследить за всеми деталями речи и налюбоваться пластикой фантома, усиленно закивал. Эшмеер же сделал отрицательный жест.

— Нет, не нужно, — промолвил он задумчиво. — Мы узнали достаточно. Можешь вернуть мне запись.

Иллюзия женщины, исполнив очаровательный прыжок, присела на рабочий стол, а затем приняла свою грубую первоначальную форму. Язык довольно омерзительным образом высунулся из щели и выплюнул маленький чёрный диск, после чего глыба мрамора снова погрузилась в апатию, более соответствующую её минеральному облику.

— Тревожное видение, — произнёс Плок, всё ещё находясь под впечатлением. — Интересно, что произошло потом? Как волнительно! Удалось ли брату этой решительной девушки победить того тирана? Надеюсь, что да... Мысль о том, что такая красавица находится в руках деспота, возмущает меня.

Маг сначала хранил молчание, а затем прошептал одними губами:

— Это ещё как посмотреть... Красавица говорила о сопряжении и призыве. Со своей стороны, я сильно подозреваю, что она была ведьмой. Вполне вероятно, что в этой истории положительным героем окажется совсем не тот, о ком можно было подумать сначала. В любом случае, более чем вероятно, что так называемый брат был убит, и всё закончилось плохо.

Плок, шокированный почти негативным настроем своего господина, спросил:

— Что позволяет вам сделать такое предположение?

— Ну, посуди сам: она упомянула бродячего артиста в качестве связного, а мы нашли диск на дне амфоры фокусника. Таким образом, всё это наводит меня на мысль, что записанное сообщение по какому-то злосчастному стечению обстоятельств так и не покинуло своего тайника и никогда не дошло до адресата. Дело закрыто!

— Но неужели нет способа узнать больше? Неизвестность финала этой загадки терзает мне душу, — пожаловался Плок. — Вот уж повезло: купить за такие деньги историю, у которой нет конца!

Хозяин поместья Швиф задумчиво почесал голову, затем с нерешительной миной потёр подбородок.

— Я мог бы, конечно, заглянуть в свой Глоссолярий, чтобы проверить гипотезу.

— Прошу вас, господин, заглянем в него! Я умираю от желания узнать подробности!

Маг сначала аккуратно убрал свой универсальный транслятор, после чего отправился в читальный зал, где его уже поджидал перевозбуждённый управляющий. Плок пытался разобрать непонятные ему названия различных трудов на полках, пока Эшмеер не протянул руку к тридцать восьмому тому своего особого издания Глоссолярия — универсального, хоть и несколько двусмысленного источника всех знаний.

— Попробуем поиск сразу по нескольким ключевым словам, — произнёс он, словно про себя, — так мы добьёмся точности. Скажем, конец Тридцать восьмого эона, Пантеократ и, хм... вот оно, это необычное имя: Балтезер!

БАЛТЕЗЕР УНИЧТОЖИЛ ДВОРЕЦ ПАНТЕОКРАТА В КОНЦЕ ТРИДЦАТЬ ВОСЬМОГО ЭОНА.

— Ох! Какой резкий ответ, — поморщился Плок, — но он мало что говорит нам о судьбе девушки. — Тогда попробуем запрос только по слову «Пантеократ». Возможно, мы получим дополнительную зацепку.

ПАНТЕОКРАТЫ: АРХИЖРЕЦЫ ОРДЕНА; ВЕРИЛИ, ЧТО ПОДЧИНЯЮТ НИЗШИЕ СИЛЫ МОГУЩЕСТВУ ВЫСШИХ ПЛАНОВ. ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ТЩЕСЛАВНОСТЬ.

— Хм, — произнёс Эшмеер, перелистнув том чуть дальше, — у меня начинает складываться чёткое представление о природе этого Балтезера.

БАЛТЕЗЕР, ИДОЛ ЗАР-МАРКАНА, МУЖСКОЙ СИМВОЛ ВЕДЬМИНСКОГО ШАБАША ЗАР-МАРКАНА, ТРИНАДЦАТЫЙ КОБОЛЬД ПРИ ДВОРЕ ПАНДЕМОНА ЦИОРУКА.

— Попробуйте «Зар-Маркан», господин, он упоминается дважды.

— Уместное замечание.

ЗАР-МАРКАН, КРАЙНЕ НЕСТАБИЛЬНАЯ ЗОНА, ПОСЛЕДНЯЯ ИМПЕРИЯ ТРИДЦАТЬ ВОСЬМОГО ЭОНА, ВСЕСОЖЖЕНИЕ ДЕВСТВЕННИЦ, ДВОРЕЦ ПАНТЕОКРАТА, ГОСТИНИЦА «ПЕРГОЛА» *****

— Что означают эти пять звёзд, господин? — спросил Плок через плечо хозяина.

— Просто туристическая отметка. Лучшая гостиница для тех, кто посещает ту эпоху — чего, впрочем, никто не делает, так как это крайне нестабильная область земной истории, несомненно, из-за какой-то катастрофы, столь очевидной, что историки решили закончить этот эон на падении данной империи.

Эшмеер подошёл к полке своей обширной библиотеки и достал «Изучение эонов Земли» мага Пюрпейона — тяжёлую, немного помпезную, но довольно подробную компиляцию более древних исторических трудов.

— Посмотрим, как закончился Тридцать восьмой эон, — пробормотал он, листая страницы с растущим любопытством. — А, вот! — И он принялся читать вслух:

...благодаря растущему и всё более отчаянному сопротивлению части населения, высвобожденные с помощью магии силы низших миров быстро смели господствующий порядок Пантеократии Зар-Маркана. Это вызвало сначала падение сей обширной доминирующей империи, а затем и всех человеческих сообществ той эпохи. Последовал ужасающий период хаоса, длившийся несколько столетий. Из плодовитых союзов между существами низших планов и порабощёнными людьми родился магический народ ашаянти, ставший источником человеческого возрождения и начала следующего эона...

Эшмеер пролистал несколько страниц до и после этого отрывка, подтверждая свои догадки, затем поставил книгу на место.

— Итак, каковы ваши выводы? — спросил озадаченный Плок. — Думаете, девушка погибла от рук Пантеократа?

— Вопрос бессмыслен, — спокойно ответил Эшмеер. — Была ли она наказана при неудачной попытке восстания или же сама являлась той ведьмой, что призвала Балтезера, она исчезла из реальности очень давно. Твоя запись наверняка является последним свидетельством её существования.

— Тогда я надеюсь, что именно она подняла восстание против Пантеократии; по крайней мере, в таком случае её конец был бы достойным, а не просто трагическим.

— Это вовсе не факт, — заметил маг с лёгкой печальной улыбкой. — Если верить моему экземпляру Пюрпейона, не похоже, чтобы Балтезер — если он вообще был на это способен — проявил большую благодарность и понимание к тем, кто позволил ему и его сородичам вырваться на земную поверхность. Я готов поспорить, что смерть от рук Пантеократа, несмотря на всё злобное воображение, которое присуще подобным понтификам, была более мягкой и милосердной, чем та, которую мог бы измыслить кобольд из свиты Циорука Прескверного, находись он даже в самом благостном и щедром расположении духа.

— Какой ужас! Разве нельзя предупредить эту ведьму о том, чем она рискует и к чему приведёт её шабаш? Вы сказали, что существует возможность посетить ту эпоху. Разве пузырь перемещения не может нас туда доставить?

Маг, всё ещё остававшийся в облике добродушного пятидесятилетнего мужчины, долго смотрел на странного гибрида человека-лягушки и степного кочевника.

— Против такого предложения есть множество серьёзных возражений. В числе прочего — то, что тогда пришлось бы вступать в контакт с ведьмой, или, что ещё хуже — с целым женским шабашем, что категорически не рекомендуется великим Каланктусом. Далее, упомянутая эпоха опасна, и это подвергло бы посланника огромному риску. Кроме того, временная дистанция велика, и путешествие обошлось бы очень дорого в пунктах контракта. Наконец, и это самое главное, ты путаешь эпохи: мы — это настоящее, а молодая ведьма — далёкое и забытое прошлое. Её судьба была решена и завершена давным-давно. Вмешиваться опасно, особенно в столь определяющую эпоху.

— Как же внезапно вы стали столь мелочны! — ответил Плок, явно разочарованный и расстроенный. — Я не узнаю отважного мага Эшмеера, который сделал предложение деоданду, что сам займет моё место в его ловушке вместо того чтобы позволить ему сожрать меня, приведя монстра в такое замешательство, что он бросился наутёк! Какое значение будут иметь все ваши накопленные пункты контракта, когда солнце погаснет?

Под этим натиском маг состроил виноватую мину, но его тон остался спокойным, когда он ответил своему управляющему:

— Любезный Плок, мой дорогой друг, я полагаю, что ты не до конца понимаешь масштаб потока времени и специфику эпохи, в которой мы находимся. Сейчас у нас Сорок третий эон, на этой планете сменились тысячи миллиардов индивидов. Мы не можем исправить все трагедии, порождённые историей, ибо каждая из них имела последствия, которые сделали нас такими, какими мы есть сегодня. Короче говоря, вмешательство в прошлое во имя добра может обернуться огромным злом впоследствии, то есть сейчас. На эту тему было сформулировано множество теорем, так что бесполезно пытаться их опровергнуть.

Плок задумчиво кивнул с грустным видом.

— Значит, теперь слишком поздно идти спасать ту молодую ведьму. Это огорчает меня, независимо от того, какими бы важными ни были ваши аргументы, с вашего позволения, господин.

Эшмеер, на мгновение опешив, посмотрел на Плока, прежде чем понял, что тот имеет в виду.

— Но час или год ничего не изменят в судьбе этой женщины. Неужели ты не понял, что она завершилась давным-давно, независимо от наших действий сегодня или завтра?

— Ну... понимаете, в этой записи слышалась такая мольба о помощи...

— Ясно, — просто сказал маг, кивнув.

Эшмеер снова достал универсальный транслятор из сундука и установил в него чёрный диск. Транслятор из принципа проворчал несколько протестов против повторяемости задач, но, видимо, почувствовал, что Эшмеер не в настроении тратить время на пустые жалобы, и вскоре на столе появился прелестный силуэт древней незнакомки. Уже знакомое сообщение промелькнуло перед их глазами, и они смогли полюбоваться атласной кожей девушки, блеском её сияющих от волнения глаз, грацией слегка дрожащих рук, изгибом тонких плеч и — под прозрачными вуалями — мягкой, едва заметной выпуклостью её живота. Какое-то время оба молчали, становясь всё более растроганными. Наконец Эшмеер заговорил непривычно хриплым голосом:

— Хм... Видишь, запись не меняется на протяжении всего процесса воспроизведения.

— Да, теперь я вижу свою ошибку, — ответил Плок, одновременно смиренно и задумчиво. — Это была очень красивая женщина.

Маг опустил голову, в свою очередь погрузившись в раздумья.

— Совершенно верно, — признал он низким голосом, в котором прорезалась нотка эмоции, удивившая Плока. — Эта запись редкого качества, она запечатлела мгновение огромного напряжения...

Эшмеер встал со своего места и повернулся к управляющему. Его лицо снова было твёрдым и совершенно нейтральным, когда он сказал:

— Более того, я предлагаю тебе смотреть её почаще. Редко выпадает удача увидеть более одного раза столь пронзительное видение. Что скажешь?

— Скажу, что это превосходная идея, господин!

В течение последующих недель оба компаньона ежедневно просматривали запись с маленького чёрного диска. Они взяли за привычку концентрироваться на какой-то одной детали — например, на голосе, волосах, тканях вуалей или даже перламутровом блеске ногтей и зубов, чтобы обмениваться впечатлениями, проводить исследования или увеличивать изображение. Поначалу Плок был рад возможности удивлять Эшмеера сложными концепциями эстетики и пластики. Однако его всё больше интриговали эти ежедневные встречи с призраком прошлого: Эшмеер, обычно столь сдержанный, проявлял в своих наблюдениях необычайный интерес. Вскоре в голове управляющего созрела идея. Однажды вечером после ужина он подошёл к их любимой теме разговора с неожиданной стороны:

— Господин Эшмеер, как вы думаете, как её зовут? — спросил он с напускным безразличием, будто вопрос и ответ не имели значения.

— Об этом запись не сообщает, — лаконично ответил Эшмеер. — И очень жаль, потому что тогда Глоссолярий мог бы рассказать нам гораздо больше.

Плок решил пойти ва-банк. Если он ошибся, его поставят на место, в противном же случае он узнает правду.

— Но разве вам не хотелось бы это выяснить? — спросил он тоном, которому постарался придать небрежность. — В конце концов, мы знаем почти всё о том, как она причёсывается, одевается, или красит ногти...

Эшмеер задумчиво нахмурился, взгляд его устремился вдаль. Вопрос Плока отозвался в нём странным эхом, словно пробудив мимолётное давнее воспоминание, почти забытое, но всё ещё отбрасывавшее тень на его душу. Он никогда не думал о том, чтобы дать имя этой девушке. По сути, она была лишь записью, трогательным спектаклем, в котором играла свою роль древняя актриса, но теперь — да, ему захотелось узнать, как её звали.

— Так неужели вы не считаете, что нам следует узнать её имя? — настаивал управляющий.

— Это было бы безумием и суетой, — пробормотал маг, всё ещё смущённый этой мыслью, а затем добавил более бодрым голосом: — Впрочем, разве всё существование не является безумием и суетой? Идём! Мы узнаем её имя прямо сейчас.

Эшмеер вскочил и зашагал той решительной походкой, которая появлялась у него, когда дело не терпело отлагательств. Позади него Плок довольно улыбнулся и потёр руки. У него был вид такого пройдохи, который заставил бы содрогнуться заплутавшего путника. Когда он догнал Эшмеера в лаборатории, тот уже вызвал Сешама, своего великого сандестина, и показывал ему чёрный диск, отдавая инструкции твёрдым и уверенным голосом. Плок заметил, что по этому случаю магическое существо приняло облик элегантного и почтительного молодого пажа, но то ли по рассеянности, то ли в насмешку приставило себе голову молодого бабуина в парике, отчего всё его поведение и наряд производили в целом нелепое, почти гротескное впечатление.

— Сешам, ты долго жаловался на бездействие и суровость связывающего нас контракта, хотя я всегда оплачивал твои труды со щедростью, которая заставила бы устыдиться любого мага, достойного этого звания. Сегодня я проявлю исключительное великодушие. Я рассчитываю, что оно будет сопоставимо лишь с твоей точностью и быстротой в выполнении задачи.

Лакей с обезьяньей головой жадно облизнулся, услышав это заявление, но не проронил ни слова, позволяя магу продолжать.

— За четверть пункта контракта я хочу знать точное место во времени и пространстве, где была сделана эта запись, а также имя и статус зафиксированной на ней молодой женщины. Никаких жалоб, проволочек, торгов или задержек! Могу лишь сообщить, что это конец Тридцать восьмого эона, и призываю тебя к осторожности, ибо в следующем за ним временном периоде рыщет Балтезер, приспешник Пандемона Циорука.

При этом упоминании сандестин фыркнул и запротестовал:

— Всего четверть пункта! Чтобы столкнуться с воющими ордами Циорука? Ты лишился рассудка, Эшмеер!

— Речь не о посещении низших измерений, а о том, чтобы навести справки прямо перед сопряжением Планов, которое ознаменует конец того эона. Хорошо оплачиваемая работа для такого пройдохи, как ты.

— Идёт! — признал сандестин, пожав плечами, и протянул руку, чтобы осмотреть диск чёрного металла.

Эшмеер передал ему предмет. Сешам изучил его, и на мгновение облик волшебного существа, казалось, померк; вскоре он снова предстал перед людьми, правда, в слегка съехавшем набок парике.

— Всё сработано оперативно, — коротко произнёс сандестин. — Я к вашим услугам касательно остальных пунктов, которые нас связывают.

— Сначала посмотрим на результат проделанной работы, — отрезал маг с суровым видом. — У тебя есть запрошенные сведения?

— Разумеется! За кого вы принимаете великого Сешама? — ответило задетое за живое существо. — Эта запись была сделана в одной из комнат дворца последнего Пантеократа, расположенного в Кур-Лумку, ритуальной столице империи Зар-Маркан, вскоре после пятнадцатого часа двести шестьдесят третьего дня тысяча восемьсот сорок четвёртого года после контакта Святого Бенефиция с Высшими Планами — даты, послужившей точкой отсчёта для нового календаря при установлении пантеократии в империи.

Сандестин сделал полный оборот головой бабуина, отчего Плока затошнило.

— Более того, поскольку я чувствую, что сокращение моего контракта напрямую зависит от этой детали, я позволил себе немного разузнать о данной особе. Её зовут Зарозилия. Она — священная танцовщица Пантеократа, призванная услаждать в первую очередь высшие гармонии, и во вторую — похотливое дворцовое жречество. В момент записи она плела заговор против самого Пантеократа. За скромную передачу пунктов контракта я могу вернуться туда и узнать больше об исходе этого дела...

Уголок рта Эшмеера изогнулся в язвительной усмешке, но голос его остался спокойным:

— У нас уже есть довольно точное представление о последствиях заговора, и не стоит пытаться выудить лишнее, воображая, что ты сможешь усилить мою природную щедрость своей мнимой неосведомлённостью. Выкладывай остаток сведений об этой танцовщице, пока я не призвал Флока, чтобы освежить твою память.

Сандестин пожал плечами, не теряя самообладания.

— Мне непонятны этих нападки. Вы постоянно меня прерываете, а затем становитесь неприятным в общении, даже позволяя мне закончить доклад о моих наблюдениях. Вот оно, человеческое непостоянство! Короче говоря, ради точности нашего контракта и во избежание любых придирчивых проверок какого-либо въедливого Флока, знайте: эта Зарозилия — Великая Мегера шабаша Балтезера.

В поместье Швиф прошло несколько дней с тех пор, как у фантома из записи появилось имя. В тот вечер, когда мир вокруг поместья изнывал в истоме, окрашиваясь в пурпур под робкими лучами заката, угрюмый Эшмеер наблюдал с террасы за лиловыми отблесками угасающего света на облаках, величественных и тёмных, словно катафалки. Его собственное существование растянулось на несколько жизней простых смертных, и он, несомненно, мог бы пережить конец света, поджидающий человеческий род, но при этой мысли сердце мага всегда наполняло ощущение напрасного бегства. Он тяжело вздохнул, задаваясь вопросом, к чему были все эти долгие годы уединения и учений. Позади него заёрзал Плок, чувствуя себя неловко всякий раз, когда его хозяин погружался в мрачные мысли.

— Я чувствую, что вы сегодня весьма меланхоличны, господин. Неужели ужин был слишком тяжёлым и давит вам на желудок?

— Твой ужин был прекрасен, как обычно, — ответил маг отсутствующим тоном.

— Но вы к нему почти не притронулись... Не сочтите за нескромность, если я спрошу о том, что вас беспокоит. В последнее время ваш характер омрачился, и мне кажется, что вы стали таким же, как в первые дни моего появления в поместье.

Это последнее замечание вывело Эшмеера из задумчивости. Он повернулся к своему управляющему и внимательно на него посмотрел.

— Плок, ты не изучал такие учёные книги, как я, и всё же я всегда нахожу в тебе знание, возможно, врождённое, которого мне всегда будет не хватать. Да, думаю, ты прав: я чувствую себя так же, как в тот день, когда предложил деоданду себя вместо тебя.

— Но помилуйте, по какой причине? — спросил потрясённый Плок.

Маг, казалось, на мгновение задумался над тем, как лучше сформулировать ответ, и в итоге сам задал вопрос:

— Мой дорогой друг, ты никогда не задумывался о том, что произойдёт, когда солнце угаснет окончательно?

— Что ж, за свою жизнь в странствиях я слышал на этот счёт несколько теорий, одна невероятнее другой. Одни утверждают, что наша звезда погаснет вмиг, как пламя свечи, другие — что она будет тускнеть незаметно, пока не передаст нашу судьбу в ледяные объятия вечной ночи. Но в целом все сходятся на том, что в тот день жизни в этом мире придёт конец — печальная перспектива, в общем-то.

