На высоком троне, установленном на юте, томился Элен-Гелит, эльфийский владыка тех ранних дней Земли, когда люди ещё не вошли в полную силу. «Беда, — пообещал он себе, — обрушится на любого проклятого врага, которого я встречу!» Его руки, вид которых навевал мысль о тонком слое наложенного на кость воска, лежали небрежно, но в них чувствовалась сила, всегда сопутствующая эльфийской грации. Бледные и прекрасные черты лица были спокойны, несмотря на гнев, но большие чёрные глаза не видели ничего, кроме собственных мрачных раздумий. Для эльфа было неприемлемо видеть, как его народ терпит поражение в битве, как разрушаются его города и рассеиваются флотилии.

И пока он предавался своим тёмным, болезненным мыслям, с марса раздался крик: «Судно слева по борту!» Молитва эльфийского владыки была услышана! «Корабль Погибели» стремительно лёг на новый курс, ища утешения для своей уязвлённой гордости. Его боевое снаряжение давно было наготове, воины жаждали мести.

Когда они подошли ближе, на лице Элен-Гелита отразилось лёгкое разочарование. Это был не вражеский корабль — те выглядели легко узнаваемыми: огромные, неуклюжие морские чудища, тяжело переваливающиеся на волнах. Здесь же было судно, построенное людьми, — жалкая посудина по сравнению с сияющей боевой галерой повелителя эльфов, ибо люди совершенно не владели эльфийской наукой кораблестроения. Тем не менее ходили слухи, что в прошлом они торговали с троллями, да и в целом настроение Элен-Гелита было далеко не из лучших. Его серебристый голос прозвучал холодно и резко:

— Тараньте их в борт!

Второй помощник повторил команду. С серией ритмичных ударов вёсла развернули корабль, и он на мгновение замер. Вода, на которой два судна стояли как королевский дворец рядом с крестьянской хижиной, была подёрнута тонким туманом. Вёсла опустились и ударили по воде. «Корабль Погибели», движимый трудами троллей-галерников, врезался подводным тараном в беззащитное судно.

Элен-Гелит, по-прежнему не вставая из своего защищённого кресла на корме, злорадно рассмеялся. Он отдал новую команду, и матросы поспешили исполнить её, выливая в море скользкое зелёное масло, туда, где выжившие люди пытались удержаться на плаву. Следом полетел зажжённый факел, и — о чудо! — эльфийская галера невредимо закачалась посреди вспыхнувшего моря. Специально обработанное дерево её высокого корпуса было неуязвимо для пламени, которое она использовала для столь смертоносной цели.

Однако нашёлся один человек, переживший и эту напасть. Когда нос галеры обрушился на его судно, он прыгнул вверх и уцепился за резную расписную обшивку. Теперь, когда обжигающий жар пылающего океана окатил его, он подтянулся по борту и спрыгнул вниз, в рабские ямы.

Пробыл он там недолго. Горящие обломки и палящий океан остались всего в нескольких ярдах позади, когда его притащили к Элен-Гелиту. Эльф с презрением посмотрел на пленника. Для него человек был немногим лучше бессловесного зверя.

— Говори, животное, если у тебя хватит на это соображения, — сказал он. — Как тебя называют на той грубой хрюканине, которую вы используете вместо речи?

Человек ответил на купеческом наречии — низшем производном от эльфийского языка, в этой грубой форме известном по всему мире.

— Наше судно было торговым! — гневно запротестовал человек. — У вас не имелось причин нападать на нас. Что касается моего имени, я не обязан его называть.

— Хо-хо! — Эльфийский владыка был позабавлен. — Это животное ещё не до конца приручено! Говорят, в этом и заключается извечная беда человечьего рода. — В глазах эльфа сверкнул более жёсткий огонёк. — Ну что ж, животных можно приручить.

Он подал знак пальцем. Жестокий бич дважды опустился на спину человека.

— Твоё имя? — отстранённо потребовал Элен-Гелит.

Человек бессильно сплюнул.

— Келгинн из Боррода, сын Йофбайна, которого ты только что отправил на дно океана.

— С какими ужасными опасностями встречаются эти моряки! — насмешливо произнёс эльф. — Что ж, Келгинн из Боррода, мы потеряли одного из наших троллей. К несчастью, бедняга заболел, и его пришлось выбросить за борт. Боюсь, у тебя нет мускулов тролля, но ничего, ты вполне сгодишься вместо него.

К этому моменту эльфийский владыка уже не смотрел на пленника. Он глядел поверх его головы в сторону носа, словно уже вернулся к более глубоким проблемам.

— На скамью его, — рассеянно приказал он.

С удивительной эльфийской силой тонкие руки схватили Келгинна и бросили его на свободное место в конце гребных скамей. Оглушённый, он позволил заковать себя в цепи лёгкого, звенящего металла, который использовали эльфы — по слухам, он был прочнее лучшего железа.

Сначала он отказывался работать. Но постепенно, отчасти из-за наказаний, отчасти из-за безразличия эльфа-гортатора , его заставили взяться за рукоять весла и научиться гребле.

Это оказалось почти невыносимым. Весло было сделано для троллей, а не для людей. Эта махина напоминала неподъёмную сваю — оно было таким толстым, что руки едва могли обхватить его. Перед ним и позади него огромные скошенные вёсла продолжали свои неумолимые взмахи, заставляя его держать темп, пока тело не взмолилось о пощаде.

Спустя бесконечные часы троллей покормили, и он услышал их довольное фырканье и ворчание. Ему бросили кусок тухлого мяса. Его затошнило, и он отвернулся. Даже будь мясо свежим, оно принадлежало животному, которое для него было совершенно несъедобным. Человека вырвало, когда гнилостный запах проник в горло и ноздри; увидев его отвращение, эльф забрал мясо. Через несколько минут ему дали маленькую хлебную лепёшку.

Несмотря на своё несчастье, Келгинн усмехнулся. Это был эльфийский хлеб, стоивший целое состояние в его родном городе, ибо немногим людям доводилось когда-либо пробовать пищу эльфов. Когда он откусил крошечный кусочек, хлеб растворился во рту, почти не дойдя до желудка. Его живительное действие мгновенно охватило всё тело, словно прикосновение женщины, но он знал, что это не даст ему настоящих сил, в отличие от обладающих более тонкой натурой эльфов.

Едва он оторвал руки от весла, как удар плети по спине дал сигнал возобновить греблю. Быкоподобные тролли заурчали, обливаясь неописуемо вонючим потом. Повесив голову от усталости, Келгинн налёг на весло, из последних сил стараясь поспеть за бесстрастным ритмом барабана гортатора.

Всё дальше и дальше шёл «Корабль Погибели». Элен-Гелит неотрывно смотрел вперёд со своего места на корме уверенно идущего судна. Вспышка гнева, в результате которой он получил нового гребца, не принесла ему истинного удовольствия. Он не был из тех, кто радуется мелким победам. Но эльфы — существа постоянные, и ледяная ярость, пронзившая его при мысли о поражении своего народа, утихнет нескоро, если утихнет вообще.

Элен-Гелит не знал, куда они держат путь. Они безнадёжно заблудились в этом странном тумане. Его единственной надеждой на спасение — если только можно сказать, что эльфы способны хранить в сердце надежду — было то, что продолжая свой путь, не меняя направления, они рано или поздно наткнутся на землю. И он ждал, терпеливый, но напряжённый.

Так прошло шесть дней, но, несмотря на огромное пройденное расстояние, дозорный на мачте не издал ни звука. Море оставалось спокойным, мерцая странными тусклыми цветами и вздымаясь мерной ритмичной зыбью. Туман, висевший холодными занавесями, сужал видимый мир до каких-то жалких пятидесяти ярдов, создавая иллюзию, что корабль вообще не движется.

Ситуация на борту достигла критической точки. Запасы провизии на борту галеры, и без того скудные из-за спешного отплытия и неурожая в прошлом году, практически иссякли.

Судя по всему, исправить хоть что-либо было уже невозможно. Пытаясь найти хоть какое-то занятие, Элен-Гелит велел офицерам привести к нему человека. Новый пленник оказался не слишком полезен в качестве гребца. Во-первых, выяснилось, что его невозможно заставить не спать более трёх дней, в то время как тролли, подобно эльфам, могли при необходимости обходиться без сна бесконечно долго. Правда, тролли достигали этого лишь ценой ужасных грёз наяву — страшных родовых воспоминаний, которые вставали перед их взором и отравляли часы бодрствования страданиями и ужасом, но это мало заботило их хозяев-эльфов. Спустя некоторое время тролли были даже благодарны бичам, не дававшим им заснуть. Ибо без понукания они, несмотря на все усилия, проваливались в ещё более страшный сон, которого они панически боялись, где их преследовали кошмары во сто крат невыносимее.

Итак, Келгинн, который в изнеможении спал прямо на весле, был приведён к господину. Его глаза ещё некоторое время были мутными, когда его стащили со скамьи, но после того, как эльфийский владыка великодушно позволил ему сделать глоток вина, он достаточно пришёл в себя, чтобы говорить.

— Животное, — сказал ему Элен-Гелит, — нам нечем тебя кормить, если только ты всё же не побрезгуешь кормом троллей.

— Эльфийский хлеб мне вполне подходит, — устало ответил Келгинн, — хотя я нахожу его несколько... бесплотным. — Затем, когда его чувства окончательно прояснились, он внезапно понял смысл слов эльфа. — Значит, — произнёс он с удивлением, — у вас тоже нет еды?

После краткого колебания Элен-Гелит кивнул. Но его интерес к разговору, казалось, уже угас, и он смотрел с отсутствующим выражением лица поверх головы Келгинна. Не зная намерений владыки, Келгинн ждал, предполагая, что его, возможно, отправят обратно на скамью.

Внезапно эльф навострил свои остроконечные уши и наклонился вперёд, чтобы рассмотреть его поближе.

— Скажи мне, — произнёс он доверительным тоном, — знакомы ли тебе эти воды?

Келгинн медленно покачал головой.

— Никто из нас не знал о них. Мы пытались найти новый проход к Посадорасу.

— Посадорас? — Эльф удивлённо приподнял брови. — Вы действительно основательно сбились с курса.

— Мы и сами это знали. Уже почти отчаялись снова увидеть землю, когда вы заметили нас.

Эльф откинулся назад, погрузившись в раздумья.

— Печальная мысль для моряка.

Келгинн пожал плечами. Элен-Гелит смиренно вздохнул, невозмутимо взирая на палубу военного корабля, на море и туман. Мгла, колеблясь и кружась, рассеянно дрейфовала, покрывая все поверхности тусклым жемчужным налётом, даже здесь, под навесом владыки.

Келгинн был искренне поражён тем, насколько любезнее стал Элен-Гелит. Внезапная смена настроения была необъяснима с точки зрения простых нравов его собственного народа.

— Без сомнения, это необычный регион, — продолжил эльф дружелюбным тоном, — и я никогда не видел ничего подобного. Признаюсь тебе, человек, это море лежит и за пределами моих знаний об океанах. Я не знаю, где мы находимся, и ещё меньше понимаю, как мы сюда попали. — Затем он снова наклонился к Келгинну, и его голос стал более властным: — А теперь ты расскажешь мне, как именно вы вошли в Туманное море.

— Я уже сказал тебе. Мы искали путь к Посадорасу.

— И это всё?

Келгинн заколебался.

— Говори же, — поторопил Элен-Гелит. — У тебя есть что сказать?

— Возможно, это может представлять интерес, — произнёс наконец Келгинн, — так что я скажу. Перед тем как мы отплыли, наши шаманы совершили жертвоприношение. Не успели магические жезлы окропиться кровью, как небо от востока до запада прорезала единственная вспышка молнии. Один шаман сказал, что это добрый знак, другой — что дурной. Что ж, во благо или во зло, но мы вышли в море. Через пятнадцать дней пути в незнакомых водах снова сверкнула молния. С того момента океан начал меняться. Мы плыли ещё двадцать дней, прежде чем... вы наткнулись на нас.

— И чем ты объясняешь эту молнию?

— Искусством наших шаманов в жертвоприношениях.

Келгинн опасливо взглянул на эльфа, проверяя, не вызовет ли его хвастовство ревность на этом надменном, проницательном лице. Элен-Гелит издевательски рассмеялся.

— Полуразумные люди рассуждают о магии, — сказал он. — У нас, эльфов, есть наука. Но, прошу, продолжай свой рассказ.

— Рассказывать больше нечего, — ответил Келгинн. — А вы, — отважился он спросить, — тоже видели молнию?

Внутренне Элен-Гелит фыркнул. Конечно, нет — но даже если бы она и была, как бы он заметил её среди грохота исполинского морского сражения? Пекло забери это животное! Неужели он хочет, чтобы эльф рассказал ему о сотрясающем землю Армагеддоне, когда «Корабль Погибели», подобно многим другим остаткам флота, бежал, чтобы спастись? И всё же, если быть честным, он должен был признать, что в последние часы битвы на борту воцарилось странное ощущение какой-то необъяснимой жути, когда они угодили в накативший внезапно вал тумана и поспешили укрыться в его спасительной сени, спасаясь от яростного чёрного огня троллей и преследовавших его вражеских барок.

Тем не менее он не мог принять попытку человека придать событиям сверхъестественный оборот. Это море являлось частью известного ему мира, он был в этом уверен.

— Я ничего не видел, — небрежно ответил он, — но послушай, какое чудо: тролли измыслили огонь, который горит чёрным, и ничто не может перед ним устоять. Что ты об этом думаешь?

Келгинн усмехнулся. Его приободрило признание эльфа в том, что тот заблудился. Собравшись с духом, он решил, что в почтительности больше нет смысла.

— Уловки эльфов и троллей не впечатляют меня, — отрезал он.

Глаза Элен-Гелита, лишённые зрачков, ярко вспыхнули. Животному повезло, что оно не обладает подлинным разумом и слова его не имеют значения... Но Келгинн продолжал стоять на своём:

— Я не вижу в эльфах ничего, кроме тщеславия. В троллях — ничего, кроме грубой силы. Скоро мир увидит конец и тех, и других.

Элен-Гелит пренебрежительно махнул рукой, сознавая, что даже в царстве животных люди были незначительным видом. Его пленник мало что понимал в великой войне, которую вели два единственных по-настоящему разумных народа мира.

Целую эпоху назад эльфийские учёные мимоходом отметили, что люди возникли в результате случайных мутаций среди низших животных. Таким образом, они произошли из совершенно иных источников, чем эльфы или тролли. Ведь эльфы поддерживали свою прекрасную цивилизацию столько, сколько существовала сама память! Вся Земля была лишь их игровой площадкой. Жалкие попытки человека приписать своему народу магические способности можно было принять за признак смутного осознания собственной неполноценности.

У эльфов вообще не имелось животного наследия. Было записано, что они возникли в результате акта самосотворения. Появившись на свет сразу совершенными, по собственной воле, они были рождены стать прекраснейшими цветами Земли.

Келгинн настаивал на своём.

— Послушайте, — сказал он с язвительной серьёзностью, — разве не правда, что ваши урожаи гибнут? До нас доходят слухи. Запасы эльфийского хлеба тают. Через несколько лет вам грозит голод!

Опасная тень невольно промелькнула на лице Элен-Гелита.

— В этом виноваты тролли.

Келгинн вытащил из складок одежды небольшой мешочек. Развязав его, он высыпал часть содержимого на ладонь. Там сверкали крошечные зёрна тускло-золотого цвета.

— Смотрите, у нас есть еда. Слишком грубая для эльфов, слишком тонкая для троллей, но это пища для людей. Мы называем её пшеницей.

Элен-Гелит уставился на зёрна. По необъяснимой причине в нём шевельнулось нечто столь ужасное, что он едва сдержал эмоции. С напускным безразличием владыка произнёс:

— И что с того? Как легко ты клевещешь на господ мира, навыкам и науке коих нет равных.

— Для чего вы используете свою науку, кроме собственного удовлетворения? — быстро парировал Келгинн. — Задумываетесь ли вы когда-нибудь о чём-то, что не служит вашему удовольствию?

Эльфийский владыка рванулся вперёд, напугав Келгинна холодным блеском своего лица.

— Ты слишком проницателен, человек. Научись держать язык за зубами, иначе его отрежут.

На несколько мгновений Келгинн замер от страха.

— Говорят, что некогда эльфы обладали благородством, — пробормотал он полушёпотом, — но посмотрите на этого: убийца с пелёнок, если не сказать больше. — Произнеся это, он снова взглянул на Элен-Гелита.

Внезапно к эльфийскому владыке вернулось расположение духа; он наслаждался испуганным, вызывающим лицом побледневшего молодого человека.

— Будь ты разумным существом, — сказал он, — за эти слова тебя пытали бы так, как умеют только эльфы. Но ты человек, и это не имеет значения. Остаётся лишь решить: выбросить тебя за борт или оставить на корм нашим троллям, которые скоро проголодаются.

Келгинн позволил зёрнам пшеницы упасть на палубу.

— Скажи мне, — продолжил Элен-Гелит после паузы, — что делают люди, когда в море у них заканчивается еда?

— Мы в любом случае берём с собой мало еды. Мы ловим рыбу.

— Вы делаете что? Ловите рыб?

— Да. Море щедро.

Элен-Гелит задумался.

— Как ты думаешь, могли бы эльфы есть рыбу?

— Не знаю. В море много видов рыб.

— Если ты поможешь мне, Келгинн из Боррода, я, возможно, отпущу тебя на волю, когда мы пристанем к берегу.

Келгинн неприятно рассмеялся.

— Думаешь, я поверю в милость эльфа! Но всё же я буду ловить рыбу для вас — хотя бы ради того, чтобы набить собственный желудок, пока жив. Дайте мне крючок и леску.

Пока готовили снасти, Келгинн впервые внимательно осмотрел «Корабль Погибели», подмечая детали: высокий, стремительный изгиб палуб, и великолепную абстрактную резьбу, украшавшую деревянные части. Корабль отличался огромными размерами и массивностью, и его движение зависело исключительно от гребцов-троллей. Палубы были инкрустированы узорами из серебра и перламутра, изображавшими сюжеты эльфийских преданий. Повсюду были доказательства несметного богатства и мастерства, служившие впечатляющим фоном для разбросанного повсюду боевого снаряжения.

Лишь одно портило эффект. На боку золотого корпуса виднелся длинный угольно-чёрный след ожога — результат неточного залпа огня троллей.

Всё окружающее разом обрело небывалую чёткость в глазах Келгинна: линии корабля, обволакивающий туман, маслянистое море. Его взгляд поднялся и задержался на одиноком командире-эльфе. Келгинн не думал, что ошибся, разглядев за благородной, отстранённой позой дух глубочайшего уныния.

Да, она была чудесным творением, эта заморская боевая галера. Чудесная, мощная, исправно действующая. Но при всей своей красоте она несла в себе ту же черту, что была присуща всем эльфам: замкнутое в себе высокомерие. Эльфийская цивилизация была материалистичной и зацикленной на себе. Что касается троллей, то их характер мог быть иным, но те же ошибки были укоренены в самом их существе.

Элен-Гелит отдал приказ гребцам убрать вёсла. Тролли взревели в диком отчаянии, дёргая цепи и умоляя не давать им передышки. Но хозяева-эльфы, казалось, не слышали их, и несчастные рабы поневоле отдались во власть столь пугавшего их страшного сна.

Лишившись хода, «Корабль Погибели» прошёл по инерции небольшое расстояние, прежде чем замереть на мерной океанской зыби. Келгинн забросил леску в невозмутимое море. Элен-Гелит вернулся к своим мыслям.

Многие часы он провёл в своём высоком кресле; его разум был неподвижен, спокоен, но всеобъемлющ и полон раздумий. Никакая интеллектуальная отстранённость — а у эльфов её было в избытке — не могла сделать этих существ эмоционально бесстрастными. Один взгляд на их физический облик, острые сияющие лица и лёгкие, словно сотканные из самих нервов тела, убедил бы в этом любого. Элен-Гелит сохранил бы в себе этот спокойный жар эльфийских эмоций, оставшись всё таким же жестоким, самовлюблённым и неумолимым, даже если бы его разум достиг дальних пределов вселенной и обнаружил, что всё сущее восстаёт против его образа жизни. Он мог подвергнуть сомнению любые истины, но только не свою собственную природу.

И всё же стойкая натура страдает больше, чем тот, чей дух непостоянен. Элен-Гелит не находил утешения и не искал его. Ни на мгновение не приходило облегчение, чтобы унять муки его горячего, непоколебимого разума.

Нагнувшись, он поднял два зёрнышка, выроненных человеком, и с любопытством осмотрел их. Человек был прав в своих сведениях, невольно напомнив Элен-Гелиту об основной причине его ярости. Тролли, очевидно, нашли способ отравить посевы, ибо год за годом нежные пушистые всходы отказывались цвести. И в это самое время тот же могущественный враг уничтожал прекраснейшую и наиболее самодостаточную цивилизацию, которая когда-либо существовала от начала до конца времён.

А тем временем, вместо того чтобы вернуться на помощь эльфийскому народу, военный корабль под командованием Элен-Гелита оказался безнадёжно и необъяснимо потерян. Этот факт также причинял ему много страданий.

Он отбросил два зерна в сторону. Незаметно для него, они упали за борт.

— Неужели, — пробормотал он про себя, — миром будут править тролли?

В конце концов он встал и скрылся в тени своего навеса. Здесь, на маленьком столике, стоял кувшин с вином и чаша, а также различные безделушки и фигурки, которые любой эльфийский командир мог брать с собой в память об отсутствующих товарищах. Он коснулся одной, мягко улыбнувшись. Имт-Тагар, доблестный воин, сгоревший вместе со своим кораблём в клубах чёрного пламени!