— А ты? Если это случится при твоей жизни, что ты сделаешь? Покончишь с собой быстро или попытаешься выжить любой ценой в нарастающей тьме?

— О, я? Что ж, я считаю этот вопрос не имеющим большого значения. Мне нравится изречение: «По-настоящему умереть можно только при жизни!». Предстоит ли нам уйти раньше нашего старого доброго солнца или нет — я об этом не беспокоюсь. У меня и так полно забот насчёт того чтобы стараться жить хорошо, так что некогда тратить время на фантазии о том, как бы покрасивее умереть...

Плок замер в изумлении, видя, как его спутник серьёзно кивнул, словно управляющий только что изрёк одну из девяти великих истин вселенной.

— Но вы ведь не станете мне говорить, что именно гибель солнца преследует ваши мысли до такой степени, что лишает аппетита? — продолжил он ворчливым тоном.

— Не совсем, — ответил Эшмеер почти расслабленным голосом. — Нет, скажем так: меня заставляет задуматься вопрос о полезности моей жизни перед лицом этого финала, который с каждым днём становится всё более неизбежным.

Плок смущённо скривился и провёл рукой по своим светло-голубым волосам, словно готовясь к трудному признанию.

— Говори же, Плок, — поощрил его Эшмеер с дружелюбной улыбкой. — Твои слова сегодня очень полезны для меня.

— Дело в том, господин — простите мою дерзость, — что я не верю ни единому вашему слову, — выпалил он вдруг.

— Вот как? — удивился в свою очередь маг. — И что же даёт тебе такую проницательность в отношении моих собственных мыслей?

— Ну, у меня нет вашей мудрости и знаний, но я не вчера родился. Наблюдая за вами, я вижу, что вы вздыхаете так с того самого момента, как мы узнали имя ведьмы из записи! У этих чар очень древнее название, и вам оно известно столь же хорошо, как и мне, даже если пытаетесь скрыться от него в пустых рассуждениях...

Эти слова прозвучали на террасе громче раскатов грома, и Эшмеер застыл, поражённый. Ему показалось, что перед глазами разорвалась пелена, а в ушах неумолимо зазвучало имя. Все последние дни он думал, что откровения сандестина ничего не изменили, но теперь ему пришлось признать, что огромная тяжесть давила на его грудь с того самого мига, как он впервые услышал это имя. Эта женщина, находящаяся в опасности, которую он видел столько раз, перестала быть древней записью — она была живой, настоящей женщиной из трепещущей плоти, которая преследовала его разум своим голосом и каждым жестом: Зарозилия, Зарозилия, Зарозилия!

На мгновение потерянный, как ребёнок, Эшмеер повернулся к Плоку, словно тот владел величайшей тайной вселенной.

— Но что же мне делать? — спросил он в глубоком смятении.

— Ну... А что обычно делают? — спросил Плок сам у себя вслух, в замешательстве почёсывая затылок.

Маг услышал вопрос, и его острый ум, привыкший к самым сложным философским задачам, мгновенно подхватил идею.

— Да, я понял! — воскликнул он, порывисто вставая. — Плок, мой дорогой друг, благодарю тебя! Я немедленно отправляюсь!

Эшмеер покинул террасу размашистым шагом, почти переходя на бег, и Плок, никогда не видевший в нём такого пыла, на несколько мгновений застыл в оцепенении. Поэтому, когда он пришёл в себя, ему пришлось бежать, чтобы догнать мага в большом центральном коридоре.

— Но, господин, — окликнул он его, всё ещё изумлённый, — куда вы так спешите?

— Как куда? Делать то, что всегда делали в таких случаях! — ответил маг радостным голосом. — Ухаживать, мой дорогой Плок, я буду за ней ухаживать!

Эта идея и без того могла показаться управляющему экстравагантной, но в устах спокойного и флегматичного Эшмеера она звучала сюрреалистично, приведя его в полное остолбенение.

— Ухаживать? — наконец выдавил Плок, когда его мозг осознал понятие. — Ухаживать за ведьмой Тридцать восьмого эона? В разгар конца света? Что за безумие, господин?

— Это не безумие, потому что мне наконец следует признать: я влюблён!

— Хм... разница между этими двумя состояниями невелика, — заметил Плок, труся рядом с ним. — Дайте мне хотя бы время собрать вещи, чтобы я мог вас сопровождать... и потом, вы не можете предстать перед такой молодой женщиной в обычном домашнем халате.

Эшмеер внезапно осознал, как он сейчас выглядит, и резко остановился.

— Да, ты снова совершенно прав, — признал он, похлопав себя по брюшку отставного клерка. — Пойдём переоденемся и встретимся в лаборатории.

Для путешествия Плок облачился в широкую кожаную тунику с заклёпками, надел причудливый шлем, состоящий из наложенных друг на друга колец разного диаметра, сужающихся к конической вершине, обулся в свои красные сапоги гаучо, без которых не мог помыслить себе ни одного торжественного выхода, и главное, прицепил к поясу экстравагантную старинную рапиру. Эшмеера же было просто не узнать. Плок не мог удержаться, чтобы не осмотреть его с ног до головы, прежде чем он понял, что перед ним действительно находится хозяин поместья: теперь маг выглядел как очень красивый мужчина лет сорока, одетый в строгий чёрный костюм, подчёркнутый кожаным поясом из тяжёлых серебряных звеньев. Его черты, несмотря на оттенок чувственного благородства, сохраняли серьёзность сдержанного и мудрого философа. Длинные тёмные кудри спадали на широкие плечи, обрамляя прямой нос и чёрные глаза, сияющие, как ночь страсти, и тонкие губы с ямочками по углам, выдававшими привычку часто смеяться и улыбаться. Плок оценил общий эффект этой высокой атлетической фигуры, с завистью отметил форму элегантных рук искусного арфиста и исчезновение клерковского брюшка, после чего восхищённо присвистнул.

— Господин, вы сейчас прекраснее, чем когда-либо. Уж не берегли ли вы этот облик со времён какого-нибудь давнего галантного приключения? — восторженно воскликнул он.

— О, очень давнего, — ответил ему тот глубоким голосом с чувственными интонациями. — Но знай, что магу куда легче найти формулу физической красоты, чем уродства. Подозреваю, что человеческое тщеславие заставило накопить куда больше работ по первому предмету, нежели по второму.

Он сосредоточился и призвал своего великого сандестина Сешама. Тот вновь явился в облике лакея с лицом павиана, выглядя одновременно раздражённым и любопытным.

— Ну вот, я здесь, Эшмеер! — произнёс сандестин, не моргнув глазом при виде нового облика мага. — Зачем я вам понадобился в этом измерении, где всё ещё кишит и копошится человеческий род? Неужели для одной из ваших миссий сквозь эоны? Тогда не забудьте про оговорённые тарифы!

— Ты верно угадал, Сешам, и я прекрасно помню тарифы, — ответил ему Эшмеер. — Однако прежде чем получить плату, тебе придётся её заслужить. Я хочу, чтобы ты перенёс нас с Плоком в Кур-Лумку, за день до того, как была сделана запись. Высади нас в укромном месте неподалёку от трактира «Пергола» и оставайся с нами в форме, невидимой ни для кого, кроме нас.

Плок не успел моргнуть глазом, как оказался в узком незнакомом переулке рядом с Эшмеером, который был дезориентирован почти так же сильно, как и он. Несмотря на узость прохода, место было залито странным светом, который Плок тут же счёл одновременно интенсивным и гнетущим. В воздухе также витал гнусный запах человеческой и животной грязи, смешанный с крайне неприятным душком падали. Прежде чем он успел открыть рот, чтобы поделиться впечатлениями, Эшмеер приложил к его уху маленький предмет в форме золотистой раковины и произнёс:

— Держи его постоянно при себе. Это переводчик, который Сешам только что изготовил для нас. Он позволит тебе более-менее понимать язык местных жителей и будет нашёптывать слова, чтобы ты мог с ними объясниться. Не гарантирую качества твоего акцента, но, по крайней мере, пока я не найду способ встретиться с ней, ты не сойдёшь за неотёсанного варвара. А теперь следуй за мной, я вижу Сешама, который указывает мне дорогу.

Пока Плок поправлял раковину в ухе, пытаясь разглядеть сандестина, Эшмеер вывел его из переулка. Они вышли из прохода между двумя богатыми домами на обширную площадь. С первого взгляда их поразила ещё большая интенсивность дневного света. Инстинктивно они подняли глаза к небу и были тут же ослеплены солнцем, которого не узнали. Тяжёлый оранжевый диск, окаймлённый густой киноварью цвета перезревшего плода, висел меж облаков, заливая раскинувшийся внизу город жаркими и мощными лучами. Этот непривычный свет мешал Плоку, и Эшмеер увлёк его к большому зданию, окружённому сбоку и сзади протяжённой беседкой, увитой глициниями. Они заняли места на террасе, выходящей на эспланаду.

Оттуда путешественники могли любоваться панорамой этого места. Архитектура была впечатляющей, с большим количеством стрельчатых арок и устремлённых в небо башенок, на которых располагалось множество статуй небесных созданий. Однако было заметно, что уход за городом оставляет желать лучшего: на крышах росла трава, многие статуи опрокинуты, в окнах недоставало стёкол, а немало домов давно заброшены. В них обосновались бродячие собаки и полудикие свиньи, что, похоже, вовсе не смущало соседей. Впрочем, атмосферу отравляли вовсе не их нечистоты, а бесчисленные клетки, подвешенные на цепях к столбам по всему периметру эспланады. Клетки меланхолично раскачивались, и порой казалось, что в них кто-то есть, хотя никого не заботила неподвижность их обитателей. Плок брезгливо поморщился.

— Это насыщенное светом солнце придаёт городу такой нездоровый вид, или все эти макабрические детали вызывают у меня отвращение?

— Да, я думаю, перед нами зрелище больного города, — ответил Эшмеер, впечатлённый не меньше. — И дело тут точно не в этом непривычном для нас солнце. Нет, здесь действует что-то иное.

Пока двое мужчин негромко беседовали, к их столу подошёл молчаливый человек сурового и зловещего вида и, ни о чём не спрашивая, отодвинул стул, чтобы присоединиться к ним. Эшмеер и Плок разглядывали его разбойничьи черты, лысый череп и костлявые руки — управляющий мысленно сравнил его с какой-то хищной птицей. Несмотря на жару, незнакомец был одет в толстую рясу из грубой шерсти, что наводило на мысли о его принадлежности к духовенству.

— Вы оба чужестранцы, не так ли? — наконец спросил он, изучая их взглядом дохлой рыбы.

— Совершенно верно, — осторожно ответил Эшмеер. — Мой слуга и я — всего лишь проезжие путешественники.

— Я так и думал, — ответил тот, внимательно глядя на хохолок Плока, который в здешнем освещении казался ещё более синим, словно само окрашивание волос было ужасным, аморальным грехом. — Я так и думал, — повторил он.

Наступила тяжёлая тишина, пока они пытались избежать инквизиторского взгляда незнакомца.

— Вы наверняка пришли посмотреть на нашу площадь мучеников! — произнёс он как нечто само собой разумеющееся.

— Да, нам бы очень этого хотелось, — ответил Эшмеер, всё так же осмотрительно. — Мы проделали для этого долгий путь.

— Хорошо, что к нам прибывают чужестранцы, ведь горожане почти перестали сюда ходить. Мы живём в упадочные времена, когда вера и экстатический пыл утрачиваются...

— Это место вызывает у меня отвращение, — признался на альмерийском Плок, — и я боюсь, что сегодня ничего не съем, иначе меня вырвет ещё до десерта.

Человек за столом, не поняв слов, смерил их взглядом, но тут к нему подошёл офицер охраны площади и подал знак. Незнакомец поднялся, бросив напоследок пугающий взгляд на путешественников, и ушёл вслед за стражником внутрь здания.

— Пойдём отсюда, — сказал Эшмеер, — эта площадь способна лишь на то, чтобы лишить нас сна до конца наших дней. Мы ничего не можем сделать. Скоро вся земля будет стенать от боли.

Большой зал трактира, вопреки ожиданиям, был полон народа. Официант с плутоватым видом усадил их в маленькой кабинке с двумя лавками и столиком. Эшмеер заказал крепкое спиртное и принялся наблюдать за собравшимися. Люди с суровыми лицами переговаривались шёпотом, словно заговорщики, время от времени оглядываясь через плечо. Движимый любопытством, маг обострил слух, перенося внимание от стола к столу, дабы понять, что может заботить жителей столь ужасной эпохи. Вскоре он понял, что большинство из них пеклись лишь о том, как получить побольше выгоды, сохранив при этом благосклонность администрации Пантеократа. В их речах неизменно чувствовалась алчность, склонность к мошенничеству и лицемерию. Эшмеер вслушивался в разговоры за каждым столом, пока его не начало подташнивать от всех этих низостей. Внезапно он наткнулся на своего странного собеседника с террасы. Тот вёл тайную беседу с военным, который к нему подошёл.

— ...И когда они нанесут удар? — сухо спросил бледный.

— Скорее всего, в начале следующей недели. Капитан северного гарнизона возглавит атаку, к его войскам примкнут другие мятежники. Он рассчитывает на то, что половина гвардии Пантеократа будет на учениях на берегах реки, чтобы взять дворец штурмом. Возможно, он надеется захватить самого великого понтифика и тем самым дать сигнал к восстанию во всём Зар-Маркане. В любом случае, у них повсюду сообщники.

— Псы! Пусть горят в нижних мирах, — сплюнул незнакомец. — Ты сможешь вовремя узнать время атаки?

Его собеседник понимающе ухмыльнулся.

— Мне удалось добиться назначения начальником гонцов. Я отвечаю за связь между всеми повстанцами. Никакие сведения от меня не ускользнут.

— Это хорошо, лейтенант! Ты верный слуга Пантеократа. Я вспомню о тебе, когда место капитана северного гарнизона станет вакантным.

— Рассчитываю на это, — ответил предатель. — Очень надеюсь, что вы сдержите свои обещания.

Бледный человек нахмурился и заговорил властным тоном:

— Возвращайся к своим людям. Я не хочу, чтобы ваше исчезновение с эспланады показалось мятежникам подозрительным.

Лейтенант быстро допил своё пиво и покинул стол. Вскоре поднялся и человек в рясе. Эшмеер притворился, что его интересует лишь собственный бокал, пока бледный тип с презрением обводил взглядом гостей перед уходом.

— Какое мерзкое место! Даже со своего сиденья я вижу эти клетки, в которых гниют несчастные! — произнёс Плок, когда Эшмеер снова обратил на него внимание. — Я удивляюсь, каким образом Глоссолярий мог посоветовать нам это заведение как лучшую гостиницу данной эпохи?

— В самом деле, странно. У меня тоже несколько иные представления о гостеприимстве, но, возможно, Глоссолярий выбрал это место за его типичный и образцовый характер. Лично я получил наглядный урок.

— В любом случае, я не буду оплакивать окончание этого эона и не могу дождаться, когда смогу его покинуть.

— Да, ты прав, давай уйдём. Случай распорядился так, что я получил определённую информацию, которую должен во что бы то ни стало передать нашей Зарозилии. Уверен, это её живо заинтересует.

Эшмеер расплатился за напиток монетой, которую извлёк лёгким движением руки, и они вышли, чтобы вернуться в переулок, где появились.

— Сешам? — негромко позвал Эшмеер. — Не мог бы ты перенести нас в следующий момент, когда Зарозилия сможет принять нас без каких-либо затруднений?

Они мгновенно перенеслись в новое место, в тень огромного закрытого сада, где прогуливались элегантные молодые женщины. Плок увидел её первым. При виде той, что занимала так много их вечеров, он испытал лёгкое потрясение и подал знак Эшмееру.

— Там, господин! Сидит на каменной скамье в тени сирени.

— Да, я вижу её, — прошептал маг. — Разве она не пленительна?

Плок лукаво усмехнулся:

— Ведьма, господин, настоящая ведьма!

Эшмеер тоже рассмеялся, таким искренним и счастливым смехом, что Плок приободрился. «Такие случаи слишком редки, — подумал он, — и надо бы постараться провоцировать их появление почаще».

— Подшучиваешь надо мной, шельмец? Что ж, твоя правда. Сешам, перенеси нас за эти кусты сирени, чтобы мы могли поговорить с ней, оставаясь незамеченными.

Плок закрыл глаза перед перемещением. Прежде чем он их открыл, пьянящий аромат деревьев подтвердил, что их местоположение сменилось. Эшмеер обратился к танцовщице, которая, казалось, отдыхала, прошептав ей почти на ухо сквозь листву:

— Вы — Зарозилия. Не оборачивайтесь, будет неразумным, если нас увидят вместе.

Молодая женщина едва вздрогнула, что выдавало в ней привычку к интригам. Её грудь слегка приподнялась, когда она успокаивала сердцебиение, переводя дух.

— Моё имя сейчас не имеет значения, — продолжил Эшмеер. — Я также знаю, что вы — Великая Мегера шабаша Балтезера, и что вы замышляете свергнуть Пантеократа.

При этих словах мышцы стройного тела танцовщицы напряглись, а на нежном лице появилось неудовольствие.

— Вы хорошо осведомлены, — негромко произнесла она. — Собираетесь донести на меня или продать духовенству? А может, надеетесь шантажировать и получить какую-то выгоду, прежде чем предать?

— У меня нет иного выхода, кроме как попросить вас довериться мне. Это ваш брат командует северным гарнизоном?

Вопрос поверг девушку в оцепенение.

— Вы маг, раз знаете обо мне всё? Только он и я в курсе...

— Скажем так, удача, наблюдение и дедукция очень мне помогли. Вы должны знать, что вас предали. Один из лейтенантов вашего брата рассказал всё человеку, который, как я полагаю, является одним из иерофантов духовенства, в обмен на место вашего брата. Я думаю, что на следующей неделе гвардия Пантеократа не пойдёт на учения к реке, а вместо этого на ваших друзей будет устроена охота.

Зарозилия издала короткий вскрик, который тут же заглушила, прижав руки ко рту. На её лице промелькнула тень паники, быстро сменившаяся гневом и решимостью.

— Предать ради продвижения по службе! Неужели эта безумная эпоха разучилась порождать настоящих мужчин? — вскипела она. — Но кто скажет мне, что вы не лжёте, чтобы сорвать наш штурм?

— Незаметно проверьте приготовления гвардии Пантеократа, и в конце концов вы поймёте, действительно ли они готовятся к учениям.

Побеждённая этим аргументом, она прошептала:

— Каждый раз одно и то же: страх перед жрецами, глупость или жадность мешают нам свергнуть эту тиранию. Но мы должны её сокрушить, чтобы все снова могли жить в мире...

Наступило долгое молчание, во время которого Эшмеер оставался задумчивым и тихим.

— Вы сокрушите её... — наконец ответил он странным тоном. — Намного превзойдя все ожидания, увы! — тихо добавил он с горечью.

— Возможно, но сейчас, таинственный незнакомец, я должна предупредить брата. Не знаю, почему вы так поступаете, но если окажется, что вы правы, то знайте — я глубоко благодарна вам.

— Моё имя — Эшмеер. Надеюсь, вы спасёте брата, — добавил он, глядя на неё с грустным состраданием, когда она поднялась. — Не оборачивайтесь, там всё равно не на что смотреть. Сешам! Верни нас в спокойное место!

И они снова оказались в переулке, но на этот раз вечером.

— Но вы же предупредили её! — воскликнул Плок. — Разве это не изменит историю?

— Резонное замечание, но я так не думаю. Эта информация всё равно вскоре дошла бы до неё тем или иным путём. Она запишет послание, которое по какой-то причине не дойдёт до её брата. В отчаянии она, вероятно, сама запустит призыв, и это станет концом Тридцать восьмого эона.

— Но это ужасно! — возмутился Плок. — Вы могли бы всё это предотвратить: спасти её брата, уберечь население от полчищ Балтезера, избавить мир от последующих лет ужаса...

Эшмеер бессильно покачал головой. В свете восходящей луны Плок увидел в глазах мага глубокое отчаяние, какого никогда раньше не замечал.