Элен-Гелит налил себе чашу вина. В этот момент снаружи раздался крик. Он вышел на открытую палубу и увидел, как человек сражается со своей снастью. Там, где леска уходила в море, вода бурлила и волновалась. Эльфийский владыка жестом приказал матросу помочь.

Внезапно море всколыхнулось, и из воды показалась огромная плоская голова добрых пяти футов в ширину. Келгинн в оцепенении смотрел на морское чудовище, которое так неожиданно оказалось выманено из глубин его рыбалкой. Кожа чудища казалась сделанной из кованой меди. Сила и мощь исходили от каждого чешуйчатого нароста, и Келгинн заворожённо смотрел в полуоткрытую пасть, способную проглотить его целиком.

Фокус его взгляда немного сместился, и он ахнул, исполненный негодования и ужаса. Бестия смотрела на него глазами, в которых светился разум — неотшлифованный, первобытный, но превосходящий его собственный. Всё сознание Келгинна сосредоточилось на неведомом пространстве за этими немигающими глазами. Дрожь пугающего восторга пробежала по его телу. Казалось, что он был вырван из самой ткани этого мира, из собственного сиюминутного присутствия в нём.

Фантастические образы возникли в его мозгу. Зверь явно смотрел на нечто большее, чем просто на него самого. Глаза бестии словно отражали что-то, находящееся за пределами его способности восприятия. «Будущее», — мерцало в них. «Будущее». В глазах зверя Келгинну почудилось движение разворачивающегося грядущего.

Видение закончилось через миг. Он попятился. В тот же миг голова с металлическим рылом исчезла в море. Мгновением позже он понял, что леска всё ещё натянута. Он слабо потянул её, пока к нему не подошёл эльф с более крепкими нервами, и вдвоём они вытащили рыбу на борт.

Оказавшись на палубе, та перестала биться и замерла, дав Келгинну и эльфам время для неторопливого изучения. Размером она была почти с человека. Её кожа отличалась жемчужной бледностью с нежным розовым оттенком. Спина была широкой и несла невысокий костяной нарост, обросший розовыми ракушками, образующими сложные украшения и завитки. Вдоль боков, слегка изгибаясь к животу, шли двойные ряды желобчатых отверстий. Тонкоребристые плавники и хвост переливались всеми цветами, полупрозрачные и сияющие.

Пасть была приоткрыта, обнажая кремово-белую плоть, разорванную металлическим крючком. Глаза, к удивлению Келгинна, оказались закрыты, ибо он никогда прежде не видел, чтобы рыбы так делали. Длинные, изогнутые ресницы покоились на мягкой коже. Общее впечатление было таким, словно перед ними лежал спящий младенец.

Затем из желобчатых отверстий, которые Келгинн принял за жабры, со вздохом вышел воздух, превратившись в жалобный, тоскливый крик. Келгинну даже почудилось, что он различает полувнятные слова, произносимые в беспомощном протесте. Это было в точности похоже на плач попавшего в беду ребёнка.

В отличие от Келгинна, эльфы, казалось, остались равнодушны к этому. На «Корабле Погибели» воцарилась тишина, в которой Элен-Гелит вышел вперёд — его плащ безжизненными складками облегал худощавое тело — и наклонился, чтобы осмотреть улов.

Он поднял голову и вопросительно посмотрел на человека. Ладони Келгинна покрылись холодным потом. Что эльфийский командир намерен делать с этим... чудовищем?

— Вот значит как, — тихо и задумчиво произнёс эльф. Он кивнул матросам: — Избавьтесь от этого.

Пока добычу выбрасывали за борт, он повернулся к Келгинну:

— А теперь забрасывай леску снова.

— Разве вы видели недостаточно? — пробормотал Келгинн, не поднимая глаз от палубы.

— Недостаточно? Недостаточно для чего? — Голос эльфа был высокомерным и угрожающим. — Соблюдай условия сделки, иначе расправа будет быстрой и окончательной.

Келгинн осмелился на мимолётный взгляд в немигающие глаза Элен-Гелита. Неужели эльф не чувствует мощи этого глубокого моря? Чего-то бодрствующего, неумолимого, сводящего любые цели к суете.

Эльфийский владыка вернулся под навес и небрежно расположился в кресле.

— Выбирай, — сказал он вскользь, глядя в сторону.

Келгинн заколебался, стараясь не дрожать.

— Я бы не хотел продолжать рыбачить здесь, — произнёс он приглушённым голосом, — но осмелюсь это сделать в другом месте.

Эльф рассеянно кивнул.

С дружным стоном великого облегчения тролли пробудились от своего шумного, ужасного сна, выражая скорбную благодарность ударам плетей своих надсмотрщиков. Вскоре вёсла были опущены, и огромный эльфийский корабль двинулся в путь.

Затем на борту всё стихло, кроме мерных ударов барабана, стука и скрипа вёсел и нерегулярных всплесков, когда лопасти вёсел поднимались из моря. С тех пор как Келгинн взошёл на борт «Корабля Погибели», он не питал надежд на спасение, но до сих пор это не слишком его заботило. Теперь же тёмная тень легла на его разум. Он ощутил предчувствие безмерной беды.

Келгинн так глубоко ушёл в себя, что поначалу не заметил волнения, внезапно охватившего команду. Когда же он наконец обратил внимание на причину её интереса, то сначала увидел лишь смутное движение и краски вдали.

Но по мере их приближения во мгле начали проступать отчётливые формы, приковывая его внимание тихим, беззвучным зовом. Они были больше похожи на картины, чем на реальные объекты. Формы, образы, виды и сцены проецировались из глубины, растекаясь по поверхности моря. Они постоянно менялись, возникали, демонстрировали себя, исчезали и трансформировались, словно переворачивающиеся страницы книги. Невообразимые здания, улицы и мосты раскинулись над водой. Это была сцена безмолвной, размеренной деятельности.

Келгинн моргнул. Сначала он не мог решить, видит ли он всё явленное ему на самом деле. Это было похоже на пелену воспоминаний, застилающую то, что находится перед глазами. Или на яркий сон, который стоит перед мысленным взором ещё несколько секунд после того, как человек оказался насильно разбужен.

Но даже это впечатление не умаляло красок, чёткости и ощущения присутствия. Даже будь всё это фантомом, то он существовал вовне, не будучи порождением больного рассудка — если только всё это невозможное море не являлось таким безумным бредом.

На палубе не прозвучало ни слова. Мускулы троллей неуклонно несли их вперёд, в область странных видений, и Келгинн смотрел направо и налево. Внезапно они оказались посреди фантастического города. Широкие проспекты, огромные бульвары, гигантские здания и толпы людей выплёскивались в море, задерживаясь и сменяясь другими. Прямолинейные стволы башен уходили в небо. Он вытянул шею, глядя всё выше и выше, но вершины просто исчезали в тумане.

«Что же такое мы видим?» — спрашивал себя Элен-Гелит. Но на самом деле он уже наполовину знал ответ, ибо тоже заглянул в глаза морского зверя. Он видел образы грядущих эпох. От этой мысли внутри него шевельнулось доселе скрытое глубокое и пугающее знание, которое владыка пытался подавить, ибо, пока они проплывали мимо, он пристально разглядывал призрачных обитателей этого фантомного города.

Затем они подошли к другой его части, которая, как он вскоре понял, должна была быть гаванью. Осознание пришло не сразу, так как он далеко не сразу смог признать в огромных громадах, покоящихся там... корабли. Это были такие исполинские суда, что его собственный «Корабль Погибели» казался рядом с ними не более чем лодочкой.

Эльфийский корабль шёл прямо на одну из этих плавучих гор, и через несколько мгновений они прошли сквозь тускло-серый корпус и оказались внутри помещения, похожего на пещеру. Видение висело вокруг них, плавая, как мысли в мозгу. Повсюду находились незнакомые механизмы, которыми управляли... люди.

Но где же эльфы-надсмотрщики, которым следовало присматривать за этими животными? Их не было. Их не было ни в одной из сцен в городе; а люди не выглядели как рабы.

Эльфийский владыка резко оглядывался по сторонам, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Затем, несмотря на все усилия сохранить самообладание, его пробрала дрожь. Келгинн, подошедший ближе, заметил это и жестоко рассмеялся.

Он не мог знать, что это было море воображения Земли. Здесь Земля грезила и размышляла, придумывая одежды, которыми она украсит себя в будущем. Но речи шаманов легко всплывали в его памяти, и теперь Келгинн отбросил всякую осторожность и заговорил снова.

Пройдя сквозь противоположную сторону металлического корпуса, корабль вышел в открытое море. Позади них фантастические видения растаяли, как сказанные слова.

— Разве это не доказывает то, что я рассказал? — воскликнул он. — Мир покончил с эльфами! Вы думаете, что Земля — это просто мёртвая материя, с которой можно делать всё, что угодно. Но именно Земля создала нас для собственного удовольствия. Вы, эльфы, лишили её этого удовольствия, забрав всё себе, и перестали быть ей полезными.

— Тебе не давали разрешения говорить, животное, — тихо произнёс Элен-Гелит

Келгинн вскинул голову.

— Высокомерие всё ещё ослепляет вас. Вы не понимаете, что полностью находитесь во власти мира, в котором существуете. Если он лишит вас поддержки — вы погибнете. — Он продолжал с горячностью: — Слушайте. Вы думаете, это тролли отравили ваши посевы, но правда состоит в том, что они верят в то же самое насчёт вас. Их стада трехрогов и длинношеев больше не размножаются, и в этом они винят эльфов.

Элен-Гелит уставился на него, впервые за своё многовековое существование столкнувшись с совершенно новым фактом.

— Это сама Земля отказала вам в пище, — сказал ему Келгинн. — Сотни лет вы грабили её, ничего не отдавая взамен. И, как неизбежное следствие этого, она отказала вам в своих дарах; для вас почва больше не работает. И пока вы всё ещё гордитесь своей наукой, ваши знания неуклонно убывают.

«Дерзкий червь! Всё, что имело значение во всей вселенной — это то, что эльфы живут и правят».

Элен-Гелит молчал.

Вскоре он очнулся от своего оцепенения и обратился к своим офицерам серебристым голосом:

— Приведите мне одного из этих бездельников со скамей. Самого сообразительного, если среди них есть хоть один такой.

На палубу вывели тролля — могучее существо с бычьими плечами и выражением безнадёжной скорби на лице, с потухшим взором от долгих лет на скамье. Он моргал и нервно обходил инкрустированные картины из эльфийской мифологии, фыркая от суеверного страха. Келгинн позволил себе каплю жалости к деградированному состоянию этого создания.

— Скажи мне, любезный, — резко спросил эльфийский владыка, — что ты понял из того, что видел?

Короткие изогнутые рога тролля задёргались; казалось, он был неспособен ответить. Келгинну было ясно, что тот вообще ничего не думал об увиденном. Рабство сломило его дух, и, в отличие от проницательного эльфа, он мало интересовался чем-то новым. Он не думал ни о чём, кроме дома, где грубые, крепко пахнущие тролли шумно пируют, то печальные, то ликующие, а коровоподобные троллихи заставляют полы дрожать от своей поступи.

— Прочь этого идиота! — сказал Элен-Гелит через мгновение. — За борт его!

Издавая жалобное мычание в тщетном протесте, тролль был оттеснён к борту корабля и прижат к перилам, где жалко съёжился. Через несколько мгновений раздался тяжёлый всплеск.

Элен-Гелит приказал остановить корабль.

— Это место подойдёт?

— А? — буркнул Келгинн.

— Рыба!

— Да будь проклята эта рыба! Я больше ничего не сделаю для вымершего вида.

Элен-Гелит приподнялся в кресле. Келгинн отпрянул, задыхаясь от потрясения. Он никогда не видел таких эмоций. Гляля на него как заворожённый, он осознал, что за эльфийским величием скрывается тьма, столь глубокая и безнадёжная, что человеческое естество просто не смогло бы её вынести.

Эльфийский владыка сделал жест, значение которого было хорошо знакомо его слугам. Келгинна перебросили через роскошные перила корабля, и он упал в океан с тихим, быстро смолкшим всплеском.

На этот раз он не пытался взобраться на корпус. Море было холодным и скользким, когда сомкнулось над его головой; в нём не чувствовалось соли. Келгинн погружался, ожидая, пока пройдут те несколько мгновений, когда ему придётся вдохнуть эту маслянистую, нездоровую воду.

Затем он почувствовал соль на губах и шум моря в ушах. Нахлынувшая волна ударила его по голове, обдав брызгами. Когда Келгинн вдохнул, его лёгкие наполнились терпким воздухом. Он открыл глаза. Эльфийский корабль и чужой океан исчезли. Келгинн увидел лазурное небо и тёплое солнце, под которым вздымался и сверкал живой океан. Неподалёку он заметил белую линию пены, жёлтый пляж и высокие деревья.

«Спасибо, эльфийский владыка, — подумал он. — Ты сказал, что сохранишь мне жизнь».

Он поплыл к берегу.

Элен-Гелит снова сел.

— Вперёд! — крикнул он своим высоким, резким голосом. Он сидел на корме — настороженный, умный, но совершенно отчаявшийся. Снаряжённый одной лишь безнадёжностью, «Корабль Погибели» неуклонно шёл вперёд, время от времени тщетно меняя курс в попытках найти направление — бесприютный, лишённый самой возможности встречи с землёй, лишённый будущего, но по-прежнему исполненный вечной мстительной злобы.

Первая публикация в New Worlds SF, June 1965

Перевод В. Спринского

— Памбл Нибас был молод, но нёс на своих плечах бремя великого отчаяния. Здесь, на континенте Гиперборея, для него оставалась единственная возможность обрести хоть какую-то надежду. Его скорбь была столь глубокой и тяжкой, что напоминала покрытый трещинами ледник на морозном ветру — одно неверное движение, и всё рухнет. Разочаровавшись в земле своего рождения, он наконец достиг наших краёв. Подобно тому как плодородные поля познают солнечный свет жизни, Памбл Нибас наконец узрел и обрёл свой истинный дом.

Он явился ко мне ещё до того, как древние оракулы успели возвестить его приход, и поведал о своём проклятом и горестном родном крае. Однако все милосердные боги Гипербореи сочли за благо внять его мечтаниям, тонущим в озере глубокой скорби, и даровать им свершение. И с тех пор в течение долгого времени Памбл Нибас следовал за мной, простым вольным торговцем, во всех моих бесконечных странствиях.

Я не знал, где находится родина Памбла Нибаса, и не мог даже помыслить, что он станет так преданно сопровождать меня повсюду. В тот роковой день начала разворачиваться наша истинная история. Как обычно, я следовал своим привычным путём по исхоженным купеческим тропам Забдамара. И вдруг, к моему величайшему изумлению, призрачный, противоестественный свет затмил небесные звёзды, и в тот же миг, прежде чем я успел это осознать, Памбл Нибас оказался стоящим передо мной, словно возникнув из самого эфира. Позже среди тех, кто заметил ту вспышку, поползли странные слухи о небесном знамении, но на самом деле я был единственным, кому открылся облик Памбла Нибаса. Той тёмной ночью я отошёл ко сну в компании этого таинственного юноши, и тогда же он явился ко мне во сне, возвестив, что станет моим верным спутником в странствиях.

С того самого дня этот человек продолжал путь со мной, не вызывая ни у кого и тени подозрений — его присутствие казалось столь же естественным, как само течение жизни. Я делился с ним древними преданиями Гипербореи и наставлял его в торговом ремесле, обучая искусству жизни странствующего купца, дабы выжить на сём непростом пути. Он же, в свою очередь излагал мне события далёкого прошлого, происходившие ещё до того, как Гиперборею заселили люди, и о множестве великих цивилизаций на других континентах. Всякий раз приоткрывая завесу над сокровенными тайнами неизведанных знаний, Памбл Нибас преображался на глазах — он словно расцветал, наполняясь прежней молодой энергией.

Время шло, и печальные воспоминания о первой родине, кои он доверил мне при нашей первой встрече, постепенно предавались забвению. Но из моей памяти никогда не сотрётся воспоминание о том месте, что некогда низвергло его дух в пучину погибели. В той проклятой земле небо вечно затянуто чёрными саваном туч, беспощадные ливни секут путника, вымачивая его до нитки, а неистовые ветры пронзают плоть и срывают головные уборы, унося их в неведомую даль — край, где безраздельно властвует отчаяние. Крошечный удел, тесный, не шире птичьей клетки, был со всех сторон окружён угрюмыми горными хребтами, в тени которых пускали ростки лишь чёрная меланхолия и сумрачная печаль. Люди говорили, что за вершинами гор без конца и края простираются новые неизведанные земли, но на деле там не было ничего, и его богатые фантазии оказались разбиты вдребезги. Даже слабый солнечный свет не мог пробиться в пределы его былой родины. Всё было преисполнено безучастия, а зловещие тени беспощадной стихии лишь глубже укореняли в сердце гнетущее чувство беспредельной утраты. Что бы ни рождалось там, всё оказывалось лишь тленом и уродством; люди в тех краях давно позабыли о радости, даже в своих грёзах и снах. Говорят, что даже сама свобода была утрачена и забыта — всё бесследно сгинуло в пучине. На той окаянной родине Памбл Нибас, как и многие другие, должен был встретить свою чудовищную смерть, претерпев иномирное искажение и перестав быть человеком. Но странная судьба даровала ему иной путь. Я сказал Памблу Нибасу, что в Гиперборее мечты никогда не исчезают навсегда, здесь людям дарована полная свобода, и вечное отчаяние никогда более не посмеет коснуться его души. Так сей юноша наконец обрёл свой истинный дом.

Долгие годы Памбл Нибас сопровождал меня, делясь различными тайнами этой земли. Но когда однажды он внезапно и без предупреждения исчез с моих глаз, светлая радость жизни в Гиперборее будто бы навсегда поблёкла для меня, обратившись в безжизненный серый пепел. Великий ледник, неостановимой лавиной сошедший из глухих пределов окраин Поляриона, вздыбил перед собой земную твердь и в конце концов полностью поглотил континент Гипербореи. Даже я, проведший с этим юношей многие годы, что казались целой вечностью, не ведаю, каким стал его конец, и, стремясь заполнить бездонную пустоту утраты, вынужден был навек затворить дверь в те покои моей памяти, где жил образ Памбла Нибаса. Позже, когда дух мой покинул плоть, врата внутреннего чертога были сорваны, и поток ослепительного света унёс мою душу, дабы я, воссоединившись в смертном сне с обретшим свой подлинный дом юношей, навеки упокоился в сумраке безмолвной крипты,

С тех пор миновали бесчисленные эоны. История Памбла Нибаса отражается лишь в моих воспоминаниях; великолепные дворцы и храмы Гипербореи, которую он считал своим домом, исчезли. Кто-то говорит, что родина, которую искал Памбл Нибас, была лишь сном; другие утверждают, что она находилась там, где много позже возникла Северная Европа и Гренландия. Одно лишь несомненно: в сердцах мечтателей королевство Гиперборея всё ещё сияет, пребывая рядом с юношей, ищущим свой дом. И ныне окружив его своим духом, я стою на страже, оберегая нерушимые бастионы и шпили его обители, дабы ни время, ни губительные козни самой реальности не смогли осквернить их и обратить в прах. Тот же, кто отважится отворить врата Страны Грёз, утратит всё своё земное естество и, подобно космической пыли, будет безвозвратно унесён в пустоту ветрами мироздания, растворившись в его просторах.

Вот и всё, что я могу поведать о нас с Памблом Нибасом. Никто не видел земель истинной родины сего человека, но я верю, что в этих словах седой старины сокрыты ключи для тех, кто ищет запредельное. Быть может, ведомые ими, они сумеют найти путь в Гипербoрею, и тогда наше долгое странствие подойдёт к своему завершению.

Как только старик закончил, торговцы, слушавшие его у костра, в едином порыве бросились прочь, охваченные ужасом. Остался лишь один — Кушрет, который внимал рассказу с особым любопытством. Он обратился к старику, отрешённо взиравшему на небеса:

— Какая странная история, — произнёс молодой торговец из Зуса. — Континент Гиперборея вовсе не погиб, ибо мы находимся здесь, посреди него, и даже я, заходивший в своих странствиях до далёкой Занзонги, никогда не слышал имени Памбла Нибаса. Из твоих слов выходит, будто этот загадочный юноша прибыл в Гиперборею из иного мира. Так какова же на самом деле истина?

Старик, чей взор был устремлён в ночное небо, словно звёзды что-то шептали ему, внезапно перевёл на Кушрета свои глаза, безжизненные и пустые, как у призрака. Молодой торговец, вглядываясь в этот лик с благоговейным трепетом, лишь с трудом сохранял самообладание в ожидании ответа. Когда призрачный лунный свет торжественно осветил жуткое, напоминающее мумию лицо старика, тот снова заговорил:

— Всё, что я сказал — истина.

— И то, что Гиперборея погибнет? — быстро спросил молодой человек.

— Да. То, что кажется тебе событием будущего, для меня — лишь давно минувшее прошлое. Слушай мой ответ: Памбл Нибас и впрямь не являлся сыном Гипербореи. Он был приведён сюда из тех сфер, что лежат за пределами моего постижения — из мира, что находится вне нашего плана бытия.

— Вздор! Как можно верить в подобное? Те бродяги-торговцы, которые только что сбежали — лишь невежественные глупцы, всё ещё верящие в подобные суеверия. Гиперборея падёт? Как может погибнуть этот край, ставший венцом совершенства и восторга? Немыслимо.

Хладнокровие Кушрета, державшееся лишь на предельном напряжении сил, рухнуло. Поразившись безумству речей старика, он перестал сдерживать свой гнев и принялся яростно и грубо поносить своего собеседника.