— Ты хотел бы спасти этот развращённый город и эту упадочную империю? Позволить им существовать вечно и тем самым обречь всех потомков этой эпохи, включая нас самих? Пока я говорил с Зарозилией, я вспомнил, какую катастрофу спровоцирую, играя таким образом с Судьбой, — в его голосе послышался не то всхлип, не то судорожный вздох, но он взял себя в руки. — Плок, мой друг, власть порождает ответственность, а ответственность порождает предусмотрительность. Я не смог, как бы ни было велико моё желание...

Оба на мгновение замерли, глядя друг на друга, словно их дружба проходила испытание на прочность.

— Мне очень жаль, правда! — продолжил Эшмеер. — Я не могу ничего изменить в тех страшных событиях, что последуют за этим. Другие до меня пробовали, и каждый раз подобное заканчивалось катастрофой. Маги — всего лишь люди, безусловно, талантливые, но ограниченные, ужасно ограниченные. Поэтому я оставляю Судьбу на попечение существ-демиургов внешних планов.

— Гм... теперь я понимаю, почему магия даётся не всем, — смиренно произнёс Плок. — Что будем делать? Вернёмся в поместье?

— Если я вернусь сейчас, то, боюсь, навсегда потеряю вкус к жизни. Нет, есть одна вещь, которую я должен сделать перед этим. Чтобы быть уверенным, понимаешь?

— Чтобы узнать, можете ли вы ещё что-то сделать для неё?

— Да, именно так... Сешам! Можешь проследить за ней издалека и вернуться, чтобы сказать нам, представится ли случай помочь ей снова?

Раздалось возмущённое ворчание, затем раздался голос сандестина:

— Неужели у вас нет для меня более серьёзных поручений, Эшмеер? Должен ли я указывать вам каждый раз, когда нужно будет придержать для неё дверь? Человеческая жизнь — это ужасно долго, если приходится наблюдать за каждой ничтожной повседневной деталью.

— Не бойся и повинуйся! Я предчувствую, что жизни людей в ближайшие годы будут ужасно короткими, и твоя работа от этого только сократится. Остерегайся последователей Балтезера и возвращайся, чтобы сообщить нам о моментах, когда её жизнь будет в опасности настолько, что она может её потерять.

Обиженный сандестин стремительно исчез, и прошло несколько минут, прежде чем он появился снова. Эшмеер и Плок терпеливо ждали, когда он соизволит сделать отчёт.

— Вам не удастся долго пробыть её верным рыцарем, Эшмеер, — высокомерно объявило магическое существо. — Как вы и догадывались, вскоре после захвата и смерти брата она соберёт весь свой шабаш и призовёт Балтезера. Увы, церемония будет прервана жрецами, пустившимися за ней в погоню. Она покончит с собой во время битвы, чтобы избежать участи, которая ждала бы её в плену, в то время как Балтезер воспользуется хаосом не только для убийства Пантеократа, как его и просили, но и для того, чтобы привести своих приспешников и обосноваться на Земле на несколько столетий. Печальная растрата сил, если вам угодно знать моё мнение.

Выслушивая сие намеренно подробное повествование, оба они внезапно почувствовали глубокую печаль в этом затерянном переулке в ночи Тридцать восьмого эона, пока Плок не положил руку на плечо Эшмеера.

— Мне пришла в голову нелепая идея, — сказал он. — Вы хотели оказать ей ещё одну услугу? Разве мы не могли бы мы пойти туда и спасти её от роковой участи? Что это изменит и что нам терять?

— Действительно, ничего! — констатировал Эшмеер, на чьём лице вдруг просияла надежда. — Сешам! Веди нас туда, наложи временной стазис на весь периметр и внимательно следи, чтобы Балтезер остался вне его.

— Насчёт последнего не беспокойтесь, я буду вдвойне бдителен, — ответил ему сандестин.

Прошло совсем немного времени, и они оказались в свете раннего утра среди руин древнего дворца посреди густых джунглей. Стазис, установив вокруг тишину, делал это место впечатляющим. Стены, там, где они не обрушились или были покрыты растительностью, казались облицованными древним голубоватым фаянсом, а пол состоял из больших плит белого мрамора. Им потребовалось время, чтобы понять, что они находятся в высокой башне, достигающей вершин самых высоких деревьев леса. Ведьма Зарозилия неподвижно замерла в проёме окна, явно готовая броситься в бездну. В дверях огромного зала виднелась группа солдат, врывающихся в него с оружием в руках. Плок взревел и обнажил свою рапиру, но воины остались невозмутимо неподвижными, застыв с поднятыми ногами на полушаге, благодаря стараниям Сешама.

Эшмеер подошёл к молодой женщине и долго смотрел на неё, пока Плок крутил ухо первому солдату, выкрикивая насмешливые вызовы.

— Сешам, можешь ли ты вывести Зарозилию из стазиса, следя при этом, чтобы она не могла двигаться? Я бы не хотел, чтобы неожиданность нарушила её и без того хрупкое равновесие.

— Сделано, — мгновенно ответил сандестин. — Если позволите, я бы хотел, чтобы вы поторопились; Балтезер уже сеет хаос в комнатах первого этажа, и мне бы не хотелось, чтобы он понял, что здесь происходит.

— Это не займёт много времени, — ответил маг, приближаясь к той, которая, сама того не зная, заставляла его сердце биться чаще на протяжении многих недель.

— Зарозилия, вы узнаёте мой голос? Я Эшмеер, тот, кто говорил с вами из-за кустов сирени в саду, чтобы сообщить о предательстве вашего брата. Такое знакомство может показаться вам весьма странным, но когда у меня будет время объяснить вам все сопутствующие обстоятельства, я уверен, что вы простите мои несколько бесцеремонные манеры...

Он сделал шаг вперёд, чтобы стать хорошо заметным в белом сиянии рассвета, проникавшем в окно. Глаза ведьмы проследили за его движением.

— Судя по всему, вы решили любой ценой ускользнуть от людей, которые сейчас замерли там. Зная жестокие привычки преследующих вас властей, я прекрасно понимаю ваше решение... (он сделал паузу, чтобы лучше сформулировать просьбу), но если бы в этой безвыходной ситуации я предложил вам альтернативу, были бы вы готовы спокойно выслушать меня, при том, что это ни к чему вас не обязывает?

В глазах обездвиженной девушки мелькнул проблеск облегчения. Эшмеер подал знак Сешаму, который полностью снял с неё стазис. Она медленно приняла более устойчивое положение, прислонившись к краю проёма.

— Вы маг! — произнесла она, когда к ней вернулась способность говорить.

— А вы ведьма, из-за чего в обычных условиях мы должны были бы враждовать, но, поверьте, я не питаю воинственных намерений. Если пожелаете, я могу вытащить вас из этой беды, но при одном условии, которое вы должны принять безоговорочно.

Зарозилия понимающе поморщилась, словно она могла легко предугадать любое слово, готовое сорваться с уст мужчины.

— Говорите. Признаюсь, учитывая моё положение, я готова выслушать что угодно и пойти на многие уступки. В чём, я уверена, вы прекрасно отдаёте себе отчёт.

— Как вы вскоре поймёте, я далёк от намерения навязывать вам свои капризы. Вышло так, что вследствие удивительного стечения обстоятельств мой спутник и я прибыли из далёкого будущего с единственной целью — встретиться с вами. В обычных условиях нам следовало бы воздерживаться от вмешательства в ваше настоящее, которое для нас является прошлым.

Наклонившись вперёд, Эшмеер оценил значительную высоту башни, затем продолжил:

— Но я могу вам сказать, что, согласно вашим намерениям, логика вещей требует, чтобы через мгновение вы лежали у подножия этой башни, вернув своё тело в круговорот материи. Ваше сознание продолжило бы своё странствие к таинственным грядущим воплощениям. Поскольку эта перспектива для меня абсолютно невыносима, я предлагаю вам отправиться с нами, покинув эту эпоху с условием никогда в неё не возвращаться.

— А что потом? Когда я последую за вами в ваше настоящее, которое для меня является лишь смутным будущим?

— Вы будете вольны поступать как вам заблагорассудится. Сама мысль о том, что я продлил вашу жизнь, станет для меня величайшей наградой. Если пожелаете, мы сможем познакомиться поближе, если же нет — разойдёмся каждый своей дорогой.

— Эшмеер, вы либо весьма искусны в речах, либо на редкость скромны. Другие были бы более жадными — не то чтобы я не смогла бы им отказать, но пусть будет так! Ваши слова мне по душе. Я не знаю, куда вы меня приведёте, но полагаю, что всегда могу ненамного отложить это последнее намерение, к которому меня подтолкнули отчаянные обстоятельства.

Она протянула ему руку, и Эшмеер осторожно сжал её.

— Сешам! Верни нас в поместье. Там мы сможем отдохнуть от всех потрясений и продолжить беседу в более уютной обстановке, чем это зловещее место.

— Всё, что вам угодно, будет мне по нраву, лишь бы мы поскорее покинули это время и место, — ответил голос невидимого сандестина. — В этот самый миг великий Балтезер собственной персоной, почувствовав возмущения стазиса, заинтригованный, поднимается сюда по главной лестнице башни.

— Тогда уходим. У Балтезера будет много дел в грядущих столетиях. Наш долг — не прибавлять ему работы.

Вернувшись в Швиф, они вышли на первую террасу, чтобы полюбоваться окрестным пейзажем. Плок рассказал об обстоятельствах находки записи, а Эшмеер вкратце описал, каким был конец Тридцать восьмого эона. Зарозилия поначалу была подавлена, узнав о своей доле ответственности в падении человечества, но ей было трудно устоять перед добродушием Плока и заботливостью Эшмеера. В конце концов она взяла себя в руки и поразила их тем, как велико было её желание жить и быть счастливой.

— Какой печальный свет и какое ужасное маленькое чахлое солнышко! — произнесла она, глядя на небо Сорок третьего эона. — Кажется, что оно вот-вот погаснет.

— И оно вполне может это сделать. Однако у меня есть убежище, которое я начал строить на Арктуре, — серьёзно добавил Эшмеер, деликатно взяв её под локоть, чтобы пройтись.

— Вы мне его покажете? Я чувствовала бы себя спокойнее, зная, что вы привели меня сюда не для того, чтобы бросить в бесконечной ледяной ночи...

— Наше солнце, может, и ужасное, — прервал их Плок, — но, по крайней мере, окна наших трактиров не выходят на гнусную площадь казней, и, если не считать немногих мародёров, разных мошенников, лесных монстров и прочих свирепых тварей, люди мирно живут в эпоху, когда амбиции стали самой пустяковой вещью на свете.

— О! Далеко не все гостиницы Зар-Маркана являли своим посетителям такое ужасное зрелище, как площадь мучеников в Кур-Лумке! — смеясь, возразила Зарозилия.

— Тогда мне очень интересно, что нашло на Глоссолярий, когда он присвоил пять звёзд этой проклятой забегаловке, — проворчал Плок. — Что за дурной вкус!

Эшмеер с озадаченным видом смотрел на горизонт, скрытый поднимающимися сумерками.

— Да, это очень любопытно, — задумчиво прошептал он. — Интересно, что бы произошло, если бы он указал на другой трактир...

***

В свои 34 года Лоран Айе всё ещё находится в поисках лучшего мира. Когда повседневной работы по предотвращению промышленных рисков и защите окружающей среды ему становится недостаточно, он мечтает об иных краях. Иногда это превращается в историю, реже — в полноценный текст. Его миры, где добро и зло сражаются под самыми неожиданными масками, смешивают в себе страхи и надежды автора. В соавторстве с Николя Клюзо он написал первую хронику «Истерзанной Земли» и в настоящее время готовит вторую.

Филипп Моно Джек Вэнс, этнолог воображения или гомункул, заспиртованный в банке? Эссе

Юго Беллагамба Если отбросить мизогинию...

Микель Иворра Жемчужина Нимрода

Лоран Айе Гостиница «Пергола»

Тьерри ди Ролло Бесконечная перспектива

Эрик Давид Сонье Музыкальная пауза

Жан Мильманн Последний обед

Скотч Арлестон Филе гуся, томлёное в соусе-пюре из свежих понапов (на Лунном вине). Повесть.

Йохан Элио Le Maton des Magiciens

Габриэль Феро Des hommes d'honneur

Л. В. Сервера Мерино Dans l'ombre de l'Aryenorden

Николя Клюзо L'Affaire de l'archiplume dépossédé

Жорж Фово Et Epucaü créa la vie… Faribole en Almery

Перевод В. Спринского

Король отошёл от окна; пурпурная мантия колыхалась вокруг его семифутовой фигуры. Мне было жаль его: как он сможет править чужим народом с чуждой ему психологией теперь, когда Сорн мёртв? Он привык полностью полагаться на этого человека, который переводил одну систему понятий в другую так же легко, как переходят улицу. Несомненно, нашлись бы другие, обладавшие хотя бы половиной способностей Сорна, но кто ещё мог заслужить доверие короля? Из всех людей только Сорн мог быть полномочным представителем короля-захватчика.

— Смит, — сказал он, обращаясь ко мне, — завтра мы передаём двенадцать инструментальных заводов под новый оружейный проект. Я хочу, чтобы вы его курировали.

Я кивнул, гадая, что бы это значило. Никто не мог отрицать, что правление пришельца было мирным и даже привело страну к процветанию; он редко касался военных вопросов, хотя я знал об открытой вражде между ним и королём Бразилии. Я решил, что либо эта вражда вот-вот перейдёт в активную фазу, либо король предвидит гражданское восстание, что само по себе было не таким уж маловероятным.

Траурный поезд под нами замер перед узловой развязкой. Стоя на месте, он подчёркивал своё достоинство громким, непрерывным рёвом локомотивного гудка. Король снова перевёл на него взгляд, и хотя я не мог прочесть выражение его неземного лица, полагаю, он смотрел с сожалением — если пришельцы вообще способны на это чувство. Из числа прочих, присутствующих в комнате, двое других инопланетян, вероятно, тоже смотрели с сожалением, но все остальные были абсолютно равнодушны. Из четырёх человек трое, скорее всего, радовались смерти Сорна, хотя, возможно, и не были в этом до конца уверены.

Оставался я сам. Я понимал происходящее лучше любого из них, но не знал, что именно чувствую. Иногда я был на стороне короля, иногда на противоположной. У меня просто не было чёткой приверженности какой-либо определённой стороне.

Увидев прибытие траурного поезда с континента, где Сорн встретил свою смерть, мы выполнили цель визита в летний дворец. Король в сопровождении свиты из шести персон (двух его соплеменников и четырёх человек, включая меня) отправился в Лондон.

Мы прибыли в Букингемский дворец незадолго до заката. Король безмолвно отпустил нас и, взмахнув мантией, направился в помещение, которое на скорую руку назвали тронным залом. Трон в нём действительно присутствовал, но там же находилось и другое странное оборудование: некие резервуары и аппаратура, использующая механизмы пороговых ассоциаций, как выразились бы психологи. Весь зал служил подспорьем для непостижимого, инсектоидного менталитета короля и, как я подозревал, был спроектирован, чтобы помочь ему в почти невозможной задаче понимания человеческого общества. Пока Сорн находился рядом с ним, поводов для беспокойства почти не было, и несовершенство этого зала не имело значения — король редко им пользовался. Теперь же, думал я, король всея Британии будет проводить большую часть времени, размышляя в одиночестве на этом загадочном троне.

Остаток вечера я был предоставлен самому себе. Но не успел я отойти далеко от дворца, как — чего и следовало ожидать — Хоч преградил мне путь своей массивной тушей.

— Не так быстро, — сказал он, без тени дружелюбия, но и без явной злобы.

Я остановился — а что ещё мне оставалось? — но промолчал.

— Ладно, — сказал Хоч, — давай начистоту. Мне не нужны те, кто пытается усидеть на двух стульях.

— О чём ты? — спросил я, будто и без того не знал.

— Сорн мёртв, так? И ты, скорее всего, заменишь его. Верно?

— Неверно, — устало ответил я. — Сорна никто не заменит. Он был единственным незаменимым человеком.

Хоч раздражённо опустил глаза и ненадолго задумался.

— Может и так, но ты окажешься под самым боком у короля. Это верно?

Я пожал плечами.

— Так и будет, — решил он.

— Ну и на чьей ты стороне, Смит? Если собираешься стать очередным предателем вроде Сорна — скажи сразу. Если нет — будь мужчиной и присоединяйся к нам.

Странно было слышать, как Сорна называют предателем. Технически, полагаю, он им и являлся, но вместе с тем был гением, редчайшим государственным деятелем. И даже сейчас только те полпроцента населения, которых раззадорил суперпатриотизм Хоча, могли считать его кем-то иным. Британия жила в благодатном спокойствии под властью короля. Сам факт того, что ими управлял инопланетный захватчик не вызывал возмущения, даже несмотря на то, что он взошёл на трон силой. Со своими тремя кораблями и двумя тысячами воинов он осуществил почти бескровную оккупацию, победив лишь за счёт обладания превосходящим оружием, даже не прибегая к нему всерьёз. То же самое можно было сказать об одновременном вторжении в Бразилию и Южную Африку: в Бразилию вторглись соплеменники короля, в Южную Африку — представители другого вида. Последующие проблемы в тех регионах оказались более серьёзным, но там не было ни флегматичного британского отношения, ни, что более важно, Холата Холана Сорна.

Я вздохнул.

— Честно говоря, не знаю. Некоторые человеческие правительства были куда хуже.

— Но они были человеческими. И мы многим обязаны Сорну, хотя лично я его ненавидел. А теперь, когда его нет — что дальше? Король всё испортит. Откуда нам знать, что ему вообще не плевать?

— Я думаю, ему не всё равно. Не так, как человеку, но всё же.

— Ха! В любом случае, это наш шанс. Пока он не понимает, что делает. Но что это меняет? Британия тысячу лет не знала других завоевателей.

Я не мог ему ответить. Я сам не знал. В конце концов он в негодовании ушёл прочь.

Тот вечер не принёс мне удовольствия. Я слишком много думал о Сорне, о короле и о словах Хоча. Как я мог быть уверен, что королю есть дело до Англии? Он держался так серьёзно и мягко-величественно, но значило ли это хоть что-то? Его внешность могла быть просто частью инаковости и никак не отражать чувства. На самом деле, если учёные были правы, у него вообще не было чувств. Но какова его цель?

Я остановился у Трафальгарской площади, чтобы посмотреть на Зелёные Фонтаны. Рука захватчика проявлялась в Британии в едва уловимых, тонких вещах, таких как эти фонтаны. Хотя Британия оставалась Британией, со своим характером, король и его люди деликатно наложили на неё свой чужеродный отпечаток: не в законах или радикальных переменах, а в таких мелочах, как декор.

Зелёные Фонтаны были чужеродными, невообразимыми, небританскими. Высокие завесы тонко струящейся жидкости закручивались в фантастические узоры, создавая новые концепции пространства благодаря невероятной изобретательности форм. Тем самым они достигали того, на что столетиями лишь намекали земные художники.

И всё же они были британскими. Если бы англичан подтолкнули к созданию подобных вещей, они бы сделали их именно такими. На них стояло клеймо Британии, несмотря на всю их чуждость.

Когда я размышлял о правлении короля, обнаруживалась та же аномалия. Странная власть, установленная чужаком, но принятая так легко. В этом и заключалась тайна правления короля: то, как он перенял суть Британии, совершенно не понимая этой сути.

Но позвольте уточнить: несмотря на всё это, власть захватчика не действовала гладко. Она давала сбои, колебалась, выходила из фазы и в итоге, без Сорна, закончилась катастрофой. Гармония возникала лишь в том особом смысле, который я описал. Когда король и его люди пытались действовать функционально и добиваться результатов, это было ужасно. Подобное не вписывалось в жизнь. Но когда они просто дополняли Британию собой, замирая, словно мазки краски, возникал тот эффект, о котором я говорю.

Я всегда считал Сорна ответственным за это. Но мог ли он повлиять и на самого короля? Ибо я замечал в короле ту же английскую пассивность и покорность судьбе; не просто его собственную загадочную отстранённость, а нечто иное, приобретённое. Но как он мог быть тем, чего не понимал?

Сорн мёртв, думал я, Сорн мёртв. На одной стороне площади уже возвели огромные, чёткие каменные символы: ХОЛАТ ХОЛАН СОРН. УМЕР 5. 8. 2034. Они походили на математическую формулу. Речь короля, если вдуматься, обладала тем же качеством.

Сорн был мёртв, и вес его власти, удерживавший нацию в равновесии, внезапно оказался утрачен. Он был оператором, перекидывавшим мост между чуждыми разумами. Без него король был некомпетентен.

Ослепительный сине-золотой грузовой корабль появился над площадью и начал снижаться по направлению к дворцу. Все остановились, чтобы посмотреть на него, ведь это была одна из внеземных машин, которые редко видели со времён вторжения. Несомненно, он вёз подкрепление для дворцовой охраны.

На следующее утро я поехал в Суррей, чтобы посетить первый из десяти заводов, о которых упоминал король. Управляющие ждали меня. В их сопровождении я прошёл в подготовленный офисный блок, где сонно выслушал лекцию об устройстве и масштабах завода. Мне это было малоинтересно; вскоре должен был прибыть один из сородичей короля (их называли «королевской ратью») с полными сведениями плана конверсии, и управляющим пришлось бы повторять всё заново. Я был здесь, так сказать, лишь в качестве представителя. Настоящую работу предстояло выполнять пришельцу.

Мы несколько часов бродили по цехам, пока мне это окончательно не наскучило, и я вернулся в кабинет. Там меня ждал посетитель.

Хоч.

— Что тебе опять нужно? — спросил я. — Мне казалось, что мы распрощались.

Он ухмыльнулся.

— Я выяснил, что происходит. — Он обвёл руками помещение, указывая на завод.

— И что с того?

— Ну, разве ты не сказал бы, что политика короля... опрометчива?

— Ты не хуже меня знаешь, что политика короля неизбежно окажется смехотворно неуклюжей. — Я жестом пригласил его сесть. — Что именно ты имеешь в виду? Боюсь, я и сам не знаю цели всего этого.

Я произнёс последнюю фразу с оттенком извинения, и Хоч рассмеялся.

— Догадаться несложно. Разве ты не знаешь, что строят в Глазго? Корабли — военные корабли по личному проекту короля.

— Бразилия, — пробормотал я.

— Точно. Король выбирает этот деликатный момент, чтобы развязать трансатлантическую войну. Его величество такой тугодум, что сам, похоже, лишает себя власти.

— Каким образом?

— Да ведь он даёт нам в руки оружие, которым мы можем сражаться с ним. Он организует вооружённые силы из местных, которые я направлю против него.

— Ты забегаешь вперёд. Судя по планам, которые у меня есть, инопланетное оружие использоваться не будет.

Хоч стал серьёзнее.

— Вот тут-то ты и вступаешь в игру. Мы не можем рисковать и вступать в новое столкновение с королевской ратью, используя обычное оружие. Это убьёт миллионы и опустошит страну. Потому что теперь будет не стычка и капитуляция, как в прошлый раз. На этот раз мы будем сражаться всерьёз. Поэтому я хочу, чтобы ты подготовил почву для нас. Убеди короля отдать больше, чем он намерен: помоги нам вышвырнуть его по-тихому. Дай нам новое оружие, и ты спасёшь страну от большой резни.

Я мгновенно раскусил его манёвр.

— Прекрати! Не пытайся переложить ответственность за кровь на мои плечи. Это грязный трюк.

— Вполне подходящий для грязного типа — а ты именно таковым и окажешься, Смит, если продолжишь стоять в стороне, слишком апатичный, чтобы даже подумать об этом. Как бы то ни было, ты уже несёшь ответственность, что бы там ни говорил. Всё зависит от тебя.

— Нет.

— Ты не поможешь?

— Именно так.

Хоч вздохнул и несколько секунд сверлил взглядом ковёр. Затем посмотрел сквозь стеклянные панели вниз, на цеха.

— Тогда что ты сделаешь? Предашь меня?

— Нет.

Снова вздохнув, он сказал:

— Однажды, Смит, ты просто растворишься в воздухе из-за полного отсутствия интереса к жизни.

— Мне интересно, — возразил я. — Просто у меня, похоже, такой склад ума, что я не могу принять решение. Я не нахожу виноватых и не вижу того, на кого стоит ополчиться.

— Даже ради Британии, — печально заметил он.

— Твоей Британии — так же, как и моей. Это всё, ради чего я работаю, Смит — ради нашей страны.

Его дерзость на время утихла, и он погрузился в мрачные раздумья.

— Смит, признаю, я не понимаю, в чём тут смысл. Чего хочет король? Какую выгоду он получил, прибыв сюда?

— Никакой. Он свалился на нас и взвалил на себя ворох проблем без всякой выгоды. Это загадка. Отсюда и моя неуверенность. — Я отвёл взгляд. — За то время, что я контактировал с королём, он произвёл на меня впечатление почти запредельно бескорыстного существа. Настолько бескорыстного и отрешённого, что он похож... просто на пустое место!

— Это только твой взгляд. Может, ты сам домысливаешь в нём это. Психологи говорят, что у него нет эмоций, а корысть — это разновидность эмоции.

— Разве? Ну что ж, я именно об этом. Но при всём при том он кажется... гуманным. Внимательным к другим, хоть подобное и даётся ему с немалым трудом.

На Хоча это не произвело впечатления.

— Ага. Помни, что всё, заменяющее ему эмоции, может иметь похожие внешние проявления. И не забывай: он не единственный пришелец на этой планете. Он не кажется таким уж внимательным к Бразилии.

Хоч встал, собираясь уходить.

— Если переживёшь восстание, я тебя вздёрну как предателя.

— Валяй! — ответил я, внезапно разозлившись. — Мне это известно.

Но когда Хоч начал действовать, я поразился тому, какую власть он успел приобрести в обществе. Он точно знал, как подчеркнуть раздражающие качества захватчика, и делал это беспощадно.

Некоторые инциденты казались нелепыми. Например, когда инопланетные чиновники начали организовывать подготовку к войне, полностью игнорируя вещи, которые нация считала жизненно необходимыми: развлечения, досуг и так далее. Содержимое художественных галерей и музеев сжигали, чтобы освободить место для оружейных мастерских. Кинотеатры переоборудовали в автоматизированные заводы, а всё телевещание прекратилось. Не подумайте, что король и его люди — просто тиранические автоматы. Они просто не видели причин, согласно которым нельзя выбрасывать бесценные картины, и им даже не приходило в голову поискать такие причины.

Дела могли бы идти успешнее, будь система менее демократичной. Сознавая своё слабое понимание ситуации, король назначил своего рода двойное правительство. Первое, откуда исходили основные директивы, состояло из его собственных соратников на ключевых постах по всей стране, хотя на деле их власть имела своеобразные ограничения. Второе правительство представляло интересы коренного населения; в крупных вопросах оно по-прежнему обязано было получать устное разрешение короля.

Король обычно очень внимательно выслушивал петиции и псевдоэмоциональные выпады, которыми осыпал его этот абсурдный орган — поскольку его члены никоим образом не были настроены на сотрудничество, — и встречи почти всегда заканчивались недоумением. Во времена Сорна всё было иначе: он бы выставил их за дверь через пять минут.

Эти люди сеяли хаос и стоили стране многих жизней в ходе последовавшей вскоре войны с Бразилией. После того как Хоч взял их под свой контроль, они стали открытыми врагами короля. Тот, конечно, этого не знал, и теперь, когда всё закончилось, я часто жалею, что не предупредил его.

Помню случай, когда они пришли к нему и потребовали введения по всей стране двадцатипятичасовой рабочей недели. Это случилось сразу после того, как королевская рать по простоте душевной попыталась ввести шестидесятичасовую неделю, и их пришлось сдерживать. Авторы петиции знали, насколько это невыполнимо; они просто напрашивались на неприятности.

Король принял их в скудном убранстве своего двора. Рядом были несколько его помощников и советников-людей. И я, разумеется, тоже был поблизости. Он выслушал петицию в тишине; его глаза, подобные драгоценным камням, мягко мерцали в приглушённом свете. Когда всё закончилось, он выдержал паузу. Затем поднял голову и попросил о помощи.

— Дайте мне совет, — обратился он ко всем присутствующим.

Но атмосфера враждебности в зале была настолько сильной, что все, кто мог бы ему помочь, лишь пожимали плечами. Таков был порядок вещей. Я промолчал.

— Если это предложение примут, — сказал король министрам, — текущие программы не будут выполнены.

Он попытался отклонить данную идею, но они, к всеобщему изумлению, проявили поразительное упрямство и не дали ему этого сделать. Они угрожали и запугивали, а один джентльмен начал лицемерно рассуждать о воле и благе народа. Естественно, никакой реакции не последовало: король не был к этому готов. Он снова обвёл зал взглядом.

— Пусть выйдет вперёд тот, кто может решить эту проблему.

Воцарилось вялое, апатичное затишье. Пришельцы были неподвижны, словно жёсткие блестящие статуи, наблюдая за этими опасными событиями с каменным аскетизмом. Затем последовало новое пожимание плечами. О снисходительности инопланетян говорит уже то, что подобное вообще могло произойти. В человеческой монархии такая дерзость вызвала бы немедленные последствия. Но настроение было заразительным: я тоже не вызвался. Махинации Хоча несли в себе потенциальный негласный элемент терроризма.

Понял ли король, что ему намеренно не хотят давать советов — не знаю. Он окликнул меня по имени и зашагал в дальний конец зала. Я неохотно последовал за его властно колышущейся мантией, словно провинившийся школьник. Когда я подошёл к нему, он сказал:

— Смит, нам обоим известно, что моё мышление и мышление человека — это разные процессы. Даже Сорн не мог владеть обоими сразу, но он умел переводить.

Он замолчал на мгновение, а затем произнёс несколько фраз на той путаной смеси слов, которую использовал в общении с Сорном, сопровождая их странными гудками и шумами. Я ничего не понял. Он, похоже, осознал свою ошибку, потому что вскоре снова перешёл на более-менее внятную речь, примерно такую:

— [Гудок]. Окружать матрица словесно. Инт апара; пытаться как светом; апара видеть слепо, всё снаружи даже потенциально не может… Если бы вы были королём, Смит, что бы вы сделали?

— Ну, — сказал я, — люди разгневаны ограничениями, которые на них наложили в последнее время, и теперь они пытаются качнуть маятник в другую сторону. Возможно, я бы пошёл на компромисс и сократил неделю часов на десять.

Король вытащил пачку документов из объёмистого кармана на поясе и разложил их. На одном была диаграмма и списки цифр. Достав небольшой прибор со сложными поверхностями, он произвёл нечто вроде вычисления. Я тщетно пытался найти хоть какой-то смысл в этих холодных глазах-кристаллах.

— Это помешает моей программе вооружения, — сказал он. — Мы должны стать сильными, иначе король Бразилии опустошит Британию.

— Но разве не важно, чтобы народ не роптал?

— Важно! Я так часто слышу это слово и не могу его понять. Иногда мне кажется, Смит, что человеческая психология — это холмистая местность, тогда как моя представляет собой равнину. Мой тронный зал содержит намёки на то, что одни вещи вы видите высокими, а другие низкими и плоскими; и то, что возвышено, является более могущественным. Но для меня путешествие по этой местности невозможно.

Ловко сказано. И это имело смысл даже для меня, потому что характер короля часто казался состоящим из пустот. Например, у него не было чувства кризиса. Я понял, каких огромных трудов ему стоило это сформулировать.

— И «важность», — продолжил он. — Это какая-то вершина горы?

Он был почти у цели.

— Большой горы, — подтвердил я.

На несколько секунд я даже воодушевился, решив, что он на пороге семантического прорыва. Но потом понял, в чём ошибался. Интеллектуальное знание того, что ситуация сложна, и почему она сложна, мало помогает, когда в ней нужно действовать. Даже если бы перед королём лежали схемы пятидесяти миллионов умов со всеми их связями (а это вполне возможно), он всё равно не смог бы лучше управлять ими. Это слишком сложно для охвата одним лишь интеллектом; чтобы быть компетентным в окружающей среде, нужно в ней жить, быть с ней однородным. Король в прямом смысле не делал первого и не являлся вторым.

Он провёл некоторое время в тронном зале — вероятно, всматривался в пороги восприятия, разглядывал резервуары и размышлял о горах. Затем он вернулся и предложил просителям уступку: сокращение рабочей недели на десять минут. Это был предел того, что он считал возможным допустить, не ставя под удар намеченный им промышленный рывок. Они яростно спорили, пока ситуация не вышла из-под контроля, и король приказал мне выставить их. Я должен был сделать это с применением силы. Любой из инопланетных придворных мог бы справиться с такой ситуацией в одиночку, просто продемонстрировав оружие, которое было при нём, но вместо этого я вызвал человеческую стражу из двадцати человек, полагая, что если просителей выдворят соотечественники, это поумерит их чувство солидарности.

Все придворные источали беспокойство. Но им не стоило волноваться. Судя по королю и его свите, ничего особенного не произошло. Они сохраняли свои позиции с тем же кристальным спокойствием, которое пронесли через десять лет оккупации. Я начал понимать, что эта статичность не была лишь следствием их недопонимания среды, в которой им довелось существовать здесь — они на самом деле поддерживали неизменное внутреннее состояние вне зависимости от внешних условий. Из-за этого они не осознавали, что разыгранная сейчас сцена была своего рода малым кризисом. Придерживаясь плоскостного менталитета, они просто не воспринимали саму идею кризиса.

После ухода просителей король отвёл меня в свои личные покои за залом суда.

— Настало время консолидации, — сказал он. — Без Сорна правящие фракции разделятся, и страна распадётся. Мне нужно найти контакт с коренными британцами. Поэтому я установлю более тесную связь с вами, Смит, мой слуга. Вы будете следовать за мной повсюду.

Он имел в виду, что я должен заменить Сорна настолько, насколько смогу. Придание этому назначению статус официального, по всей вероятности, было его способом воззвать о помощи.

Вряд ли у него получилось выбрать подходящего человека для данной работы, но в этом была вся суть его небрежного стиля управления. Конечно, моё личное положение сильно осложнилось, так как мне стало совестно подводить его. Я оказался в узле двух противоборствующих сил: даже моё бездействие означало, что кто-то получит выгоду. В общем, не самое удобное место для нейтрального пассажира.

Так или иначе, но раз уж ситуация сложилась, я решил набраться наглости и задать прямые вопросы.

— Хорошо, — сказал я, — но ради чего ведётся эта война — ради Британии или ради вас?

Как только слова слетели с губ, мне стало немного страшно. В призрачных отношениях между людьми и пришельцами подобные приземлённые разбирательства были неуместны. Но король принял это обращение.

— Я британец, — ответил он, — и Британия принадлежит мне. С тех пор как я пришёл сюда, наши действия неразделимы.

Некоторые круги британской общественности с этим бы поспорили, но я предположил, что он имеет в виду нечто иное. Возможно, что-то связанное с теми загадочными, притягательными образами и афоризмами, которые наводнили страну — своего рода математика, выраженная словами вместо чисел. Я часто подозревал, что король пытался обрести власть с помощью одной лишь семантики.

Поскольку я потерял всякие эмоциональные ориентиры, у меня хватило безрассудства продолжить спор.

— Послушайте, — сказал я, — без вас не было бы никакой войны. Бразильцы тоже никогда не стали бы воевать без принуждения со стороны своего короля. Я не пытаюсь оспорить вашу власть, но хочу утвердиться в своём мнении, что вы и король Бразилии используете человеческие нации как инструменты... в вашей частной ссоре.

Некоторое время он размышлял об этом, сложив руки вместе. Затем ответил:

— Когда события, частью которых являемся мы с королём Бразилии, переместились в этот регион, я спустился в Британию, а он — в Бразилию. В силу фундаментального закона всего сущего я принял природу Британии, а Британия в ответ стала неотъемлемой частью механизма данных событий. То же самое произошло с королём Бразилии и самой Бразилией. Эти сущности и события в настоящее время неразделимы, они включены друг в друга. Поэтому я борюсь за защиту Британии, ибо Британия неразрывно связана с моей ролью в этих внешних событиях, и потому что я — британец.

Когда я наконец разобрался в этом куске схоластики, его претензии на национальную принадлежность показались мне полной чепухой. Затем я принял во внимание едва уловимые свидетельства его британского характера. Немного поразмыслив, я понял, что он чуть ли не наполовину приблизил меня к объяснению происходящего.

— Что же это за события? — спросил я.

Король не умеет улыбаться, в его голосе не услышишь печали, ему вообще трудно передать что-либо, кроме чистой информации. Но то, что он сказал дальше, прозвучало как некое подобие грусти — насколько он вообще был способен её проявить.

— Они очень далеки от вашего понимания, — сказал он, — и от вашего образа жизни. Они связаны со столкновением галактик в созвездии Лебедя. Сообщить вам что-то больше этого было бы очень трудно...

Наступила пауза. Я начал понимать, что король занят чем-то поистине грандиозным и странным. Англия была лишь деталью.

— А те чужаки, что захватили Южную Африку? Какова их роль?

— Прямой связи нет. События просто случайно повернулись таким образом.

Странно, но то, как он это сказал, заставило меня подумать о том, насколько аккуратным было это тройное вторжение. Ни в одном случае границы соседних государств не были нарушены, а незатронутые им народы, в свою очередь, расценивали эти завоевания как внутренние дела захваченных стран. События происходили отдельными эпизодами, а не вперемешку, как это обычно бывает. Реакции всей земной цивилизации приобрели какой-то неземной оттенок. Возможно, несовместимость с психологией пришельцев была не только ментальной. Возможно, в родном мире короля не только мысли, но и события имели иную форму, чем на Земле. В конце концов, что такое ментальность, как не сложное явление? Я мог себе представить себе некую трансплантацию законов природы: эти три короля вместе со всей своей мощью принесли с собой остаточное влияние тех механизмов и принципов, которые управляли их собственными мирами...

Это напоминало некие астрологические идеи, о которых мне когда-то довелось слышать: о том, что в каждом мире всё устроено иначе, каждый имеет свою базовую суть, и всё в этом мире несёт на себе её отпечаток. Но это всего лишь астрология.

По мере приближения войны Хоч становился всё смелее. Он уже провозгласил себя лидером профсоюзов и подогревал всеобщее недовольство, а также организовал подполье, которое в определённом смысле контролировало Британию больше, чем сам король. Но у него были особые амбиции, и ради них он однажды явился в Букингемский дворец. Проще говоря, он намеревался сделать то, что я отказался сделать для него. Хоч низко поклонился королю, игнорируя меня, и начал излагать свою петицию.

— У народа Британии давние традиции стойкости и доблести в ведении войны, — провозгласил он. — С нашими людьми нельзя обращаться как с детьми. Если им не предоставят боевые средства, равные тем, что есть у пришельцев — а я не думаю, что ваши собственные войска будут плохо вооружены, — их моральный дух упадёт, и они будут разбиты. Вы станете психологическим убийцей Британии.

Закончив, он бросил на меня вызывающий взгляд, выпятил бочкообразную грудь и замер в ожидании ответа. У него были все основания бояться. Одно моё слово — и ему конец. Я восхищался его дерзостью. Я также был поражён тем, в какой вызывающей форме он высказал просьбу, и не знал, что предпринять.

Я опустился на ступени трона и погрузился в раздумья. Если я промолчу, проявляя верность своей стране, то приведу к падению короля. Если же заговорю из верности королю, то погублю Хоча. И, честно говоря, я не мог найти в себе никакой преданности вообще. Я был в полной прострации, словно меня вообще не существовало на поверхности этой планеты. Я был подобен стрелке компаса, которая не реагирует на магнитное поле.

«Психологический убийца Британии», — повторил я про себя. Меня озадачил эмоциональный подтекст этой фразы. Как человек мог вызвать эмоции у короля? Но, конечно, это была вовсе не эмоция. По мнению короля, уничтожения Британии следовало избегать, и именно на этом играл Хоч.

Вынырнув из своих тягучих мыслей, я увидел, что Хоч уходит. Король не дал ответа. Он подозвал меня, сказав несколько слов, но я отвечал уклончиво. Затем я ждал за дверями тронного зала, пока он находился там в течение целого часа.