— Гиперборея падёт, — твёрдо ответил на его брань старец. — Какими бы великими ни были цивилизации или государства, в конечном итоге все они гибнут. Твоя родина будет поглощена гигантскими ледяными горами, излучающими зловещий свет, порождённый холодным пламенем Афум-Заха, Полярного бога — от самого северного Поляриона до южного острова Оштрор. С высот этих вспарывающих землю исполинских ледников потечёт чёрная, как тушь, жижа, скрывая города, горы и моря за пеленой густого тумана, погружая мир в непроглядную тьму забвения. В конце концов от Гипербореи не останется ничего, будто её смела лавина, и, подобно матери, выполнившей свой долг, она канет в океан под грохот колоссальных землетрясений. Однако даже тогда Гиперборея, истинная наша родина, не исчезнет, но пребудет вечно, ибо это и есть та земля, которую искал мой друг Памбл Нибас, а то, что обретено духом, неподвластно тлену. И я говорю тебе: когда небо озарится призрачным, противоестественным светом, в коем пляшут древние тени и демоны, застившим небесные звёзды — в тот самый миг и ты вернёшься на свою истинную родину...

В течение двух суток Кушрет вынужден был в одиночку преодолевать путь к Зусу в отчаянных условиях, поскольку его спутники-торговцы скрылись, забрав всю провизию и лошадей. В обычных обстоятельствах он бы уже достиг иссушённых улиц Зуса, но неумолимый холод с севера и накопившаяся усталость наливали свинцом ноги юноши, лишая его сил и превращая путь к спасению в бесконечную пытку. Вокруг царила мёртвая тишина, словно в безлюдной пустыне, где не осталось ничего живого, нарушаемая лишь слабым звуком его шагов по каменистой почве, отзывавшимся глухим эхом в безмолвных просторах. Кушрет перестал опасаться даже виверн, парящих в небесах Гипербореи, и василисков, таящихся в неглубоких норах пустошей; в своём отчаянии он был готов безропотно подставить горло любому хищнику, только бы поскорее прекратить свой скорбный путь. Обливаясь потом, молодой человек лишь проклинал себя за то, что потратил время на бредни безумного старика, в котором он видел корень всех своих нынешних несчастий.

Солёный запах, принесённый сухим ветром с северного побережья Забдамара, щекотал ноздри, почти прямой путь до Зуса открывался перед ним гигантским зевом кажущегося бесконечным каньона. Когда золотое первобытное солнце поднялось в зенит над его головой, Кушрет, истощённый голодом и усталостью, наконец рухнул без сил. Перед взором умирающего юноши на мгновение возник туманный образ родного города, но он был уже слишком слаб, чтобы хотя бы осознать увиденное и понять, было ли оно правдой или же милосердным обманом угасающего разума.

Вскоре белый иней полностью покрыл всё тело Кушрета. Оставленный небесами, он замер навеки, превратившись в крошечное пятнышко посреди бескрайних иссохших пустошей увядающей Гипербореи. По какому-то странному стечению обстоятельств ни один караван больше не прошёл по этой старой торговой тропе. Время неумолимо пожирало плоть Кушрета, превращая мертвеца в скорбные мощи с белеющими под ними костями. К тому времени, когда его нашли, он был лишь горстью белёсого праха.

В тот миг, когда Кушрет уже приготовился к небытию, он вдруг почувствовал, что к нему начало возвращаться некое подобие сознания. К его изумлению, он обнаружил, что небо затянуто исполинскими чёрными тучами, и это было небо, которое точно не принадлежало привычной ему Гиперборее. Юноша из Зуса был в полном смятении, не в силах осознать, где он и что с ним сталось. В следующее мгновение на него обрушился безжалостный ледяной ливень, промочив насквозь и без того ветхую одежду, которая едва держалась на нём. Яростный ветер пронзил насквозь его костлявое тело, сорвал с головы и унёс прочь туго намотанный тюрбан. Кушрету показалось удивительным, что его любимый головной убор вдруг оказался так просто унесён порывом бури, словно его никогда и не было. В тот миг юноша осознал, что единственной силой, которая безраздельно правила этим краем было отчаяние. Тесная, как клетка, земля была окружена угрюмыми горами, и в душе Кушрета начали зарождаться тёмные чувства. Ему казалось, что за вершинами гор лежат новые миры, но там не было ничего — и яркие мечтания юноши рассыпались в прах. Сюда не проникал даже слабейший отблеск солнца, всё было безучастным, и зловещие тени этой жестокой среды взращивали в душе Кушрета невыносимое, граничащее с безумием чувство абсолютной утраты. Всё, что рождалось в этих краях, было отмечено печатью тления, здесь не осталось места для человеческой радости, которую люди привыкли видеть в своих грёзах. Здесь не осталось места даже для свободы — этого всеобщего достояния человечества. Вновь теряя сознание, Кушрет понял, что наконец оказался в краю, являющимся истинным домом для каждого из смертных, и именно здесь ему, как и многим другим до него, суждено встретить свой конец — чуждое человеческому пониманию, невообразимое никаким умом окончательное исчезновение, в котором навсегда оборвётся его путь.

Той ночью, когда Кушрет упал без сил на тропе в горной теснине, не только рыбаки Зуса, но и жители далёкого Цернгота, Лесквиана и Оггон-Зая наблюдали в небе над Забдамаром таинственное явление призрачного, противоестественного света, кишащего сонмом нечестивых ликов и теней, застившего собой звёзды. Пытливые чародеи, стремясь выяснить суть пугающего феномена, отправились на поиски источника свечения к той самой теснине, что связывает Забдамар с городом Зусом, но никто из них не смог разгадать тайну сияния, пришедшего из занебесных высей. Одни говорили, что это был неудачный ритуал какого-то никчёмного чародея, другие же, напротив, узрели в нём грозно знамение, и пророки всех мастей с пылом доказывали, что этот небесный свет был неоспоримым предвестником грядущей гибели Гипербореи. Минули века, и легенда о небесном свете сохранилась лишь в смутных и жутких преданиях этих земель, но имена старика у костра и бесследно исчезнувшего торговца Кушрета, пропавшего в теснинах около Зуса были стёрты неумолимым временем и никогда больше не слетали с уст жителей Гипербореи.

Курахиса Суми Предисловие

Девушка из Узульдарома

Возвращение в Старый мир

Забытая доисторическая эпоха. Эссе

Смерть Зулохима

Свет из родных краёв

Историк злой судьбы

Орглиас (Трилогия Орглиаса 1)

Колдовство Иккуа (Трилогия Орглиаса 2)

Наследие Фарнагоса

Мученик

Битва Зетроса

Белые всадники

Вера в Богиню

Том II

Предисловие Курахиса Суми

Воскрешение чародея (Трилогия Орглиаса 3)

Храм Йига

Святилище Тсатоггуа

Проклятие Ведамы

Два мечника Комморьома

Искатель

Последняя утопия

Огненное королевство Тчо Вулпаноми

Перевод В. Спринского

Поскольку он считался признанным гением механики, подобные случаи были нередки.

По мере того как музыка, еда и танцы усваивались телами и умами гостей, беседа вскоре перешла на тему науки. В конце концов, именно ради этого Куонкуо их и пригласил. Каждый из присутствующих находился на переднем крае научной мысли — кто как теоретик, кто как технолог или инженер. Но все они обладали качеством, которое ценили превыше всего: способностью проникать в тайны вселенной.

В этой комнате собрались самые выдающиеся учёные умы планеты. Именно они руководили всеми научными проектами, выводя мир на новые ступени познания.

Пребывая в приподнятом настроении, Куонкуо мастерски направил разговор в нужное ему русло. Его возбуждение росло на глазах. По ходу вечеринки непроизвольные сигнализаторы эмоций на его верхнем панцире начали транслировать ликование и триумф, а глазные пластины приобрели необычную прозрачность.

Друнду начал терять терпение.

— Что ты задумал, Куонкуо? — пробормотал он во время паузы, когда разносили напитки. — Я не ребёнок, меня не проведёшь.

Куонкуо издал смешок. Друнду не стал расспрашивать дальше, зная, что Куонкуо нельзя торопить.

Несмотря на любопытство, в последующий час математик глубоко увлёкся общей беседой. Обсуждали межпланетные полёты — тему, которая занимала многих из присутствующих.

Подготовка к первой космической экспедиции шла с огромным энтузиазмом, и многие предсказывали, что она увенчается успехом при жизни нынешнего или следующего поколения. Большинство экспертов сходилось во мнении, что первая высадка произойдёт на чуть менее доступной внешней луне, так как внутренняя луна обладала атмосферой, содержащей десять процентов самого опасного из известных газов — кислорода, а также водяной пар. Такая среда была настолько смертоносной и разрушительной, что мало на какой из планет в галактике нашлись бы условия хуже.

Проблема поиска материалов, способных выдержать условия на внутренней луне, даже не приблизилась к решению. Однако Друнду не сомневался, что высадка состоится в течение одного-двух столетий — как ни парадоксально, спустя долгое время после того, как будут исследованы планеты Вангане и Круро.

Около полуночи Куонкуо перевёл дискуссию на один из фундаментальных вопросов физики.

— Давайте рассмотрим, — сказал он, — закон действия и противодействия.

Предложение прозвучало прямо в разгар спора о межпланетных излучениях. Учёные посмотрели на него с недоумением, но в предвкушении.

— Вопрос, который меня занимает, — продолжил Куонкуо, чьи глазные пластины почти что начали светиться, — заключается в том, возможно ли действие без противодействия?

Штроле, специалист по динамике, подал голос:

— Совершенно невозможно.

— Ни при каких обстоятельствах?

— Каждому действию соответствует равное по силе и противоположное по направлению противодействие. Это незыблемый закон движения.

— А если предположить, что существует исключение?

— Это немыслимо.

Куонкуо выглядел безмерно довольным.

«Хорошо, — подумал Друнду. — Наконец-то этот идиот выложит всё…»

— Что ж, — сказал Куонкуо после паузы, — мы решили, что у закона нет исключений. Но почему это является законом? Что за ним стоит?

Очевидно, Куонкуо готовил почву для того, чтобы Штроле произнёс пролог, прежде чем сам он явит сюрприз. Специалист по динамике не спешил с ответом. Он прочистил голосовые трубки струёй воздуха и принял задумчивый вид.

— Закон действия и противодействия, — медленно проговорил он, — помимо его очевидного и повсеместно наблюдаемого функционирования, основан на ещё более глубоком постулате динамического целого. Этот постулат гласит, что вся вселенная представляет собой динамическое единство, и баланс всегда сходится. Так должно быть, иначе вселенная не сохраняла бы свою физическую целостность. Если бы существовало движение без компенсирующего противоположного движения…

Булькающий смех донёсся из глубин нижнего панциря Куонкуо. Терпение Друнду окончательно лопнуло.

— Полно тебе, Куонкуо! — воскликнул он. — Не играй с нами. У тебя что-то есть для нас. Что это?

— Совершенно верно, друзья! Я изобрёл устройство, которое движется без отдачи. Впервые баланс не сходится!

Гости насмешливо загудели.

— Заставь нас поверить в это! — сказал Штроле.

Куонкуо снова рассмеялся.

— Уверяю, ты ошибаешься, — настаивал Штроле, и его эмоциональные усики бешено задёргались. — Динамическое целое абсолютно исключает подобное!

— Что ж, давайте не будем спорить. Пройдёмте со мной в соседнюю комнату. Там я продемонстрирую невозможное!

Он двинулся к двери, распахнув её драматическим жестом. Раздался дружный шорох подушечек лап по мозаичному полу: гости потянулись за Куонкуо, толкаясь в предвкушении нового изобретения. Воздух наполнился возбуждённым, недоверчивым щебетанием.

Друнду удалось пробраться вперёд, поэтому у него было больше времени, чем у остальных, чтобы осмотреться. Комната, в которую их привёл Куонкуо, была просторной и служила дополнительной мастерской. Вдоль одной стены аккуратно стояли верстаки и станки. В центре, специально для данного случая, был поставлен небольшой столик.

Когда гости собрались вокруг него, воцарилась тишина. Куонкуо явно подготовил всё заранее. На столе стояли большие пружинные весы, в чаше которых покоился причудливый двигатель, состоящий из нескольких толстых эллиптических роторов, кулачков и приводных ремней, собранных в очень сложную конструкцию. Всё устройство было заключено в металлический каркас.

Никаких признаков мотора не наблюдалось. Прибор был размером около двух футов с каждой стороны, и большую часть его массы, казалось, составляли роторы.

— Электродвигатель и батареи находятся внутри металлических грузов, — пояснил Куонкуо. — Я мог бы рассказать вам об этом гораздо раньше, но моей мастерской потребовалось два года, чтобы изготовить это маленькое устройство, и мне хотелось, чтобы это стало сюрпризом. Теперь смотрите, как я докажу, что действие может существовать без противодействия. Пожалуйста, обратите внимание: стрелка весов не показывает никакого давления вниз, когда устройство взлетает.

При этих словах гости в изумлении подались вперёд, изучая машину со всей мощью своего тренированного интеллекта.

— Я скажу несколько слов о принципе работы, — продолжал Куонкуо. — Эллиптические роторы вращаются с высокой скоростью, развивая центробежную силу. Они устроены так, что вращаются эксцентрично, создавая одностороннюю тягу. Однако важным моментом является то, что центр вращения постоянно смещается. Ось каждого ротора перемещается так, что поднимающееся плечо всегда оказывается тяжелее. В принципе всё просто, верно? Но чрезвычайно сложно в механическом исполнении.

Куонкуо включил машину. Роторы закрутились, поднимаясь и опускаясь с характерным перекосом, неуклонно ускоряясь, пока не превратились в размытое пятно, похожее на пропеллер.

Сначала стрелка весов дрогнула. Затем устройство поднялось с чаши весов и устремилось к потолку.

Как и обещал Куонкуо, после первоначального колебания стрелка не зафиксировала никакой отдачи. В тот момент, когда аппарат поднялся в воздух, она вернулась к нулю.

— Невероятно! — прошептал Штроле. — Куонкуо, это правда? Ты уверен, что нет никакой обратной тяги?

— Совершенно уверен! Роторы создают чистую силу в одном направлении и не нуждаются в опоре. — Но это значит, что постулат динамического целого неверен!

Куонкуо торжествующе забулькал; Друнду видел, что тот едва сдерживается, чтобы не пуститься в пляс от радости.

— Да, именно так. Что ж, иногда полезно встряхнуть основы. И, джентльмены, именно этот двигатель доставит нас к планетам!

Но ни Куонкуо, ни Штроле не знали всего. На другом конце галактики, далеко за пределами их понимания, в мире, где другие научные умы задавались теми же вопросами, почти идентичное устройство примерно той же массы внезапно пришло в движение и направилось точно в противоположную сторону…

Первая публикация в New Worlds SF, April 1965

Перевод В. Спринского

(а) Своего работодателя, Генриха Людезинга, чьё терпение было исчерпано бесконечными жалобами разгневанных мужей, ревнивых любовников и заботливых родителей, что едва ли способствовало бесперебойной работе фабрики часов с кукушкой Людезинга, где Папа много лет проработал бригадиром;

(б) Пастора Хундхаммера и его жены, которые снова поймали его на хорах с мисс Дорой Гроссапфель, чьи эластичные штанишки, демонстрирующие её впечатляющие формы, так легко снимались; и

(в) Закадычной подруги Мамы Шиммельхорн, миссис Лаубеншнайдер, которая была пенсильванской немкой и экспертом по ведьмам, заклинаниям и проклятиям, и изо всех сил пыталась предостеречь его от некой мисс Морвы Полдракон, недавно поселившейся на той же улице, несколькими домами дальше, о которой он не мог перестать думать с момента её появления. Не впечатлённая его высоким ростом, огромной белой бородой и могучими мускулами, она выказывала лишь раздражение в ответ на все попытки привлечь её внимание.

Миссис Лаубеншнайдер торжественно сообщила ему, что мисс Полдракон не просто ведьма, а исключительно опасная ведьма, чья мать происходила из длинной линии печально известных салемских ведьм, штат Массачусетс, а отец — из Корнуолла, который, как все знают, кишел ведьмами.

Папа Шиммельхорн, мысленно раздевая объект их разговора, слушал лишь вполуха. Внутренний взор рисовал ему даму, сильно отличающуюся от привычных хорошеньких кисок: Морва Полдракон была высокой, смуглой и стройной, и действительно выглядела как хорошо сложенная, вызревшая под благодатным солнцем вампирша. Мысль о том, что она ведьма, да ещё и вредоносная, показалась ему совершенно абсурдной, о чём он немедленно сообщил.

— Это глюпо! — заявил он. — Федьмы не молоды и не красифы. Они просто старые кошёлки с мётлами! Это фсе знают К тому ше, разфе федьма стала бы работать ф дер французском ресторане у старой мадам Гаргусс, нихт вар?

Оскорблённая, миссис Лаубеншнайдер взъерошила пёрышки и ответила, что ведьмам тоже нужно есть, что иногда они ведут себя скрытно по своим тёмным причинам, и что хотя она пыталась избавить бедную Маму от известий о его неподобающем поведении, теперь ей придётся раскрыть всё. Затем она резко развернулась, подобрала юбки и унеслась на чаепитие с Мамой и миссис Хундхаммер. Гневная отчитка, которую он получил по возвращении Мамы, побила все рекорды, сопровождаемая, как всегда, тычками острым концом её чёрного зонта, и только когда она отлучилась в ванную, ему удалось сбежать.

Не в его натуре было, находясь в немилости у судьбы и в глазах мужчин (и женщин), в одиночестве оплакивать своё положение изгоя общества. Вместо этого он всегда искал убежище в своей подвальной мастерской, среди множества придуманных и изготовленных им самим хитроумных часов с кукушкой (многие из которых были с рейтингом X), и изливал душу своему старому полосатому коту Густаву-Адольфу, который в это время с комфортом обедал жирной полёвкой, пойманной часом ранее.

— Ах, Густав-Адольф, — сказал он, уныло качая головой. — Это трахедия, фсе эти старые женшшины, фроде Мамы унд фрау Лаубеншнайдер. Ну хорошо, фрау Лаубеншнайдер делает тебе прекрасный ошейник от блох, со всеми хексен-знаками. Но она фсё рафно не понимает нас, мушшин, унд чтобы оставаться полными пороха, мы долшны гоняться за хорошенькими кисками.

— Мрроу-оу! — прокомментировал Густав-Адольф, что в переводе с кошачьего означало: «Да как бы не так!» Он откусил ещё кусок полёвки, нашёл его особенно сочным и затарахтел громовым мурлыканьем.

— Но, — продолжал Папа Шиммельхорн, — старые женшшины не могут понять, какие чуфстфа фызыфает у меня маленькая Морва. Густав-Адольф, ты бы только уфидел её! — Его большие руки любовно очертили в воздухе сначала грудь, затем попу. — Ты не мошешь предстафить! Она просто как...

Но прежде чем он успел рассказать своему другу, какова на самом деле мисс Морва, в подвальную дверь тихонько постучали.

Его сердце подскочило. Может быть, это она? Неужели Морва наконец поняла, что упускает, и пришла его искать?

Он подскочил к двери в мгновение ока и распахнул её. Перед ним предстал Малыш Антон Фледермаус, его внучатый племянник. На улице позади него стоял «роллс-ройс» императорского жёлтого цвета с гонконгскими номерами и китайским шофёром в ливрее, ибо Малыш Антон проделал долгий путь с тех пор, как Папа Шиммельхорн несколькими годами ранее забрал его, неказистого, прыщавого подростка с Эллис-Айленда, куда он в тот момент прибыл из Швейцарии. Теперь, будучи главой специальных служб Пенг-Плантагенета, крупнейшего в мире конгломерата корпораций, он щеголял в костюме с Сэвил-Роу, галстуке Old Etonian (любезно предоставленном Горацием Пенгом и Ричардом Плантагенетом, оба из которых имели право его носить) и с тщательно культивируемым английским акцентом.

На мгновение лицо Папы Шиммельхорна отразило разочарование.

Малыш Антон улыбнулся.

— Ах, дорогой двоюродный дедушка, ты, похоже, не очень-то рад моему появлению. Позволь угадать — ты, наверное, ожидал увидеть прекрасную даму?

Папа Шиммельхорн тяжко вздохнул.

— Заходи, Малыш Антон, заходи. Разумеется, йа фсегда рад тебя фидеть. Просто… ну, у меня проблемы.

— Я знаю, — ответил его внучатый племянник. — В течение последнего часа я был наверху с Мамой. Она только что ушла. Она рассказала мне всё — ну, почти всё.

Закрыв дверь, Папа Шиммельхорн провёл его мимо своего туристического парового автомобиля «Стэнли Стимер» 1922 года, выкрашенного в британский гоночный зелёный, в свою мастерскую.

— А теперь, — сказал он, выдвигая два шатких стула с плетёными сиденьями, — садись. Йа расскашу фсё остальное.

Следующие десять минут он красноречиво расписывал прелести Морвы Полдракон — те, что очевидны всем, и другие, ещё более важные, которые, предположительно, откроются только в её постели.

— Ты не поферишь! — воскликнул он. — Однашды дер фечером, мошет быть, на одну секунду, йа фидел её глаза — майн готт! Мне кашется, они сфетятся ф дер темноте! Красные, Малыш Антон, как у сиамской кошки! Мошешь себе предстафить? Дер ночью, а потом, на дер подушке рядом с тобой? Как романтично!

Малыш Антон подавил желание сказать ему, что мисс Морва кажется ему откровенно жуткой.

— Ты ведь шутишь? — спросил он.