Очевидно, он доверял Хочу. Когда король вышел, он созвал совет в полном составе из восьми пришельцев, четырёх людей и меня, и издал директивы по изменению хода войны. Я говорю «войны», а не «подготовки к войне», ибо к тому времени планы были уже достаточно проработаны, чтобы очертания конфликта оказались зафиксированы на бумаге. То, как пришельцы вели войну, мало походило на сражения — скорее это было похоже на инженерную работу или бизнес-проект. Всё решалось заранее; конечный результат казался чем-то второстепенным и формальным.

Итак, несколько заводов были переоборудованы для производства нового оружия, военная иерархия перестроена, чтобы дать людям больше полномочий, а центр главного сражения сместился на пятьсот миль к западу. Кроме того, прогнозируемая продолжительность войны сократилась на шесть месяцев.

Хоч победил. Вся промышленность Британии великолепно функционировала в течение трёх месяцев. Люди работали на Хоча так, как никогда не работали даже на Сорна.

Я чувствовал усталость. Любой ребёнок раскусил бы уловку Хоча, но король попался. Что вообще творилось в его голове? Что направляло его? Неужели его действительно хоть что-то волновало?

Я гадал, что бы об этом подумал Сорн. Но ведь я никогда не знал, что творилось в голове самого Сорна.

Флот собрался в Плимуте и взял курс на запад, в солнечную, неспокойную Атлантику. Корабли инопланетной конструкции, которые люди называли «лебедями», были распределены по нескольким дивизионам. Они высоко возвышались над водой на трёхногих опорах и легко покачивались на волнах.

Воздушные бои были запрещены договором, но во флоте был один летательный аппарат — чудесная сине-золотая невоенная машина, на борту которой находился король, несколько его личных слуг и я. Мы парили в нескольких сотнях футов над бледно-зелёными надводными кораблями, подстраиваясь под их скорость. Скорость была невысокой. Я гадал, почему мы не включили в свой флот те стальные левиафаны человеческого производства — быстроходные линкоры и эсминцы, которые могли бы пересечь океан за несколько дней, тогда как наше путешествие должно было занять почти месяц. Правда, изящная стая красиво смотрелась в солнечном свете, но вряд ли причина была в этом. А может, это была лишь одна из её граней.

Бразильцы были более традиционны в своей эстетике ведения боя. Они медленно вышли из Мексиканского залива, чтобы встретить нас в точке, которая, как ни парадоксально, была предопределена заранее без всякого сговора. Нас встретили массивные серые военные корабли, утыканные орудиями. В их судостроении не было заметно каких-то особых новшеств, хотя я видел один длинный корвет, полностью поднятый над водой на множестве подводных крыльев.

Сражение началось в непринуждённой, сдержанной манере, когда противоборствующие стороны оказались примерно в двух милях друг от друга. В течение нескольких часов никакого особого энтузиазма не наблюдалось. Наши корабли — от совсем крошечных до изящно-чудовищных — грациозно лавировали среди вражеского флота, извергая вспышки яркого света. Наше более совершенное оружие почти не использовалось — вероятно, потому, что оно дало бы нам несправедливое преимущество над бразильцами, которым не довелось, подобно нам, вкусить плодов интриг Хоча.

Внутри меня росла глухая тошнота. Вся королевская рать собрались здесь, в Атлантике; наступил идеальный момент для восстания.

Но это случилось не сразу. Хоч был достаточно проницателен, чтобы понять, что даже избавившись от короля, ему, вероятно, всё равно придётся сражаться с Бразилией, и он хотел проверить силу своего грядущего врага.

Вялая активность на поверхности океана продолжалась, в то время как единственное воздушное судно парило в небе. Король наблюдал за происходящим иногда с балкона, иногда с помощью огромного нагромождения экранов внутри, которые показывали невозможный монтаж сцены с бесчисленных ракурсов, большинство из которых, насколько я мог видеть, не имели никакой тактической пользы. Некоторые показывали вид с уровня моря, некоторые — лишь изображения такелажа, а один передатчик даже находился в нескольких футах под водой.

Я следовал за королём по пятам, помня его предупреждение о разорении, которое последует за поражением Британии.

— Но что случится, если мы победим? — спросил я его.

— Не беспокойтесь, — ответил он. — Текущие события происходят в настоящем времени и завершатся с прекращением войны.

— Но ведь что-то должно произойти потом.

— То, что последует за этим, будет событиями совершенно иного рода.

Чудовищный, колышущийся узор из обломков корпусов и орудийных вспышек загадочно складывался в хаосе экранов и снова распадался. Король повернулся, чтобы выйти наружу. Когда он вернулся, узор начал складываться заново, с изменениями. Я продолжил:

— Если вы так считаете, то почему говорите о благе Британии?

Он сосредоточенно смотрел на экраны, всё так же не выходя из своего обычного состояния в ситуации, которая для нормального человека была бы критической.

— Вся Британия принадлежит мне, — сказал он после своей обычной паузы. — Поэтому я принимаю меры для её защиты. Полагаю, это понятно нам обоим. — Он повернул голову ко мне. — Почему вы спрашиваете в таком ключе, Смит? Эти вопросы — не путь к знанию.

Получив такой выговор — если можно сказать, что существо с характером, похожим на атональную музыку, способно делать выговоры, — я тоже вышел наружу и посмотрел вниз. Перемешанные ряды флотов внезапно показались мне воплощением мужского и женского начал. Наши собственные, более изящно очерченные корабли двигались легко, в то время как тяжеловесные, мощные бразильцы были демонстративно агрессивны и даже обладали длинными башенными орудиями, словно это были символы их мужественности. Какая-то медлительная часть моего разума отметила, что женское начало якобы является покорным и всеприемлющим, чего явно нельзя было сказать о нашем флоте, но я отбросил эту мысль.

Спустя два часа исход всё ещё казался мне неопределённым. Но Хоч решил, что увидел достаточно. Он начал действовать. Судно, которое до сих пор держалось на окраине сражения и почти не принимало в нём участия, внезапно раскрыло палубы и подняло ряд ракетных направляющих. Три минуты спустя ракеты исчезли в небе, и я догадался, какие боеголовки они несли.

Всё сошлось идеально: для Хоча это было естественное решение. За такой короткий срок он не смог бы разработать трансатлантические ракеты, и, возможно, никогда больше не оказался бы так близко к городам Бразилии. Я прямо видел, как он просчитывает всё это в уме.

Любые воздушные силы были вне закона, и бразильцы пришли в неистовство. Они пустили в ход свои пушки с такой яростью, какой я надеюсь больше никогда не увидеть. Я был поражён тем, какую разрушительную инерцию могут приобрести несколько тысяч тонн быстро движущейся стали. Наши ребята поначалу защищались беспорядочно, потому что были заняты резнёй королевской рати.

Благодаря новому оружию с большей её частью было покончено за каких-то двадцать минут. Я зашёл внутрь, потому что теперь оружие нацелили и на наше судно, и энергия атак приближались к пределу его защитных возможностей. Сотни ракурсов на обзорных экранах превратили сцену битвы в неразбериху, слишком быструю для моих глаз. Король спросил моего совета.

Моё первейшее предложение уже приводилось в исполнение. Медленно, из-за того что на защитные экраны уходила почти вся энергия, мы поднимались в стратосферу. Остальное, что мне нужно было сообщить, заняло больше времени и далось труднее, но я рассказал всё.

Король никак не прокомментировал мою исповедь, продолжая изучать море. Я отступил на задний план, чувствуя себя не в своей тарелке. Теперь, когда план боя был сорван, прежняя конфигурация видеопанелей утратила всякий смысл. Были настроены вспомогательные экраны, чтобы показать сражение в более простой форме. К тому времени, когда мы замерли в верхних слоях атмосферы, Хоч сплотил свой флот и удерживал позиции во внезапно завязавшемся ожесточённом бою.

Король приказал нацелить другие передатчики видеосигналов на Бразилию. Он всё ещё не смотрел на меня. Недолго пронаблюдав за развитием событий, он решил по своей привычке удалиться для раздумий в одиночестве. Не знаю, было ли то небрежностью или простым результатом незнания, но он без колебаний открыл дверь и шагнул на внешний балкон. К счастью, дверь открывалась и закрывалась мгновенно, как затвор; системы регенерации сработали очень быстро, и плотность воздуха оставалась критически низкой меньше секунды. И всё же это было крайне неприятно. Придя в себя после этого опыта, я увидел короля, задумчиво стоящего снаружи, в полувакууме верхних слоёв атмосферы. Я выругался от удивления: снаружи царило пекло, и даже тот солнечный свет, что пробивался сквозь защитные фильтры окон, был для меня невыносим.

Когда он вернулся, то был достаточно внимателен, чтобы воспользоваться другим выходом.

К этому времени на экранах мониторов обнаружились эскадрильи бомбардировщиков, поднявшихся для возмездия из разрушенных городов Бразилии. Этикет старой войны оказался отброшен, и не было сомнений, что они тоже несут ядерное оружие, незаконно применённое Хочем.

— Когда эти бомбардировщики достигнут цели через несколько часов, большая часть боевой мощи Британии всё ещё будет находиться в Западной Атлантике, в месяце пути от неё, — заметил король. — Возможно, острова следует предупредить, чтобы они подготовили ту оборону, которая у них есть. — Его глаза-самоцветы поднялись на меня. — Что скажете, Смит?

— Конечно, их нужно предупредить! — быстро ответил я. — Воздушная оборона ещё существует — Хоч поддерживал сохранение старых навыков. Но он мог не ожидать столь быстрого возмездия, а ранний перехват необходим.

— Понимаю. Этот человек, Хоч, кажется умелым организатором, Смит, и он понадобится в Лондоне. — Король с интересом наблюдал за напором и свирепостью действий на море. — Который из них его корабль?

Я указал на большого «лебедя», где, как я полагал, находился Хоч. Слишком внезапно, чтобы наше появление можно было предугадать, мы рухнули с небес. Слуги короля провели молниеносный рейд, в результате которого Хоч попал в плен при тридцатипроцентных потерях с нашей стороны.

Мы отсутствовали в стратосфере две минуты и сорок пять секунд.

Сам Хоч не был впечатлён. Он обвинил меня в том, что я выбрал неудачный момент.

— Возможно, ты прав, — сказал я и рассказал ему всё как есть.

Если он и удивился, то не подал виду. Приподнял брови, и только. Какой бы серьёзной ни была ситуация, Хоч не позволял себе показывать свою озабоченность.

— Отныне это война коренных народов, — провозгласил он. — В обоих флотах не осталось ни одного пришельца.

— Ты хочешь сказать, что бразильцы тоже восстали?

— Хотелось бы! Зелёные боссы просто смылись и предоставили их самим себе.

Король предложил высадить Хоча в Букингемском дворце, средоточии всего государственного аппарата. Хоч встретил это предложение с презрением.

— Всё это мне ни к чему, — сказал он. — Высадите меня в моём штабе в Бэлхэме*. Это единственный шанс поднять в воздух наши истребители.

* Район в юго-западной части Лондона.

Так мы и сделали. Пилоты уже перевели судно в режим бесшумного скольжения в стратосфере, и через час мы пошли на снижение и пролетели оставшиеся пятьсот миль до Англии. В Лондоне всё было спокойно, когда мы зависли над ним за три часа до налёта. Только лихорадочная энергия Хоча выдавала ту напряжённость, которая вскоре должна была воцариться здесь.

Но что случилось на Земле после этого, я не знаю. Мы ушли в космос, так что у меня остался к этому лишь праздный интерес.

Дело вот в чём: король показал мне космос.

Увидеть его невооружённым глазом было уже вполне достаточно, но на королевских экранах с их множественными и нулевыми ракурсами это по-настоящему врезается в сознание. И в тебя намертво вбивается единственная истина: ничто не имеет значения. Ничто не достаточно велико, чтобы иметь значение. Всё так просто.

Сколь бы великим ни было что-то, оно просто недостаточно велико. Ибо когда видишь масштаб целостности... Теперь я начинаю понимать, почему король, который видел это всегда, таков, какой он есть.

И ничто не важно. Вселенная просто разделена на слои, в которых одни явления обладают большей мощью, чем другие. Сила — вот единственное, что придает им значимость в наших глазах; они мощнее, но и только. И самое могущественное не более значимо, чем самое ничтожное.

Вы можете спросить, почему тогда король возится с такими тривиальными делами, как Британия. Это просто.

В молодости у меня было высокое самомнение. Я верил, что представляю собой большую ценность, хотя бы для самого себя. И однажды я начал задаваться вопросом, что могло бы потребоваться, чтобы я принёс себя в жертву; пожертвую ли я собой ради менее разумной, менее стоящей жизни, чем моя собственная. Но теперь я вижу эту жертву такой, какая она есть: всего лишь обмен одной ничтожности на другую. Простейшая сделка. И вот король, чья власть простиралась на дюжину галактик, проиграл войну, лишился армии и рискует самой жизнью ради какой-то Британии. Это слишком ничтожная цена, чтобы хоть как-то задумываться над ней. Он сделал всё что мог: как он мог поступить иначе?

Подобно королю, я быстро становлюсь неспособным к суждениям. Но пока эта способность не исчезла совсем, скажу тебе вот что, Хоч: это был подлый трюк, который ты сыграл с королём. Низкий, грязный трюк по отношению к хорошему человеку.

Первая публикация New Worlds SF, March 1965

Перевод В. Спринского, Е. Мироновой

Со временем человечество забыло свою необъятную историю, но была одна повесть, которую не читал даже самый старательный исследователь. Это последнее повествование континента Гиперборея, скованного великим ледником — поразительный финал истории обречённого на гибель Гьорг-Ала. Лишь мне, чей земной путь неразрывно связан с постижением тайн Гипербореи, дано выйти за пределы грёз и стать единственным свидетелем истины, изложив её здесь.

Род Гофорамов, богатый познаниями и талантами, на протяжении долгого времени распространял редчайшие знания в городах Гипербореи. Утраченные предания человечества, открытые их великими предками, внесли огромный вклад в разгадку таинственного происхождения жизни. В конце концов гиперборейцы, вернув утраченную память, довели до совершенства свой интеллект, создав высокоразвитую цивилизацию. Континент, где некогда мохнатые пралюди размахивали деревянными дубинами, а уродливые вурмисы кишели на равнинах, быстро превратился в прекрасное царство с устремлёнными ввысь многочисленными шпилями городов и храмов. Могущественные цари людей, обитавшие в величественных мраморных чертогах, мудро правили страной, отправляли правосудие и вели военные дела, сохраняя мир и согласие среди растущего народа Гипербореи.

Но пока царство наслаждалось апогеем своего процветания, угроза стихийных бедствий — изначальных врагов земной жизни — неустанно терзала гиперборейский континент. Из морозного Поляриона на север страны начал медленно сползать великий ледник, и мест, пригодных для жизни людей, становилось всё меньше. Как и предсказывала Белая Сивилла, эти льды поглотили континент, укрыв его холодным саваном, принеся гибель Гиперборее. В незапамятные времена чародей Фарнагос погиб в результате катаклизма, а Комморьом был погублен злом, пришедшим извне, но ничто не могло сравниться с приходом гигантского ледника, поглощающего города, горные цепи, озёра, равнины и плато.

Как один из участников этих трагических событий, историк Гофорам присоединился к народу, спасавшемуся от наступающих льдов. В ту эпоху полуостров Му-Тулан, где жили его предки, был полностью покрыт ледником, Эйглофианские горы превратились в исполинские айсберги, а центральные джунгли стали ледяным лабиринтом. Величественные строения столичного Узульдарома, достигшего вершин цивилизации, его святые реликвии и искусные изваяния были безжалостно раздавлены льдами, навеки сгинув для археологов. Могучая цитадель мраморной столицы легко пала под натиском великого ледника, завершив свой век и не исполнив долга по защите добродетельных граждан. Дворцовая знать и жрецы первыми бежали из города, и лишь стоны и плач покинутых жителей, исполненные мучительной боли, разносились над гибнущей столицей. Перед горожанами стоял выбор: последовать за бежавшим двором или встретить конец вместе с родиной. Однако даже если бы они сумели уйти на оставшийся восточный континент, Гиперборее всё равно оставалось существовать менее века, как предсказывали в прошлом выдающиеся геологи и астрологи Узульдарома. Смерть стала единственным уделом народа Гипербореи. Лишь немногим счастливцам, коим улыбнулась удача покинуть гибнущий край на последних кораблях, удалось найти прибежище в землях Атлантиды и Лемурии

Даже посреди творящегося хаоса и неистовства Гофорам не терял из виду цель своих предков. Для великих прародителей, рождённых в первую эпоху Гипербореи, описание исторических событий на протяжении многих поколений было единственным делом жизни. Род Гофорамов, знатоков доисторических мифов и легенд, ещё в глубокой древности оставил записи об одном поселении. Это было свидетельство о затерянном городе Гипербореи, начертанное магом, столь же древним, как и записанные им предания.

Истинной целью всей жизни Гофорама стало нахождение этого таинственного поселения, дабы провести в нём свои последние дни. Отыскание сего города было вековой мечтой его рода; для самого же историка этот поиск оказался исключительно важной задачей, превосходящей обычные рамки его профессиональной деятельности. Гофорам, возможно, последний из оставшихся исследователей, испробовал все мыслимые средства, но в итоге потерпел неудачу. К тому времени, как он появился на свет, число магов, обладавших древними знаниями, сократилось настолько, что их можно было счесть по пальцам, и многие мудрецы погрузились в безумные эксперименты, пытаясь спастись от ужаса неминуемой гибели. Последний историк обыскал всю уцелевшую часть континента, не затронутую наступающими льдами, но город-мечта, ставший его последним упованием, так и не был найден. Постепенно на страницах унаследованного от предков величественного фолианта исторической летописи, облачённого в переплёт из толстой кожи, стали появляться лишь хроники трагических событий, постигших Гиперборею, а древние города и предания были преданы забвению. Сделанные в нём записи, представляли собой лишь скорбный перечень городов и поселений, неуклонно поглощаемых великим ледником. Эти города когда-то утопали в небывалой роскоши, а люди селений собирали обильные урожаи. Говорят, что однажды кто-то высказал предположение, что в грядущие времена сии хроники могут быть открыты вновь и прочитаны в будущем, но Гофорам не вымолвил ни слова в ответ, храня суровое молчание.

После полувека полной страданий жизни старый историк почувствовал, что и его судьба подходит к концу. Жуткое зрелище надвигающегося исполинского ледника открывалось даже с отдалённых пустынных безлюдных нагорий. В таких условиях продолжать поиски было невозможно, и самым реалистичным выходом оставалось провести последние дни недолгой жизни в землях Занзонги, Варада или Калмуры. Вскоре прибыл гонец с известием о том, что огромное озеро Ондаор замёрзло, и среди беженцев, в числе коих находился и Гофорам, воцарилось невыносимое, тягостное молчание. В надежде обеспечить себе хоть какое-то будущее, люди продолжали свой путь на восток даже под покровом глубокой ночи. Небо затянули густые чёрные тучи, из которых сыпался снег, столь мелкий и густой, что больше походил на ледяной туман. Вскоре на оставшихся переселенцев обрушилась яростная метель, и те, кто падал под её напором, навеки оставались недвижны. В этой кромешной тьме Гофорам, ведомый несокрушимой волей к жизни, стойко переносил невзгоды, надеясь отыскать среди снегов хотя бы малейшие свидетельства того, что в этих краях ещё теплится жизнь, место, где можно было бы заложить фундамент новой обители для своего народа. Однако, как и в случае с катаклизмами, поразившими первобытное человечество, законы природы оказались чрезвычайно капризны. Безжалостная лавина, с громоподобным рёвом сорвавшаяся из тьмы, словно оживший кошмар древности, в мгновение ока раздавила несчастных беженцев, оставив после себя лишь след, похожий на путь гигантского червя. Посреди неописуемого хаоса, когда людское безумие достигло предела, а крики захлебнулись в неистовой буре, Гофорам в одно мгновение оказался поглощён беспощадной лавиной.