Папа Шиммельхорн заверил его, что это не так, а затем продолжил рассказывать о простой кампании, которую до сих пор осуществлял. Она, заявил Папа, играет в недотрогу. Дважды она приказывала ему — как бы это сказать — отвалить. Но он ничуть не падал духом. Возможно, она говорила с миссис Людезинг или с миссис Хундхаммер, может быть, даже с Мамой.

— О, эти старые женшшины! Малыш Антон, они думают, что она федьма — что за фздор! Федьма с юниферситетским дипломом! Мошет быть, по генетике. Она работает у мадам Гаргусс ф дер французском ресторане, со всеми этими лягушками.

— Ты имеешь в виду La Grenouille d’Or*?

— Йа, йа!

* «Золотая Лягушка» (фр.).

— Надо же! Это место славится своими лягушачьими лапками. Мы слышали о нём даже в Гонконге. Оно упоминается в путеводителе Мишлена — там сказано, что они хотели бы, чтобы это заведение находилось во Франции. Разве не она сама выращивает всех лягушек? Наверное, поэтому она и наняла твою маленькую Морву, чтобы разводить самых лучших.

— Ты смышлёный, Малыш Антон. Наферное, поэтому моя Морва там и работает. Такие замечательные лягушки — Густав-Адольф теперь часто ходит к пруду охотиться.

— Мммрроу! — проворчал Густав-Адольф.

Малыш Антон погладил его по голове.

— Кот-гурман, — одобрительно прокомментировал он.

На стене одни из самых больших часов внезапно распахнули дверцы, чтобы показать трёх похотливых кукушек, отмечавших эротические выходки сатира с двумя пухленькими нимфами, и сообщить миру, что сейчас четыре часа.

Это представление, казалось, подбодрило Папу Шиммельхорна, и Малыш Антон решил ковать железо, пока оно если и не горячо, то хотя бы нагревается.

— Забудь о своих проблемах, уважаемый двоюродный дедушка, — сказал он. — У меня есть для тебя предложение — и не только от меня, но и от Пенг-Плантагенета — хотя идея была мой. Мы все можем, как выражаетесь вы, американцы, сколотить целое состояние.

Папа Шиммельхорн покачал головой.

— Йа не хочу колотить состояние, Малыш Антон. У меня есть моя хорошая работа у Хайнриха Людезинга — скоро он фсё забудет, унд я фернусь к нему — унд у нас много денег ф банке, ф Шфитцэрланд.

Искренние и открытые черты лица Малыша Антона, которые так обманывали Маму Шиммельхорн, не выдавали ни капли той хитрости, которая позволила ему получить должность в Пенг-Плантагенет и преуспеть на ней.

Он наклонился вперёд и доверительно похлопал Папу Шиммельхорна по колену.

— Я знаю, что ты не на мели, — сказал он, — но, дорогой Папа, можешь ли ты добраться до этих денег без ведома Мамы?

Папа Шиммельхорн вынужден был покачать головой.

— Мошет быть, если это будет фсего пять долларофф, — сказал он.

— Очень хорошо. Если ты примешь моё предложение — наше предложение, — Пенг-Плантагенет позаботятся о том, чтобы тебе платили наличными, стодолларовыми купюрами, в большом количестве. Они могут сослужить тебе хорошую службу с хорошенькими кисками — даже если у них есть дипломы. Просто представь, что ты сможешь одарить её бо́льшим количеством денег за неделю, чем она зарабатывает на лягушачьей ферме за год?

Папа Шиммельхорн нахмурился. Он подумал о своих бесчисленных амурных успехах.

— За фсю сфою шизнь, Малыш Антон, мне никогда не приходилось платить за это — ни разу! — обиженно ответил он.

— Да ладно тебе, — ответил его внучатый племянник. — Не смотри на это так. Всё, что ты будешь делать — это помогать ей преодолеть — как бы это назвать? — её девичью скромность.

— Это фозможно, — немного неохотно признал Папа Шиммельхорн.

— Очень хорошо. — Малыш Антон заговорщицки понизил голос. — Послушай! Вот в чём дело! Ты ведь слышал о лауреатах Нобелевской премии? О том, как они пополняют банки спермы, чтобы в мире было больше гениев? Конечно, слышал. Ну так задай себе один вопрос — что сделали все эти нобелиаты? Что они совершили такого, что может сравниться с твоим изобретением машины времени? С тем, как ты сделал гнурр-пфейф, чтобы выманивать гнурров из всех щелей — существ с иного плана бытия? С тем, как ты превратил свинец в золото?* Сколько из них могли бы сделать хоть что-то подобное?

* См. роман «Золото Шиммельхорна».

— Думаю, ни один, — скромно сказал Папа Шиммельхорн, — но помни, Малыш Антон, йа не фыиграл Нобелевскую премию, унд йа гений только ф дер подсознании, как сказал герр доктор Юнг. Ф остальном йа глюпый. Эти спермобанкиры никогда не примут мой фклад.

— Конечно, не примут, мудрый двоюродный дедушка. Это было бы всё равно, что пустить лису в курятник. Все эти нобелиаты не смогут составить тебе конкуренцию. Вот почему нам придётся открыть твой частный банк спермы — твой и только твой. Но не волнуйся, Пенг-Плантагенет позаботятся обо всех деталях реализации данного замысла. Честное слово, самые богатые и амбициозные женщины выстроятся в очередь отсюда до Тайбэя!

До Папы Шиммельхорна начал доходить весь смысл этого предложения, в который то и дело вплетались смутные видения образа мисс Морвы.

— Ты хочешь сказать, что мне самому придётся стать шфейцарским спермобанкиром? — медленно пробормотал Папа Шиммельхорн. — Софсем одному?

Маленькие голубые глаза Малыша Антона жадно заблестели.

— Ты попал в точку, Папа! — ответил он. — Подумай об этом. Нет ничего проще!

— Софсем одному? — повторил Папа Шиммельхорн. — Йа долшен делать это софсем один? — Он откинулся на стуле, свирепо сверкая глазами. — Ах, Малыш Антон, тебе долшно быть стыдно! Никогда! Ни разу с тех пор, как мне исполнилось тфенадцать лет!

— Папа! Папа! — взмолился Малыш Антон. — Ты же в долгу перед миром. Если все эти нобелиаты могут так делать, почему не можешь ты?

— Доннерветтер! Они старики, у которых больше нет пороха, унд они не могут гоняться за кисками. Для них фсё по-другому. Но для меня, Малыш Антон, никогда!

Малыш Антон не смутился и спокойно разыграл то, что, как он надеялся, было козырным тузом в его рукаве.

— Но тебе вовсе не придётся справляться совсем одному, двоюродный дедушка. Ты, как никто другой, мог бы найти одну или двух молодых леди, которые — скажем так — протянули бы тебе руку помощи.

Папа Шиммельхорн брезгливо скривил нос. Он снова начал протестовать. Затем, внезапно, в его воображении вновь возник образ мисс Морвы, и ему пришла в голову мысль, что, действительно, никто не знает, к чему может привести такое предварительное заигрывание. Он вспомнил несколько случаев, когда она отвергла его ухаживания. Припомнил и своё недавнее унижение от миссис Лаубеншнайдер и Мамы, от Хундхаммеров и Людезингов. И, как заметил его умный внучатый племянник, было верно, что сердца некоторых женщин, которые холодно реагировали даже на такое великолепное проявление мужественности, как у него, можно было растопить подарками — бриллиантами, изумрудами, рубинами, «Мерседес-Бенцами» или старомодными наличными деньгами. В течение минуты или двух он обдумывал эти идеи, и его решимость начала таять. Наконец, давая понять, что интересуется только из любопытства, он спросил, в какой степени Пенг-Плантагенет готовы поддержать этот проект?

Малыш Антон полез во внутренний карман своего модного пиджака и достал толстый конверт.

— Двадцать тысяч для начала, — ответил он, — и все стодолларовыми купюрами. Этого будет достаточно? — Он с некоторой опаской посмотрел на своего двоюродного дедушку. — Ты же не думаешь о своей мисс Морве, не так ли? Пусть она и не ведьма, но если её глаза действительно светятся красным в темноте — ну, тебе лучше быть осторожным. По крайней мере, выясни о ней побольше — узнай, что ею движет, чего она на самом деле хочет.

— Не фолнуйся, — заверил его Папа Шиммельхорн, потянувшись за конвертом. — Йа думаю, что для начала этого хфатит. Если мне понадобится больше, йа позфоню за счёт абонента ф Гонконг. Малышка Морва сама учёная. Йа расскашу ей, как мы профедём дер феликий научный эксперимент с Нобелевскими лауреатами. — Он подмигнул, хитро, как змей. — Мошет быть, йа скашу ей, как сделать так, чтобы однашды она сама получила дер премию.

— Это было бы мило, — сказал Малыш Антон с большим сомнением. — Но не пытайся звонить мне в Гонконг, пока я не вернусь. У меня важные дела в Чикаго, Денвере и Лос-Анджелесе, и я снова свяжусь с тобой по пути в Лондон примерно через неделю. Тогда ты сможешь рассказать мне, как идут дела, и я подготовлю для тебя лабораторию.

— Лабораторию? — озадаченно спросил Папа Шиммельхорн.

— Конечно! — рассмеялся Малыш Антон. — Совсем небольшую — для нашего «товарного запаса».

Даже в Беркли, где она получила степень магистра наук, Морва Полдракон считалась немного странной. Её наряд всегда был почти оскорбительно официальным; она неизменно отказывалась участвовать во внутриуниверситетских мероприятиях, таких как демонстрации против ядерного оружия и поджоги академических зданий; её случайные сожители-бойфренды, некоторые на выходные или два, другие на целых две недели, были либо преподавателями, либо, по крайней мере, выглядели так, будто ими являлись; и у неё был необъяснимый способ отвадить любого нормального, здорового парня, который хотел её соблазнить — после этого они, казалось, никак не могли понять, что именно произошло.

Истина, как и предполагала миссис Лаубеншнайдер, заключалась в том, что Морва действительно была ведьмой — и не какой-то заурядной, обыкновенной ведьмой. Одна из её прародительниц в Корнуолле была сожжена на костре во времена правления короля Якова II за то, что превратила соотечественницу в гусыню и угрожала подать её на ковене в Вальпургиеву ночь. Ряд её родственников, как в старой Англии, так и в Массачусетсе (куда они прибыли с первыми поселенцами), в разное время были повешены, подвергнуты публичному поношению в колодках, изгнаны из города или вываляны в смоле и перьях за такие проступки как проклятие скота, порча урожая и наведение волдырей, бородавок и зуда на детей своих врагов. Другие, более успешные деятели — их было гораздо больше — преуспели в юриспруденции, политике и валютных махинациях, если это были мужчины, или как любовницы богатых и влиятельных людей, если это были женщины.

Морва, обладавшая научным складом ума, обсудила этот вопрос со своей пожилой бабушкой, двумя дядями и тётей, все из которых были адептами ведьмовского ремесла, и они согласились с ней, что тот, кто искусен как в колдовстве, так и в генной инженерии, будет трижды вооружён, поскольку эти две дисциплины, очевидно, дополняют друг друга. Они мудро посоветовали ей избегать соблазнов крупных, сложно устроенных корпораций после завершения образования, а вместо этого искать нишу, где она могла бы проводить собственные исследования в своих интересах.