В его угасающем сознании мелькнуло нечто торжественное и таинственное, воссиявшее подобно блеску древнего сапфира. В этот миг перед затуманенным взором Гофорама предстало загадочное видение, которое, вероятно, наблюдали его далёкие предки в эпоху рассвета мира. В нём звучал голос северного царства Ультима Туле, вещавший о бессмертной мудрости, а призрачное северное сияние, переливающееся семью цветами, рисовало величественные неземные узоры и пейзажи. На юге же, в землях царства Тчо Вулпаноми вулканическая лава пожирала густые джунгли, кипели битумные озёра, и океан, искрящийся на пляжах из алмазного песка и рубиновой гальки, катил пламенную пену прямо к ногам историка. И наконец, за туманной пеленой, скрывавшей западные пределы, проступали сияющие контуры неведомой таинственной державы. Её эфирное мерцание, подобно приливу, хлынуло вперёд, окончательно смывая остатки реальности. В этом видении не было места ужасу великого ледника, и Гофорам вверил себя покою этого неземного мира, обретшего плоть на краю его бытия. Когда ледяной страх, довлевший над сынами Гипербореи, начал таять в этом сиянии, на лице историка, словно во сне, появилась едва заметная улыбка.

Когда Гофорам очнулся от своих причудливых грёз, беженцев рядом уже не было. Вместо них перед историком возвышалась суровая и массивная цитадель, сложенная из тяжёлого базальта. Величественный город окутывала странная чуждая атмосфера, а внутри него над исполинскими куполами к небесам возносились группы шпилей. Удивительно, но отсюда не было видно ни единой части великого ледника.

Он вступил в ворота, и в чертогах дворца, инкрустированного топазами и сапфирами, Гофорама встретил сам владыка этих мест, казалось, давно ожидавший его прибытия. Историк по пути во дворец внимательно осматривал город, обнаружив, что все его зодческие формы принадлежали эпохам столь отдалённым, что их перестали использовать и позабыли ещё в незапамятные времена. Строительные приёмы и декоративные стили, использованные здесь, поразительно напоминали описанные в летописях предков творения эпохи змеелюдей, чьё владычество угасло задолго до появления человечества. Разумеется, историк подивился тому, что внутри города так бережно сохранялась старинная эстетика. Когда Гофорам вошёл во дворец, правитель, восседавший на троне, украшенном бивнями мастодонта, поднялся и приветствовал последнего гостя жестом глубокого почтения. Затем он начал подробно рассказывать историю этого города.

Он назывался Гьорг-Ал, и, по всей видимости, это было именно то место, которое тщетно искали предки Гофорама. Говорили, что древний город, словно окутанный таинственной магией, никогда не отпускал пришедших извне людей. Причиной тому была строжайшая секретность, сохранявшаяся предками с незапамятных времён ради его защиты, и Гьорг-Ал свято хранил эту традицию вплоть до последней эпохи Гипербореи. Однако, согласно легендам, известным историку, самые страшные враги человечества вымерли много веков назад, и на гиперборейском континенте уже давно воцарился мир. Пока хранитель дворца, наконец получивший возможность открыть свою душу гостю, упоённо продолжал свой рассказ, Гофорам начал осознавать, что здесь кроется некая непостижимая ирония и абсурд, коими была пронизана вся история человеческого рода. Но поскольку это был город, который искали его предки, и ему больше некуда было идти, Гофорам решил провести остаток своих дней в Гьорг-Але.

II

Подобно тем известняковым идолам забытых королевств, на ликах коих запечатлено выражение глубокой скорби, даже Гьорг-Ал с его историей, вышедшей за грань самого времени, не смог избежать судьбы, уготованной Гиперборее. Взглянув через искусные линзы полированного стекла с высоты шпилей Гьорг-Ала, напоминающих Вавилонскую башню, можно было отчётливо различить вдали неумолимое приближение великого ледника. Лишь малые крохи немногих уцелевших земель, да чёрные столпы испарений, извергаемых вулканом Ахоравомас, отчаянно сопротивляющихся надвигающимся льдам, исполняли роль последних вестников, вещающих о неминуемой гибели гиперборейского континента. Люди тщетно пытались противостоять натиску ледника, мощью своей подобного бушующему потоку. Неся с собой гибель, он стремительно спускался к югу, словно насмехаясь над былым величием погребённых под ним королевств. День за днём на Гиперборею падал смертоносный снег, сковывая души выживших нетающим льдом, сметая яростными вьюгами последние крупицы надежды.

Даже когда люди впали в крайнее отчаяние, Гофорам продолжал исполнять свой долг историка. Последней задачей старого летописца стало детальное описание ужасной и в то же время скоротечной гибели оставшиеся городов, деревень и поселений Гипербореи. Ради точности сведений Гофорам выходил за стены Гьорг-Ала и слушал живые голоса беженцев из других городов, повествующих о разрушениях. Картины гибели Гипербореи, описанные с помощью искусных метафор, поражали своим реализмом, но не находилось желающих добровольно открыть эту историческую книгу. И всё же, будто сама роль историка была выжжена в его инстинктах наследием праотцов, Гофорам в конце концов покинул уже ставший привычным ему Гьорг-Ал. Путь его лежал к запечатлённому в пророчествах граду, которому было суждено стать свидетелем окончательной гибели всей Гипербореи.

Под гнётом ужасающей действительности пали нравы некогда благородного народа Гипербореи. Занзонга, последний оплот людей, ныне пребывала в глубоком упадке, погрязнув в хаосе и разорении. Когда-то этот город отличался роскошным портом, переполненным дарами из Атлантиды и Му, но теперь он превратился в поле кровавых битв за право взойти на корабли — единственный способ спасения. Когда последнее деревянное судно, уносящее на бору тех, кто победил в этой схватке, скрылось из виду, направляясь на неведомый юг, непрекращающийся снег принялся всё гуще засыпать всё вокруг, словно стремясь измерить глубину скорби оставшихся на земле людей, и жуткая тишина воцарилась над миром.

Вечное безмолвие смерти преодолело рощи ядовитых деревьев упас, окружавших Гьорг-Ал, и проникло сквозь щели его величественных стен. В этот миг мудрецы Гьорг-Ала ощутили зловещее дыхание перемен и поняли, что час пророчества, дремавшего с начала времён, пробил, и древнее предание наконец становятся явью. Они осознали судьбу человеческого рода — величайшей цивилизации на земле, которой суждено погибнуть. Одни обнимали жён и детей перед мраморным камином в гранитном доме, какой-то маг в покоях, где чадили свечи из трупного жира, тщетно искал способ спастись от катаклизма, иные же, лишившись всяких соображений чести, предавались гнусным грабежам.

Вскоре на краю небосвода вспыхнуло исполинское сияние, источая призрачный фосфоресцирующий свет, солнце почернело в небесном пожаре, и материк сковал ослепительный саван изморози. Лишь тогда немногим дано было почувствовать присутствие неисчислимых чуждых сил, окруживших Гиперборею. Зловещие эманации, истекающие из самого земного ядра, вскоре воплотились в череду лёгких толчков, которые становились всё сильнее. По вековому панцирю ледника побежали гигантские трещины, подобные разломам земли, и ледяные горы, накрывшие великий континент, разлетелись вдребезги. Погибель медленно протянула к миру свои руки.

В Гьорг-Але, последнем городе сокрытого края, куда Гофорам оказался занесён лавиной, мудрый историк, отходя ко сну на ложе из дерева огга, покрытого золотистым бархатом, вновь ощутил давно знакомое чувство невыразимой, непостижимой пустоты, безжалостно сжимавшей сердце. Корни этой скорби невозможно было обнажить даже с помощью глубочайших познаний; то, что трагические чувства утратили всякое рациональное объяснение, казалось теперь чем-то столь же естественным, как некий природный закон — безмолвный и неумолимый, словно сам порядок мироздания. Великий историк на протяжении всей жизни оставался слугой вечной скорби. Никакие подобные грёзам красоты бескрайних гиперборейских земель не могли скрыть подлинный ужас и ту глубокую боль, что вечно таятся в сердце человека. История Гипербореи, записанная Гофорамом, была ничем иным, как хроникой трагедии, вписанной в сам фундамент мира, и каждое её событие обладало пагубной силой, превосходящей яд змеелюдей, неся в себе небывалую мощь, что грубо попирала границы дозволенного знания невежественного, ни о чём не подозревающего человечества.

Так последний историк Гофорам разделил судьбу погружающегося в пучину гиперборейского континента. Он был исследователем, человеком, завершившим историю утраченной Гипербореи, и его деяние — кропотливый труд, детально описывающий множество событий, ставший его земным призванием — заключало в себе мощь, перед которой меркли триумфы самых прославленных владык. Увы и ах, но в конце того года, когда Гофорам почувствовал первые признаки старости, земля яростно взревела, подобно дикому зверю, и гиперборейский континент вместе с великим ледником навсегда исчез в бездне океанских вод.

Однако история на этом не заканчивается. Поистине удивительно, что в более позднюю эпоху, когда Гиперборея уже давно покоилась на морском дне, на северный берег острова Посейдонис, сохранившегося после гибели Атлантиды, волны вынесли загадочный обломок былых времён. То была мумия, просолившаяся в океанских водах, плававшая в них с незапамятных времён, но чудесным образом сохранившая человеческий облик. Словно величайшую ценность, она крепко сжимала в руках предмет из неизвестного сияющего металла. Внутри запечатанного металлического ларца, бережно хранимого мумией, были обнаружены тщательно собранные древние папирусы. Эти манускрипты, охватывающие всю сокрытую в веках утраченную историю Гипербореи, представляли собой шедевры, обладающие колоссальной научной ценностью. И именно мне довелось оказаться тем самым человеком, который, посетив сверкающий самоцветами берег Посейдониса в час отлива, волею случая обнаружил последний дар Гофорама этому миру.

Курахиса Суми Предисловие

Девушка из Узульдарома

Возвращение в Старый мир

Забытая доисторическая эпоха. Эссе

Смерть Зулохима

Свет из родных краёв

Историк злой судьбы

Орглиас (Трилогия Орглиаса 1)

Колдовство Иккуа (Трилогия Орглиаса 2)

Наследие Фарнагоса

Мученик

Битва Зетроса

Белые всадники

Вера в Богиню

Том II

Предисловие Курахиса Суми

Воскрешение чародея (Трилогия Орглиаса 3)

Храм Йига

Святилище Тсатоггуа

Проклятие Ведамы

Два мечника Комморьома

Искатель

Последняя утопия

Огненное королевство Тчо Вулпаноми

Перевод В. Спринского

На высоком троне, установленном на юте, томился Элен-Гелит, эльфийский владыка тех ранних дней Земли, когда люди ещё не вошли в полную силу. «Беда, — пообещал он себе, — обрушится на любого проклятого врага, которого я встречу!» Его руки, вид которых навевал мысль о тонком слое наложенного на кость воска, лежали небрежно, но в них чувствовалась сила, всегда сопутствующая эльфийской грации. Бледные и прекрасные черты лица были спокойны, несмотря на гнев, но большие чёрные глаза не видели ничего, кроме собственных мрачных раздумий. Для эльфа было неприемлемо видеть, как его народ терпит поражение в битве, как разрушаются его города и рассеиваются флотилии.

И пока он предавался своим тёмным, болезненным мыслям, с марса раздался крик: «Судно слева по борту!» Молитва эльфийского владыки была услышана! «Корабль Погибели» стремительно лёг на новый курс, ища утешения для своей уязвлённой гордости. Его боевое снаряжение давно было наготове, воины жаждали мести.

Когда они подошли ближе, на лице Элен-Гелита отразилось лёгкое разочарование. Это был не вражеский корабль — те выглядели легко узнаваемыми: огромные, неуклюжие морские чудища, тяжело переваливающиеся на волнах. Здесь же было судно, построенное людьми, — жалкая посудина по сравнению с сияющей боевой галерой повелителя эльфов, ибо люди совершенно не владели эльфийской наукой кораблестроения. Тем не менее ходили слухи, что в прошлом они торговали с троллями, да и в целом настроение Элен-Гелита было далеко не из лучших. Его серебристый голос прозвучал холодно и резко:

— Тараньте их в борт!

Второй помощник повторил команду. С серией ритмичных ударов вёсла развернули корабль, и он на мгновение замер. Вода, на которой два судна стояли как королевский дворец рядом с крестьянской хижиной, была подёрнута тонким туманом. Вёсла опустились и ударили по воде. «Корабль Погибели», движимый трудами троллей-галерников, врезался подводным тараном в беззащитное судно.

Элен-Гелит, по-прежнему не вставая из своего защищённого кресла на корме, злорадно рассмеялся. Он отдал новую команду, и матросы поспешили исполнить её, выливая в море скользкое зелёное масло, туда, где выжившие люди пытались удержаться на плаву. Следом полетел зажжённый факел, и — о чудо! — эльфийская галера невредимо закачалась посреди вспыхнувшего моря. Специально обработанное дерево её высокого корпуса было неуязвимо для пламени, которое она использовала для столь смертоносной цели.

Однако нашёлся один человек, переживший и эту напасть. Когда нос галеры обрушился на его судно, он прыгнул вверх и уцепился за резную расписную обшивку. Теперь, когда обжигающий жар пылающего океана окатил его, он подтянулся по борту и спрыгнул вниз, в рабские ямы.

Пробыл он там недолго. Горящие обломки и палящий океан остались всего в нескольких ярдах позади, когда его притащили к Элен-Гелиту. Эльф с презрением посмотрел на пленника. Для него человек был немногим лучше бессловесного зверя.

— Говори, животное, если у тебя хватит на это соображения, — сказал он. — Как тебя называют на той грубой хрюканине, которую вы используете вместо речи?

Человек ответил на купеческом наречии — низшем производном от эльфийского языка, в этой грубой форме известном по всему мире.

— Наше судно было торговым! — гневно запротестовал человек. — У вас не имелось причин нападать на нас. Что касается моего имени, я не обязан его называть.

— Хо-хо! — Эльфийский владыка был позабавлен. — Это животное ещё не до конца приручено! Говорят, в этом и заключается извечная беда человечьего рода. — В глазах эльфа сверкнул более жёсткий огонёк. — Ну что ж, животных можно приручить.

Он подал знак пальцем. Жестокий бич дважды опустился на спину человека.

— Твоё имя? — отстранённо потребовал Элен-Гелит.

Человек бессильно сплюнул.

— Келгинн из Боррода, сын Йофбайна, которого ты только что отправил на дно океана.

— С какими ужасными опасностями встречаются эти моряки! — насмешливо произнёс эльф. — Что ж, Келгинн из Боррода, мы потеряли одного из наших троллей. К несчастью, бедняга заболел, и его пришлось выбросить за борт. Боюсь, у тебя нет мускулов тролля, но ничего, ты вполне сгодишься вместо него.

К этому моменту эльфийский владыка уже не смотрел на пленника. Он глядел поверх его головы в сторону носа, словно уже вернулся к более глубоким проблемам.

— На скамью его, — рассеянно приказал он.

С удивительной эльфийской силой тонкие руки схватили Келгинна и бросили его на свободное место в конце гребных скамей. Оглушённый, он позволил заковать себя в цепи лёгкого, звенящего металла, который использовали эльфы — по слухам, он был прочнее лучшего железа.

Сначала он отказывался работать. Но постепенно, отчасти из-за наказаний, отчасти из-за безразличия эльфа-гортатора , его заставили взяться за рукоять весла и научиться гребле.

Это оказалось почти невыносимым. Весло было сделано для троллей, а не для людей. Эта махина напоминала неподъёмную сваю — оно было таким толстым, что руки едва могли обхватить его. Перед ним и позади него огромные скошенные вёсла продолжали свои неумолимые взмахи, заставляя его держать темп, пока тело не взмолилось о пощаде.

Спустя бесконечные часы троллей покормили, и он услышал их довольное фырканье и ворчание. Ему бросили кусок тухлого мяса. Его затошнило, и он отвернулся. Даже будь мясо свежим, оно принадлежало животному, которое для него было совершенно несъедобным. Человека вырвало, когда гнилостный запах проник в горло и ноздри; увидев его отвращение, эльф забрал мясо. Через несколько минут ему дали маленькую хлебную лепёшку.

Несмотря на своё несчастье, Келгинн усмехнулся. Это был эльфийский хлеб, стоивший целое состояние в его родном городе, ибо немногим людям доводилось когда-либо пробовать пищу эльфов. Когда он откусил крошечный кусочек, хлеб растворился во рту, почти не дойдя до желудка. Его живительное действие мгновенно охватило всё тело, словно прикосновение женщины, но он знал, что это не даст ему настоящих сил, в отличие от обладающих более тонкой натурой эльфов.

Едва он оторвал руки от весла, как удар плети по спине дал сигнал возобновить греблю. Быкоподобные тролли заурчали, обливаясь неописуемо вонючим потом. Повесив голову от усталости, Келгинн налёг на весло, из последних сил стараясь поспеть за бесстрастным ритмом барабана гортатора.

Всё дальше и дальше шёл «Корабль Погибели». Элен-Гелит неотрывно смотрел вперёд со своего места на корме уверенно идущего судна. Вспышка гнева, в результате которой он получил нового гребца, не принесла ему истинного удовольствия. Он не был из тех, кто радуется мелким победам. Но эльфы — существа постоянные, и ледяная ярость, пронзившая его при мысли о поражении своего народа, утихнет нескоро, если утихнет вообще.

Элен-Гелит не знал, куда они держат путь. Они безнадёжно заблудились в этом странном тумане. Его единственной надеждой на спасение — если только можно сказать, что эльфы способны хранить в сердце надежду — было то, что продолжая свой путь, не меняя направления, они рано или поздно наткнутся на землю. И он ждал, терпеливый, но напряжённый.

Так прошло шесть дней, но, несмотря на огромное пройденное расстояние, дозорный на мачте не издал ни звука. Море оставалось спокойным, мерцая странными тусклыми цветами и вздымаясь мерной ритмичной зыбью. Туман, висевший холодными занавесями, сужал видимый мир до каких-то жалких пятидесяти ярдов, создавая иллюзию, что корабль вообще не движется.

Ситуация на борту достигла критической точки. Запасы провизии на борту галеры, и без того скудные из-за спешного отплытия и неурожая в прошлом году, практически иссякли.

Судя по всему, исправить хоть что-либо было уже невозможно. Пытаясь найти хоть какое-то занятие, Элен-Гелит велел офицерам привести к нему человека. Новый пленник оказался не слишком полезен в качестве гребца. Во-первых, выяснилось, что его невозможно заставить не спать более трёх дней, в то время как тролли, подобно эльфам, могли при необходимости обходиться без сна бесконечно долго. Правда, тролли достигали этого лишь ценой ужасных грёз наяву — страшных родовых воспоминаний, которые вставали перед их взором и отравляли часы бодрствования страданиями и ужасом, но это мало заботило их хозяев-эльфов. Спустя некоторое время тролли были даже благодарны бичам, не дававшим им заснуть. Ибо без понукания они, несмотря на все усилия, проваливались в ещё более страшный сон, которого они панически боялись, где их преследовали кошмары во сто крат невыносимее.

Итак, Келгинн, который в изнеможении спал прямо на весле, был приведён к господину. Его глаза ещё некоторое время были мутными, когда его стащили со скамьи, но после того, как эльфийский владыка великодушно позволил ему сделать глоток вина, он достаточно пришёл в себя, чтобы говорить.

— Животное, — сказал ему Элен-Гелит, — нам нечем тебя кормить, если только ты всё же не побрезгуешь кормом троллей.

— Эльфийский хлеб мне вполне подходит, — устало ответил Келгинн, — хотя я нахожу его несколько... бесплотным. — Затем, когда его чувства окончательно прояснились, он внезапно понял смысл слов эльфа. — Значит, — произнёс он с удивлением, — у вас тоже нет еды?

После краткого колебания Элен-Гелит кивнул. Но его интерес к разговору, казалось, уже угас, и он смотрел с отсутствующим выражением лица поверх головы Келгинна. Не зная намерений владыки, Келгинн ждал, предполагая, что его, возможно, отправят обратно на скамью.

Внезапно эльф навострил свои остроконечные уши и наклонился вперёд, чтобы рассмотреть его поближе.

— Скажи мне, — произнёс он доверительным тоном, — знакомы ли тебе эти воды?

Келгинн медленно покачал головой.

— Никто из нас не знал о них. Мы пытались найти новый проход к Посадорасу.

— Посадорас? — Эльф удивлённо приподнял брови. — Вы действительно основательно сбились с курса.

— Мы и сами это знали. Уже почти отчаялись снова увидеть землю, когда вы заметили нас.

Эльф откинулся назад, погрузившись в раздумья.

— Печальная мысль для моряка.

Келгинн пожал плечами. Элен-Гелит смиренно вздохнул, невозмутимо взирая на палубу военного корабля, на море и туман. Мгла, колеблясь и кружась, рассеянно дрейфовала, покрывая все поверхности тусклым жемчужным налётом, даже здесь, под навесом владыки.

Келгинн был искренне поражён тем, насколько любезнее стал Элен-Гелит. Внезапная смена настроения была необъяснима с точки зрения простых нравов его собственного народа.

— Без сомнения, это необычный регион, — продолжил эльф дружелюбным тоном, — и я никогда не видел ничего подобного. Признаюсь тебе, человек, это море лежит и за пределами моих знаний об океанах. Я не знаю, где мы находимся, и ещё меньше понимаю, как мы сюда попали. — Затем он снова наклонился к Келгинну, и его голос стал более властным: — А теперь ты расскажешь мне, как именно вы вошли в Туманное море.

— Я уже сказал тебе. Мы искали путь к Посадорасу.

— И это всё?

Келгинн заколебался.

— Говори же, — поторопил Элен-Гелит. — У тебя есть что сказать?

— Возможно, это может представлять интерес, — произнёс наконец Келгинн, — так что я скажу. Перед тем как мы отплыли, наши шаманы совершили жертвоприношение. Не успели магические жезлы окропиться кровью, как небо от востока до запада прорезала единственная вспышка молнии. Один шаман сказал, что это добрый знак, другой — что дурной. Что ж, во благо или во зло, но мы вышли в море. Через пятнадцать дней пути в незнакомых водах снова сверкнула молния. С того момента океан начал меняться. Мы плыли ещё двадцать дней, прежде чем... вы наткнулись на нас.

— И чем ты объясняешь эту молнию?

— Искусством наших шаманов в жертвоприношениях.

Келгинн опасливо взглянул на эльфа, проверяя, не вызовет ли его хвастовство ревность на этом надменном, проницательном лице. Элен-Гелит издевательски рассмеялся.

— Полуразумные люди рассуждают о магии, — сказал он. — У нас, эльфов, есть наука. Но, прошу, продолжай свой рассказ.

— Рассказывать больше нечего, — ответил Келгинн. — А вы, — отважился он спросить, — тоже видели молнию?

Внутренне Элен-Гелит фыркнул. Конечно, нет — но даже если бы она и была, как бы он заметил её среди грохота исполинского морского сражения? Пекло забери это животное! Неужели он хочет, чтобы эльф рассказал ему о сотрясающем землю Армагеддоне, когда «Корабль Погибели», подобно многим другим остаткам флота, бежал, чтобы спастись? И всё же, если быть честным, он должен был признать, что в последние часы битвы на борту воцарилось странное ощущение какой-то необъяснимой жути, когда они угодили в накативший внезапно вал тумана и поспешили укрыться в его спасительной сени, спасаясь от яростного чёрного огня троллей и преследовавших его вражеских барок.

Тем не менее он не мог принять попытку человека придать событиям сверхъестественный оборот. Это море являлось частью известного ему мира, он был в этом уверен.

— Я ничего не видел, — небрежно ответил он, — но послушай, какое чудо: тролли измыслили огонь, который горит чёрным, и ничто не может перед ним устоять. Что ты об этом думаешь?

Келгинн усмехнулся. Его приободрило признание эльфа в том, что тот заблудился. Собравшись с духом, он решил, что в почтительности больше нет смысла.

— Уловки эльфов и троллей не впечатляют меня, — отрезал он.

Глаза Элен-Гелита, лишённые зрачков, ярко вспыхнули. Животному повезло, что оно не обладает подлинным разумом и слова его не имеют значения... Но Келгинн продолжал стоять на своём:

— Я не вижу в эльфах ничего, кроме тщеславия. В троллях — ничего, кроме грубой силы. Скоро мир увидит конец и тех, и других.

Элен-Гелит пренебрежительно махнул рукой, сознавая, что даже в царстве животных люди были незначительным видом. Его пленник мало что понимал в великой войне, которую вели два единственных по-настоящему разумных народа мира.

Целую эпоху назад эльфийские учёные мимоходом отметили, что люди возникли в результате случайных мутаций среди низших животных. Таким образом, они произошли из совершенно иных источников, чем эльфы или тролли. Ведь эльфы поддерживали свою прекрасную цивилизацию столько, сколько существовала сама память! Вся Земля была лишь их игровой площадкой. Жалкие попытки человека приписать своему народу магические способности можно было принять за признак смутного осознания собственной неполноценности.

У эльфов вообще не имелось животного наследия. Было записано, что они возникли в результате акта самосотворения. Появившись на свет сразу совершенными, по собственной воле, они были рождены стать прекраснейшими цветами Земли.

Келгинн настаивал на своём.

— Послушайте, — сказал он с язвительной серьёзностью, — разве не правда, что ваши урожаи гибнут? До нас доходят слухи. Запасы эльфийского хлеба тают. Через несколько лет вам грозит голод!

Опасная тень невольно промелькнула на лице Элен-Гелита.

— В этом виноваты тролли.

Келгинн вытащил из складок одежды небольшой мешочек. Развязав его, он высыпал часть содержимого на ладонь. Там сверкали крошечные зёрна тускло-золотого цвета.

— Смотрите, у нас есть еда. Слишком грубая для эльфов, слишком тонкая для троллей, но это пища для людей. Мы называем её пшеницей.

Элен-Гелит уставился на зёрна. По необъяснимой причине в нём шевельнулось нечто столь ужасное, что он едва сдержал эмоции. С напускным безразличием владыка произнёс:

— И что с того? Как легко ты клевещешь на господ мира, навыкам и науке коих нет равных.

— Для чего вы используете свою науку, кроме собственного удовлетворения? — быстро парировал Келгинн. — Задумываетесь ли вы когда-нибудь о чём-то, что не служит вашему удовольствию?

Эльфийский владыка рванулся вперёд, напугав Келгинна холодным блеском своего лица.

— Ты слишком проницателен, человек. Научись держать язык за зубами, иначе его отрежут.

На несколько мгновений Келгинн замер от страха.

— Говорят, что некогда эльфы обладали благородством, — пробормотал он полушёпотом, — но посмотрите на этого: убийца с пелёнок, если не сказать больше. — Произнеся это, он снова взглянул на Элен-Гелита.

Внезапно к эльфийскому владыке вернулось расположение духа; он наслаждался испуганным, вызывающим лицом побледневшего молодого человека.

— Будь ты разумным существом, — сказал он, — за эти слова тебя пытали бы так, как умеют только эльфы. Но ты человек, и это не имеет значения. Остаётся лишь решить: выбросить тебя за борт или оставить на корм нашим троллям, которые скоро проголодаются.

Келгинн позволил зёрнам пшеницы упасть на палубу.

— Скажи мне, — продолжил Элен-Гелит после паузы, — что делают люди, когда в море у них заканчивается еда?

— Мы в любом случае берём с собой мало еды. Мы ловим рыбу.

— Вы делаете что? Ловите рыб?

— Да. Море щедро.

Элен-Гелит задумался.

— Как ты думаешь, могли бы эльфы есть рыбу?

— Не знаю. В море много видов рыб.

— Если ты поможешь мне, Келгинн из Боррода, я, возможно, отпущу тебя на волю, когда мы пристанем к берегу.

Келгинн неприятно рассмеялся.

— Думаешь, я поверю в милость эльфа! Но всё же я буду ловить рыбу для вас — хотя бы ради того, чтобы набить собственный желудок, пока жив. Дайте мне крючок и леску.

Пока готовили снасти, Келгинн впервые внимательно осмотрел «Корабль Погибели», подмечая детали: высокий, стремительный изгиб палуб, и великолепную абстрактную резьбу, украшавшую деревянные части. Корабль отличался огромными размерами и массивностью, и его движение зависело исключительно от гребцов-троллей. Палубы были инкрустированы узорами из серебра и перламутра, изображавшими сюжеты эльфийских преданий. Повсюду были доказательства несметного богатства и мастерства, служившие впечатляющим фоном для разбросанного повсюду боевого снаряжения.

Лишь одно портило эффект. На боку золотого корпуса виднелся длинный угольно-чёрный след ожога — результат неточного залпа огня троллей.

Всё окружающее разом обрело небывалую чёткость в глазах Келгинна: линии корабля, обволакивающий туман, маслянистое море. Его взгляд поднялся и задержался на одиноком командире-эльфе. Келгинн не думал, что ошибся, разглядев за благородной, отстранённой позой дух глубочайшего уныния.

Да, она была чудесным творением, эта заморская боевая галера. Чудесная, мощная, исправно действующая. Но при всей своей красоте она несла в себе ту же черту, что была присуща всем эльфам: замкнутое в себе высокомерие. Эльфийская цивилизация была материалистичной и зацикленной на себе. Что касается троллей, то их характер мог быть иным, но те же ошибки были укоренены в самом их существе.

Элен-Гелит отдал приказ гребцам убрать вёсла. Тролли взревели в диком отчаянии, дёргая цепи и умоляя не давать им передышки. Но хозяева-эльфы, казалось, не слышали их, и несчастные рабы поневоле отдались во власть столь пугавшего их страшного сна.

Лишившись хода, «Корабль Погибели» прошёл по инерции небольшое расстояние, прежде чем замереть на мерной океанской зыби. Келгинн забросил леску в невозмутимое море. Элен-Гелит вернулся к своим мыслям.

Многие часы он провёл в своём высоком кресле; его разум был неподвижен, спокоен, но всеобъемлющ и полон раздумий. Никакая интеллектуальная отстранённость — а у эльфов её было в избытке — не могла сделать этих существ эмоционально бесстрастными. Один взгляд на их физический облик, острые сияющие лица и лёгкие, словно сотканные из самих нервов тела, убедил бы в этом любого. Элен-Гелит сохранил бы в себе этот спокойный жар эльфийских эмоций, оставшись всё таким же жестоким, самовлюблённым и неумолимым, даже если бы его разум достиг дальних пределов вселенной и обнаружил, что всё сущее восстаёт против его образа жизни. Он мог подвергнуть сомнению любые истины, но только не свою собственную природу.

И всё же стойкая натура страдает больше, чем тот, чей дух непостоянен. Элен-Гелит не находил утешения и не искал его. Ни на мгновение не приходило облегчение, чтобы унять муки его горячего, непоколебимого разума.

Нагнувшись, он поднял два зёрнышка, выроненных человеком, и с любопытством осмотрел их. Человек был прав в своих сведениях, невольно напомнив Элен-Гелиту об основной причине его ярости. Тролли, очевидно, нашли способ отравить посевы, ибо год за годом нежные пушистые всходы отказывались цвести. И в это самое время тот же могущественный враг уничтожал прекраснейшую и наиболее самодостаточную цивилизацию, которая когда-либо существовала от начала до конца времён.

А тем временем, вместо того чтобы вернуться на помощь эльфийскому народу, военный корабль под командованием Элен-Гелита оказался безнадёжно и необъяснимо потерян. Этот факт также причинял ему много страданий.

Он отбросил два зерна в сторону. Незаметно для него, они упали за борт.

— Неужели, — пробормотал он про себя, — миром будут править тролли?

В конце концов он встал и скрылся в тени своего навеса. Здесь, на маленьком столике, стоял кувшин с вином и чаша, а также различные безделушки и фигурки, которые любой эльфийский командир мог брать с собой в память об отсутствующих товарищах. Он коснулся одной, мягко улыбнувшись. Имт-Тагар, доблестный воин, сгоревший вместе со своим кораблём в клубах чёрного пламени!

Элен-Гелит налил себе чашу вина. В этот момент снаружи раздался крик. Он вышел на открытую палубу и увидел, как человек сражается со своей снастью. Там, где леска уходила в море, вода бурлила и волновалась. Эльфийский владыка жестом приказал матросу помочь.

Внезапно море всколыхнулось, и из воды показалась огромная плоская голова добрых пяти футов в ширину. Келгинн в оцепенении смотрел на морское чудовище, которое так неожиданно оказалось выманено из глубин его рыбалкой. Кожа чудища казалась сделанной из кованой меди. Сила и мощь исходили от каждого чешуйчатого нароста, и Келгинн заворожённо смотрел в полуоткрытую пасть, способную проглотить его целиком.

Фокус его взгляда немного сместился, и он ахнул, исполненный негодования и ужаса. Бестия смотрела на него глазами, в которых светился разум — неотшлифованный, первобытный, но превосходящий его собственный. Всё сознание Келгинна сосредоточилось на неведомом пространстве за этими немигающими глазами. Дрожь пугающего восторга пробежала по его телу. Казалось, что он был вырван из самой ткани этого мира, из собственного сиюминутного присутствия в нём.

Фантастические образы возникли в его мозгу. Зверь явно смотрел на нечто большее, чем просто на него самого. Глаза бестии словно отражали что-то, находящееся за пределами его способности восприятия. «Будущее», — мерцало в них. «Будущее». В глазах зверя Келгинну почудилось движение разворачивающегося грядущего.

Видение закончилось через миг. Он попятился. В тот же миг голова с металлическим рылом исчезла в море. Мгновением позже он понял, что леска всё ещё натянута. Он слабо потянул её, пока к нему не подошёл эльф с более крепкими нервами, и вдвоём они вытащили рыбу на борт.

Оказавшись на палубе, та перестала биться и замерла, дав Келгинну и эльфам время для неторопливого изучения. Размером она была почти с человека. Её кожа отличалась жемчужной бледностью с нежным розовым оттенком. Спина была широкой и несла невысокий костяной нарост, обросший розовыми ракушками, образующими сложные украшения и завитки. Вдоль боков, слегка изгибаясь к животу, шли двойные ряды желобчатых отверстий. Тонкоребристые плавники и хвост переливались всеми цветами, полупрозрачные и сияющие.

Пасть была приоткрыта, обнажая кремово-белую плоть, разорванную металлическим крючком. Глаза, к удивлению Келгинна, оказались закрыты, ибо он никогда прежде не видел, чтобы рыбы так делали. Длинные, изогнутые ресницы покоились на мягкой коже. Общее впечатление было таким, словно перед ними лежал спящий младенец.

Затем из желобчатых отверстий, которые Келгинн принял за жабры, со вздохом вышел воздух, превратившись в жалобный, тоскливый крик. Келгинну даже почудилось, что он различает полувнятные слова, произносимые в беспомощном протесте. Это было в точности похоже на плач попавшего в беду ребёнка.

В отличие от Келгинна, эльфы, казалось, остались равнодушны к этому. На «Корабле Погибели» воцарилась тишина, в которой Элен-Гелит вышел вперёд — его плащ безжизненными складками облегал худощавое тело — и наклонился, чтобы осмотреть улов.

Он поднял голову и вопросительно посмотрел на человека. Ладони Келгинна покрылись холодным потом. Что эльфийский командир намерен делать с этим... чудовищем?

— Вот значит как, — тихо и задумчиво произнёс эльф. Он кивнул матросам: — Избавьтесь от этого.

Пока добычу выбрасывали за борт, он повернулся к Келгинну:

— А теперь забрасывай леску снова.

— Разве вы видели недостаточно? — пробормотал Келгинн, не поднимая глаз от палубы.

— Недостаточно? Недостаточно для чего? — Голос эльфа был высокомерным и угрожающим. — Соблюдай условия сделки, иначе расправа будет быстрой и окончательной.

Келгинн осмелился на мимолётный взгляд в немигающие глаза Элен-Гелита. Неужели эльф не чувствует мощи этого глубокого моря? Чего-то бодрствующего, неумолимого, сводящего любые цели к суете.

Эльфийский владыка вернулся под навес и небрежно расположился в кресле.

— Выбирай, — сказал он вскользь, глядя в сторону.

Келгинн заколебался, стараясь не дрожать.

— Я бы не хотел продолжать рыбачить здесь, — произнёс он приглушённым голосом, — но осмелюсь это сделать в другом месте.

Эльф рассеянно кивнул.

С дружным стоном великого облегчения тролли пробудились от своего шумного, ужасного сна, выражая скорбную благодарность ударам плетей своих надсмотрщиков. Вскоре вёсла были опущены, и огромный эльфийский корабль двинулся в путь.

Затем на борту всё стихло, кроме мерных ударов барабана, стука и скрипа вёсел и нерегулярных всплесков, когда лопасти вёсел поднимались из моря. С тех пор как Келгинн взошёл на борт «Корабля Погибели», он не питал надежд на спасение, но до сих пор это не слишком его заботило. Теперь же тёмная тень легла на его разум. Он ощутил предчувствие безмерной беды.

Келгинн так глубоко ушёл в себя, что поначалу не заметил волнения, внезапно охватившего команду. Когда же он наконец обратил внимание на причину её интереса, то сначала увидел лишь смутное движение и краски вдали.

Но по мере их приближения во мгле начали проступать отчётливые формы, приковывая его внимание тихим, беззвучным зовом. Они были больше похожи на картины, чем на реальные объекты. Формы, образы, виды и сцены проецировались из глубины, растекаясь по поверхности моря. Они постоянно менялись, возникали, демонстрировали себя, исчезали и трансформировались, словно переворачивающиеся страницы книги. Невообразимые здания, улицы и мосты раскинулись над водой. Это была сцена безмолвной, размеренной деятельности.

Келгинн моргнул. Сначала он не мог решить, видит ли он всё явленное ему на самом деле. Это было похоже на пелену воспоминаний, застилающую то, что находится перед глазами. Или на яркий сон, который стоит перед мысленным взором ещё несколько секунд после того, как человек оказался насильно разбужен.

Но даже это впечатление не умаляло красок, чёткости и ощущения присутствия. Даже будь всё это фантомом, то он существовал вовне, не будучи порождением больного рассудка — если только всё это невозможное море не являлось таким безумным бредом.

На палубе не прозвучало ни слова. Мускулы троллей неуклонно несли их вперёд, в область странных видений, и Келгинн смотрел направо и налево. Внезапно они оказались посреди фантастического города. Широкие проспекты, огромные бульвары, гигантские здания и толпы людей выплёскивались в море, задерживаясь и сменяясь другими. Прямолинейные стволы башен уходили в небо. Он вытянул шею, глядя всё выше и выше, но вершины просто исчезали в тумане.

«Что же такое мы видим?» — спрашивал себя Элен-Гелит. Но на самом деле он уже наполовину знал ответ, ибо тоже заглянул в глаза морского зверя. Он видел образы грядущих эпох. От этой мысли внутри него шевельнулось доселе скрытое глубокое и пугающее знание, которое владыка пытался подавить, ибо, пока они проплывали мимо, он пристально разглядывал призрачных обитателей этого фантомного города.

Затем они подошли к другой его части, которая, как он вскоре понял, должна была быть гаванью. Осознание пришло не сразу, так как он далеко не сразу смог признать в огромных громадах, покоящихся там... корабли. Это были такие исполинские суда, что его собственный «Корабль Погибели» казался рядом с ними не более чем лодочкой.

Эльфийский корабль шёл прямо на одну из этих плавучих гор, и через несколько мгновений они прошли сквозь тускло-серый корпус и оказались внутри помещения, похожего на пещеру. Видение висело вокруг них, плавая, как мысли в мозгу. Повсюду находились незнакомые механизмы, которыми управляли... люди.

Но где же эльфы-надсмотрщики, которым следовало присматривать за этими животными? Их не было. Их не было ни в одной из сцен в городе; а люди не выглядели как рабы.

Эльфийский владыка резко оглядывался по сторонам, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Затем, несмотря на все усилия сохранить самообладание, его пробрала дрожь. Келгинн, подошедший ближе, заметил это и жестоко рассмеялся.

Он не мог знать, что это было море воображения Земли. Здесь Земля грезила и размышляла, придумывая одежды, которыми она украсит себя в будущем. Но речи шаманов легко всплывали в его памяти, и теперь Келгинн отбросил всякую осторожность и заговорил снова.

Пройдя сквозь противоположную сторону металлического корпуса, корабль вышел в открытое море. Позади них фантастические видения растаяли, как сказанные слова.

— Разве это не доказывает то, что я рассказал? — воскликнул он. — Мир покончил с эльфами! Вы думаете, что Земля — это просто мёртвая материя, с которой можно делать всё, что угодно. Но именно Земля создала нас для собственного удовольствия. Вы, эльфы, лишили её этого удовольствия, забрав всё себе, и перестали быть ей полезными.

— Тебе не давали разрешения говорить, животное, — тихо произнёс Элен-Гелит

Келгинн вскинул голову.

— Высокомерие всё ещё ослепляет вас. Вы не понимаете, что полностью находитесь во власти мира, в котором существуете. Если он лишит вас поддержки — вы погибнете. — Он продолжал с горячностью: — Слушайте. Вы думаете, это тролли отравили ваши посевы, но правда состоит в том, что они верят в то же самое насчёт вас. Их стада трехрогов и длинношеев больше не размножаются, и в этом они винят эльфов.

Элен-Гелит уставился на него, впервые за своё многовековое существование столкнувшись с совершенно новым фактом.

— Это сама Земля отказала вам в пище, — сказал ему Келгинн. — Сотни лет вы грабили её, ничего не отдавая взамен. И, как неизбежное следствие этого, она отказала вам в своих дарах; для вас почва больше не работает. И пока вы всё ещё гордитесь своей наукой, ваши знания неуклонно убывают.

«Дерзкий червь! Всё, что имело значение во всей вселенной — это то, что эльфы живут и правят».

Элен-Гелит молчал.

Вскоре он очнулся от своего оцепенения и обратился к своим офицерам серебристым голосом:

— Приведите мне одного из этих бездельников со скамей. Самого сообразительного, если среди них есть хоть один такой.

На палубу вывели тролля — могучее существо с бычьими плечами и выражением безнадёжной скорби на лице, с потухшим взором от долгих лет на скамье. Он моргал и нервно обходил инкрустированные картины из эльфийской мифологии, фыркая от суеверного страха. Келгинн позволил себе каплю жалости к деградированному состоянию этого создания.

— Скажи мне, любезный, — резко спросил эльфийский владыка, — что ты понял из того, что видел?

Короткие изогнутые рога тролля задёргались; казалось, он был неспособен ответить. Келгинну было ясно, что тот вообще ничего не думал об увиденном. Рабство сломило его дух, и, в отличие от проницательного эльфа, он мало интересовался чем-то новым. Он не думал ни о чём, кроме дома, где грубые, крепко пахнущие тролли шумно пируют, то печальные, то ликующие, а коровоподобные троллихи заставляют полы дрожать от своей поступи.

— Прочь этого идиота! — сказал Элен-Гелит через мгновение. — За борт его!

Издавая жалобное мычание в тщетном протесте, тролль был оттеснён к борту корабля и прижат к перилам, где жалко съёжился. Через несколько мгновений раздался тяжёлый всплеск.

Элен-Гелит приказал остановить корабль.

— Это место подойдёт?

— А? — буркнул Келгинн.

— Рыба!

— Да будь проклята эта рыба! Я больше ничего не сделаю для вымершего вида.

Элен-Гелит приподнялся в кресле. Келгинн отпрянул, задыхаясь от потрясения. Он никогда не видел таких эмоций. Гляля на него как заворожённый, он осознал, что за эльфийским величием скрывается тьма, столь глубокая и безнадёжная, что человеческое естество просто не смогло бы её вынести.

Эльфийский владыка сделал жест, значение которого было хорошо знакомо его слугам. Келгинна перебросили через роскошные перила корабля, и он упал в океан с тихим, быстро смолкшим всплеском.

На этот раз он не пытался взобраться на корпус. Море было холодным и скользким, когда сомкнулось над его головой; в нём не чувствовалось соли. Келгинн погружался, ожидая, пока пройдут те несколько мгновений, когда ему придётся вдохнуть эту маслянистую, нездоровую воду.

Затем он почувствовал соль на губах и шум моря в ушах. Нахлынувшая волна ударила его по голове, обдав брызгами. Когда Келгинн вдохнул, его лёгкие наполнились терпким воздухом. Он открыл глаза. Эльфийский корабль и чужой океан исчезли. Келгинн увидел лазурное небо и тёплое солнце, под которым вздымался и сверкал живой океан. Неподалёку он заметил белую линию пены, жёлтый пляж и высокие деревья.

«Спасибо, эльфийский владыка, — подумал он. — Ты сказал, что сохранишь мне жизнь».

Он поплыл к берегу.

Элен-Гелит снова сел.

— Вперёд! — крикнул он своим высоким, резким голосом. Он сидел на корме — настороженный, умный, но совершенно отчаявшийся. Снаряжённый одной лишь безнадёжностью, «Корабль Погибели» неуклонно шёл вперёд, время от времени тщетно меняя курс в попытках найти направление — бесприютный, лишённый самой возможности встречи с землёй, лишённый будущего, но по-прежнему исполненный вечной мстительной злобы.

Первая публикация в New Worlds SF, June 1965

Перевод В. Спринского

— Памбл Нибас был молод, но нёс на своих плечах бремя великого отчаяния. Здесь, на континенте Гиперборея, для него оставалась единственная возможность обрести хоть какую-то надежду. Его скорбь была столь глубокой и тяжкой, что напоминала покрытый трещинами ледник на морозном ветру — одно неверное движение, и всё рухнет. Разочаровавшись в земле своего рождения, он наконец достиг наших краёв. Подобно тому как плодородные поля познают солнечный свет жизни, Памбл Нибас наконец узрел и обрёл свой истинный дом.

Он явился ко мне ещё до того, как древние оракулы успели возвестить его приход, и поведал о своём проклятом и горестном родном крае. Однако все милосердные боги Гипербореи сочли за благо внять его мечтаниям, тонущим в озере глубокой скорби, и даровать им свершение. И с тех пор в течение долгого времени Памбл Нибас следовал за мной, простым вольным торговцем, во всех моих бесконечных странствиях.

Я не знал, где находится родина Памбла Нибаса, и не мог даже помыслить, что он станет так преданно сопровождать меня повсюду. В тот роковой день начала разворачиваться наша истинная история. Как обычно, я следовал своим привычным путём по исхоженным купеческим тропам Забдамара. И вдруг, к моему величайшему изумлению, призрачный, противоестественный свет затмил небесные звёзды, и в тот же миг, прежде чем я успел это осознать, Памбл Нибас оказался стоящим передо мной, словно возникнув из самого эфира. Позже среди тех, кто заметил ту вспышку, поползли странные слухи о небесном знамении, но на самом деле я был единственным, кому открылся облик Памбла Нибаса. Той тёмной ночью я отошёл ко сну в компании этого таинственного юноши, и тогда же он явился ко мне во сне, возвестив, что станет моим верным спутником в странствиях.

С того самого дня этот человек продолжал путь со мной, не вызывая ни у кого и тени подозрений — его присутствие казалось столь же естественным, как само течение жизни. Я делился с ним древними преданиями Гипербореи и наставлял его в торговом ремесле, обучая искусству жизни странствующего купца, дабы выжить на сём непростом пути. Он же, в свою очередь излагал мне события далёкого прошлого, происходившие ещё до того, как Гиперборею заселили люди, и о множестве великих цивилизаций на других континентах. Всякий раз приоткрывая завесу над сокровенными тайнами неизведанных знаний, Памбл Нибас преображался на глазах — он словно расцветал, наполняясь прежней молодой энергией.

Время шло, и печальные воспоминания о первой родине, кои он доверил мне при нашей первой встрече, постепенно предавались забвению. Но из моей памяти никогда не сотрётся воспоминание о том месте, что некогда низвергло его дух в пучину погибели. В той проклятой земле небо вечно затянуто чёрными саваном туч, беспощадные ливни секут путника, вымачивая его до нитки, а неистовые ветры пронзают плоть и срывают головные уборы, унося их в неведомую даль — край, где безраздельно властвует отчаяние. Крошечный удел, тесный, не шире птичьей клетки, был со всех сторон окружён угрюмыми горными хребтами, в тени которых пускали ростки лишь чёрная меланхолия и сумрачная печаль. Люди говорили, что за вершинами гор без конца и края простираются новые неизведанные земли, но на деле там не было ничего, и его богатые фантазии оказались разбиты вдребезги. Даже слабый солнечный свет не мог пробиться в пределы его былой родины. Всё было преисполнено безучастия, а зловещие тени беспощадной стихии лишь глубже укореняли в сердце гнетущее чувство беспредельной утраты. Что бы ни рождалось там, всё оказывалось лишь тленом и уродством; люди в тех краях давно позабыли о радости, даже в своих грёзах и снах. Говорят, что даже сама свобода была утрачена и забыта — всё бесследно сгинуло в пучине. На той окаянной родине Памбл Нибас, как и многие другие, должен был встретить свою чудовищную смерть, претерпев иномирное искажение и перестав быть человеком. Но странная судьба даровала ему иной путь. Я сказал Памблу Нибасу, что в Гиперборее мечты никогда не исчезают навсегда, здесь людям дарована полная свобода, и вечное отчаяние никогда более не посмеет коснуться его души. Так сей юноша наконец обрёл свой истинный дом.

Долгие годы Памбл Нибас сопровождал меня, делясь различными тайнами этой земли. Но когда однажды он внезапно и без предупреждения исчез с моих глаз, светлая радость жизни в Гиперборее будто бы навсегда поблёкла для меня, обратившись в безжизненный серый пепел. Великий ледник, неостановимой лавиной сошедший из глухих пределов окраин Поляриона, вздыбил перед собой земную твердь и в конце концов полностью поглотил континент Гипербореи. Даже я, проведший с этим юношей многие годы, что казались целой вечностью, не ведаю, каким стал его конец, и, стремясь заполнить бездонную пустоту утраты, вынужден был навек затворить дверь в те покои моей памяти, где жил образ Памбла Нибаса. Позже, когда дух мой покинул плоть, врата внутреннего чертога были сорваны, и поток ослепительного света унёс мою душу, дабы я, воссоединившись в смертном сне с обретшим свой подлинный дом юношей, навеки упокоился в сумраке безмолвной крипты,

С тех пор миновали бесчисленные эоны. История Памбла Нибаса отражается лишь в моих воспоминаниях; великолепные дворцы и храмы Гипербореи, которую он считал своим домом, исчезли. Кто-то говорит, что родина, которую искал Памбл Нибас, была лишь сном; другие утверждают, что она находилась там, где много позже возникла Северная Европа и Гренландия. Одно лишь несомненно: в сердцах мечтателей королевство Гиперборея всё ещё сияет, пребывая рядом с юношей, ищущим свой дом. И ныне окружив его своим духом, я стою на страже, оберегая нерушимые бастионы и шпили его обители, дабы ни время, ни губительные козни самой реальности не смогли осквернить их и обратить в прах. Тот же, кто отважится отворить врата Страны Грёз, утратит всё своё земное естество и, подобно космической пыли, будет безвозвратно унесён в пустоту ветрами мироздания, растворившись в его просторах.

Вот и всё, что я могу поведать о нас с Памблом Нибасом. Никто не видел земель истинной родины сего человека, но я верю, что в этих словах седой старины сокрыты ключи для тех, кто ищет запредельное. Быть может, ведомые ими, они сумеют найти путь в Гипербoрею, и тогда наше долгое странствие подойдёт к своему завершению.

Как только старик закончил, торговцы, слушавшие его у костра, в едином порыве бросились прочь, охваченные ужасом. Остался лишь один — Кушрет, который внимал рассказу с особым любопытством. Он обратился к старику, отрешённо взиравшему на небеса:

— Какая странная история, — произнёс молодой торговец из Зуса. — Континент Гиперборея вовсе не погиб, ибо мы находимся здесь, посреди него, и даже я, заходивший в своих странствиях до далёкой Занзонги, никогда не слышал имени Памбла Нибаса. Из твоих слов выходит, будто этот загадочный юноша прибыл в Гиперборею из иного мира. Так какова же на самом деле истина?

Старик, чей взор был устремлён в ночное небо, словно звёзды что-то шептали ему, внезапно перевёл на Кушрета свои глаза, безжизненные и пустые, как у призрака. Молодой торговец, вглядываясь в этот лик с благоговейным трепетом, лишь с трудом сохранял самообладание в ожидании ответа. Когда призрачный лунный свет торжественно осветил жуткое, напоминающее мумию лицо старика, тот снова заговорил:

— Всё, что я сказал — истина.

— И то, что Гиперборея погибнет? — быстро спросил молодой человек.

— Да. То, что кажется тебе событием будущего, для меня — лишь давно минувшее прошлое. Слушай мой ответ: Памбл Нибас и впрямь не являлся сыном Гипербореи. Он был приведён сюда из тех сфер, что лежат за пределами моего постижения — из мира, что находится вне нашего плана бытия.

— Вздор! Как можно верить в подобное? Те бродяги-торговцы, которые только что сбежали — лишь невежественные глупцы, всё ещё верящие в подобные суеверия. Гиперборея падёт? Как может погибнуть этот край, ставший венцом совершенства и восторга? Немыслимо.

Хладнокровие Кушрета, державшееся лишь на предельном напряжении сил, рухнуло. Поразившись безумству речей старика, он перестал сдерживать свой гнев и принялся яростно и грубо поносить своего собеседника.

— Гиперборея падёт, — твёрдо ответил на его брань старец. — Какими бы великими ни были цивилизации или государства, в конечном итоге все они гибнут. Твоя родина будет поглощена гигантскими ледяными горами, излучающими зловещий свет, порождённый холодным пламенем Афум-Заха, Полярного бога — от самого северного Поляриона до южного острова Оштрор. С высот этих вспарывающих землю исполинских ледников потечёт чёрная, как тушь, жижа, скрывая города, горы и моря за пеленой густого тумана, погружая мир в непроглядную тьму забвения. В конце концов от Гипербореи не останется ничего, будто её смела лавина, и, подобно матери, выполнившей свой долг, она канет в океан под грохот колоссальных землетрясений. Однако даже тогда Гиперборея, истинная наша родина, не исчезнет, но пребудет вечно, ибо это и есть та земля, которую искал мой друг Памбл Нибас, а то, что обретено духом, неподвластно тлену. И я говорю тебе: когда небо озарится призрачным, противоестественным светом, в коем пляшут древние тени и демоны, застившим небесные звёзды — в тот самый миг и ты вернёшься на свою истинную родину...

В течение двух суток Кушрет вынужден был в одиночку преодолевать путь к Зусу в отчаянных условиях, поскольку его спутники-торговцы скрылись, забрав всю провизию и лошадей. В обычных обстоятельствах он бы уже достиг иссушённых улиц Зуса, но неумолимый холод с севера и накопившаяся усталость наливали свинцом ноги юноши, лишая его сил и превращая путь к спасению в бесконечную пытку. Вокруг царила мёртвая тишина, словно в безлюдной пустыне, где не осталось ничего живого, нарушаемая лишь слабым звуком его шагов по каменистой почве, отзывавшимся глухим эхом в безмолвных просторах. Кушрет перестал опасаться даже виверн, парящих в небесах Гипербореи, и василисков, таящихся в неглубоких норах пустошей; в своём отчаянии он был готов безропотно подставить горло любому хищнику, только бы поскорее прекратить свой скорбный путь. Обливаясь потом, молодой человек лишь проклинал себя за то, что потратил время на бредни безумного старика, в котором он видел корень всех своих нынешних несчастий.

Солёный запах, принесённый сухим ветром с северного побережья Забдамара, щекотал ноздри, почти прямой путь до Зуса открывался перед ним гигантским зевом кажущегося бесконечным каньона. Когда золотое первобытное солнце поднялось в зенит над его головой, Кушрет, истощённый голодом и усталостью, наконец рухнул без сил. Перед взором умирающего юноши на мгновение возник туманный образ родного города, но он был уже слишком слаб, чтобы хотя бы осознать увиденное и понять, было ли оно правдой или же милосердным обманом угасающего разума.

Вскоре белый иней полностью покрыл всё тело Кушрета. Оставленный небесами, он замер навеки, превратившись в крошечное пятнышко посреди бескрайних иссохших пустошей увядающей Гипербореи. По какому-то странному стечению обстоятельств ни один караван больше не прошёл по этой старой торговой тропе. Время неумолимо пожирало плоть Кушрета, превращая мертвеца в скорбные мощи с белеющими под ними костями. К тому времени, когда его нашли, он был лишь горстью белёсого праха.

В тот миг, когда Кушрет уже приготовился к небытию, он вдруг почувствовал, что к нему начало возвращаться некое подобие сознания. К его изумлению, он обнаружил, что небо затянуто исполинскими чёрными тучами, и это было небо, которое точно не принадлежало привычной ему Гиперборее. Юноша из Зуса был в полном смятении, не в силах осознать, где он и что с ним сталось. В следующее мгновение на него обрушился безжалостный ледяной ливень, промочив насквозь и без того ветхую одежду, которая едва держалась на нём. Яростный ветер пронзил насквозь его костлявое тело, сорвал с головы и унёс прочь туго намотанный тюрбан. Кушрету показалось удивительным, что его любимый головной убор вдруг оказался так просто унесён порывом бури, словно его никогда и не было. В тот миг юноша осознал, что единственной силой, которая безраздельно правила этим краем было отчаяние. Тесная, как клетка, земля была окружена угрюмыми горами, и в душе Кушрета начали зарождаться тёмные чувства. Ему казалось, что за вершинами гор лежат новые миры, но там не было ничего — и яркие мечтания юноши рассыпались в прах. Сюда не проникал даже слабейший отблеск солнца, всё было безучастным, и зловещие тени этой жестокой среды взращивали в душе Кушрета невыносимое, граничащее с безумием чувство абсолютной утраты. Всё, что рождалось в этих краях, было отмечено печатью тления, здесь не осталось места для человеческой радости, которую люди привыкли видеть в своих грёзах. Здесь не осталось места даже для свободы — этого всеобщего достояния человечества. Вновь теряя сознание, Кушрет понял, что наконец оказался в краю, являющимся истинным домом для каждого из смертных, и именно здесь ему, как и многим другим до него, суждено встретить свой конец — чуждое человеческому пониманию, невообразимое никаким умом окончательное исчезновение, в котором навсегда оборвётся его путь.

Той ночью, когда Кушрет упал без сил на тропе в горной теснине, не только рыбаки Зуса, но и жители далёкого Цернгота, Лесквиана и Оггон-Зая наблюдали в небе над Забдамаром таинственное явление призрачного, противоестественного света, кишащего сонмом нечестивых ликов и теней, застившего собой звёзды. Пытливые чародеи, стремясь выяснить суть пугающего феномена, отправились на поиски источника свечения к той самой теснине, что связывает Забдамар с городом Зусом, но никто из них не смог разгадать тайну сияния, пришедшего из занебесных высей. Одни говорили, что это был неудачный ритуал какого-то никчёмного чародея, другие же, напротив, узрели в нём грозно знамение, и пророки всех мастей с пылом доказывали, что этот небесный свет был неоспоримым предвестником грядущей гибели Гипербореи. Минули века, и легенда о небесном свете сохранилась лишь в смутных и жутких преданиях этих земель, но имена старика у костра и бесследно исчезнувшего торговца Кушрета, пропавшего в теснинах около Зуса были стёрты неумолимым временем и никогда больше не слетали с уст жителей Гипербореи.

Курахиса Суми Предисловие

Девушка из Узульдарома

Возвращение в Старый мир

Забытая доисторическая эпоха. Эссе

Смерть Зулохима

Свет из родных краёв

Историк злой судьбы

Орглиас (Трилогия Орглиаса 1)

Колдовство Иккуа (Трилогия Орглиаса 2)

Наследие Фарнагоса

Мученик

Битва Зетроса

Белые всадники

Вера в Богиню

Том II

Предисловие Курахиса Суми

Воскрешение чародея (Трилогия Орглиаса 3)

Храм Йига

Святилище Тсатоггуа

Проклятие Ведамы

Два мечника Комморьома

Искатель

Последняя утопия

Огненное королевство Тчо Вулпаноми

Перевод В. Спринского