— Дорогая Морва, — предупредила её бабушка, — независимо от того, сколько они тебе предложат, эти крупные корпорации не обеспечат тебе условий, в которых ты сможешь проводить действительно важные эксперименты — ну, знаешь, к примеру, создавать подменышей или делать так, чтобы кто-нибудь родил настоящего гомункула вместо обычного ребёнка. Ох, как бы я хотела быть в твоём возрасте и обладать твоими возможностями! Всё, что мы всегда делали или пытались сделать, прилагая столько усилий со всеми нашими заклинаниями и вызовами, сейчас было бы намного проще исполнить.

Итак, Морва, оставив университет, ждала подходящего случая и наконец ответила на объявление мадам Гаргусс о поиске генетика.

Мадам разместила его в отраслевом журнале по генетике и ответила на письмо Морвы по телефону. Всё, что ей было нужно, заявила она, это вывести самых больших, здоровых и вкусных лягушек во всём мире — намного лучше лягушек Франции или Луизианы. По её словам, она была вдовой мастера-повара Аристида Гаргусса, создателя тысячи незабываемых рецептов с использованием les grenouilles, автора научных работ на такие темы, как «Съедобная лягушка, уход и приготовление»; «Лягушка, вершина изысканного застолья; и «Лягушка в болезни и здравии, руководство для ресторатора». Она выслушала академические квалификации Морвы и предложила ей стипендию, которая, хоть и оказалась немного меньше, чем могла бы заплатить крупная корпорация, была более чем достаточной; и Морва немедленно согласилась.

Мисс Полдракон не составило труда найти удобную квартиру. Она просто сказала об этом другим членам своего ковена, и через день-два у неё была квартира с умеренной арендной платой и договором аренды. Мадам Гаргусс, которая ожидала, что ей придётся немного повозиться с жильём для своей новой сотрудницы, была в восторге. Она сразу же пригласила Морву поужинать с ней в «Золотой Лягушке». Они, конечно же, лакомились лягушачьими лапками, выбранными мадам из меню, включающего, около дюжины рецептов её великого покойного мужа, которым предшествовал изысканный суп-пюре из лягушек под белым соусом.

Сам ресторан находился на первом этаже красивого каменного особняка, датируемого концом восемнадцатого века, верхние этажи которого занимала она сама.

— Воистину, здесь я осуществляю мечту моего мужа, — заявила она. — Только представьте! Именно здесь, в Америке, и нигде более! Naturellement*, мне пришлось пойти на компромиссы. Вот например, — она указала на огромный аквариум у одной из стен, в котором плавало сто, а то и все двести лягушек, счастливо не подозревающих о своей участи, — это для нуворишей, понимаете? Они платят, чтобы выбрать свою собственную. Только для cognoscenti**, интеллигенции, мы сохраняем самых лучших, таких, как те, которых будем есть сами. Для черни у нас есть замороженные лягушачьи лапки из Кореи и Тайваня; они не видят разницы. Но, к счастью, Йельский колледж рядом, — вздохнула она. — Конечно, это не Сорбонна, но всё же люди не совсем безграмотны, за что нам нужно быть благодарным, нес па?

— Ah, oui! Mais certainement!*** — согласилась Морва.

Мадам хихикнула, и золотая брошь в виде лягушки на её могучей груди сделала плавательное движение.

— Ах, мы отлично поладим, вы и я, — сказала она. — Я вижу, вы молодая леди с интеллектом и... — она заметила, как глаза её клиентов-мужчин следили за Морвой, — конечно же, достойной моралью. Но скажите мне, почему вы постоянно носите эти красивые зелёные очки?

Морва объяснила, что долгие занятия учёбой сделало её глаза исключительно чувствительными.

— Pauvre petite!**** Теперь, работая на меня, с моими лягушками, вам не придётся так сильно напрягать их. У вас будет собственная лаборатория, в маленьком здании возле grenouilliere*****, моего пруда с лягушками, и вы сможете оснастить её как пожелаете. Завтра я вам покажу. Мы здесь очень хорошо относимся к нашим лягушкам... — её грозная челюсть расслабилась в сентиментальной улыбке. — Да, действительно! Когда мы их убиваем, они не чувствуют боли. Мой муж всегда говорил: «Филомена, наши лягушки — аристократы. Они заслуживают аристократической смерти». Он изобрёл маленькую гильотину, которую мы используем. Пуф! И всё кончено в одно мгновение. Часто, когда мы готовим банкет, я беру своё вязание, сажусь на кухне и наблюдаю. После ужина вы увидите.

* Естественно (фр.).

** Знатоков (фр.).

*** О да! Конечно же! (фр.).

**** Бедняжка! (фр.).

***** Лягушатника (фр.).

Морва, наблюдая за маленьким батрахианским царством террора, которое сотрудники мадам устроили для её удовольствия, выразила своё одобрение гуманитарному инстинкту, который побудил всё это сделать, и Мадам почти замурлыкала от удовлетворения.

— Ма шер, — сказала она, — я никогда не смогла бы быть жестокой с ними, моими лягушками. Они такие милые маленькие создания!

На следующее утро она показала Морве пруд с лягушками. Он находился недалеко от ресторана и его питал небольшой ручей, по большей части загнанный под землю городской застройкой, но здесь он ненадолго выходил на поверхность. Это был большой пруд, окружённый рогозом, цветущими кустами и высоким забором из сетки-рабицы, устрашающе увенчанным колючей проволокой. Рядом стояло небольшое, но очень современное здание.

— Вот где вы будете работать, — провозгласила мадам. — Только днём сюда будет приходить кое-то ещё — Малыш Пьер, которого я привезла из Франции. Он определяет пол лягушек, даже головастиков и всегда может выбрать самцов, это семейный секрет на протяжении многих поколений. Он приходит дважды в неделю, не чаще. — Она отперла дверь. — Смотрите!

Морва увидела удивительно хорошо оборудованную лабораторию, где был даже японский электронный микроскоп.

— О, мадам Гаргусс! — воскликнула она. — Это великолепно! Я уверена, что буду очень счастлива работать здесь.

И действительно, в течение нескольких месяцев Морва работала со всем удовольствием. Она установила эффективные заклинания, чтобы защитить пруд от сов и других хищников, и, соединив современную науку с щедрой порцией магии, ей удалось вывести несколько новых пород лягушек — более быстро созревающих, более выносливых, чем их предшественники, и с гораздо более мясистыми лапками. Тот факт, что мадам начала выражать недовольство, потому что они были ненамного крупнее обычных лягушек-быков, не беспокоил её. Она верила в свой опыт и свой конечный успех.

В течение долгого времени единственной занозой в её плоти был Папа Шиммельхорн.

Утончённость не была его сильной стороной, но он начинал с малого, улыбаясь ей на улице или в супермаркете, демонстрируя свои огромные мышцы, комментируя погоду и напутствуя пожеланием приятного дня. Сначала она была слегка позабавлена этим и просто отвечала тем, что смотрела сквозь него, но вместо того чтобы разочароваться, он перешёл к следующему шагу: звонил в её дверь и, извиняясь, предлагал небольшие букетики цветов, лично собранных в соседских садах, или маленькие пакетики леденцов и карамелек. Каждый раз она свирепо смотрела на него и захлопывала дверь перед его носом.

Явно раздражённая, она задала несколько вопросов о нём соседям и получила подробный отчёт, основанный на сплетнях. Это не вызвало у неё желания развить их знакомство. Затем, заметив колдовские гексен-знаки, нарисованные на доме Шиммельхорна, она задала больше вопросов, узнала о миссис Лаубеншнайдер и совершенно правильно догадалась, что её собственная связь с ведьмовским ремеслом скоро, как минимум, станет предметом слухов, что усложняло ситуацию.

Она позвонила своей бабушке, которая разумно посоветовала ей продолжать игнорировать старого дурня — в конце концов, он всего лишь механик, специализирующийся на часах с кукушкой — и ни в коем случае не прибегать к колдовству, если только у неё не будет иного выхода. «Мало нам этой голландско-пенсильванской сплетницы, которая вцепилась в тебя мёртвой хваткой, но пока что она не может ничего, кроме как чесать языком. Мы постараемся выяснить, каковы её связи, и получится ли у неё причинить тебе какой-либо вред, если ты попытаешься наложить на него заклятие или что-то в этом роде. Запомни, если большинство людей перестало верить в ведьм, это ещё не значит, что мы в безопасности. На деле всё куда хуже: теперь они утратили страх перед нами. Так что будь осторожна, дорогая».

Морва приняла совет близко к сердцу, и даже когда Папа Шиммельхорн раздобыл её номер, которого не было в справочнике, подкупив девицу в телефонной компании, и начал донимать сладкими комплиментами тем частям её анатомии, которые он находил наиболее заманчивыми, она ничего не делала, и лишь решительно вешала трубку. Наконец Морва сменила номер. Затем она начала получать приторные поздравительные открытки, обычно с намекающими маленькими записками, написанными не слишком аккуратным почерком, и подарки, принесённые невинными третьими лицами (обычно соседскими детьми), которые всё были добросовестно отправлены обратно. В конце концов, ему снова удалось заполучить её телефонный номер.

К тому времени, когда Малыш Антон прибыл со своим предложением, Морва Полдракон была уже сыта по горло, и, что ещё больше усложняло ситуацию, больше не могла по-настоящему найти убежище в своей работе, потому что мадам — теряя терпение и жаждая славы и богатства — начала пилить её за то, что лягушки не достигали колоссальных размеров, что сделало бы ресторан ещё более знаменитым, чем он был сейчас. Так что, если не мадам жаловалась, то Папа Шиммельхорн пялился на неё, или названивал в любое время суток, или отправлял свои абсурдные сообщения и подарки, и даже — не один раз — умудрялся интимно ущипнуть её в толпе покупателей. Ведьмам, как и всем остальным, нужен кто-то, кому можно довериться, а в Нью-Хейвене не было никого, к кому она могла бы благоразумно обратиться — уж точно не к мадам, разумеется, не к Маме Шиммельхорн (которую, несомненно, предупредила её подруга миссис Лаубеншнайдер), и даже не в полицию. Какой, чёрт возьми, смысл быть первоклассной ведьмой с чёрным поясом, если ей приходится терпеть такую ерунду? Бабушка не бабушка, сказала она себе, но она положит этому конец, даже если ей придётся навсегда положить конец самому Папе Шиммельхорну.

Такая возможность не заставила себя долго ждать. Как только Малыш Антон отправился в путь, Папа Шиммельхорн тщательно спрятал большую часть полученных двадцати тысяч в боковой карман «Стэнли» и, усадив на колени Густава-Адольфа, принялся составлять план кампании.

— Мы долшны быть вумными, Густав-Адольф, — заявил он. — На какое-то фремя никаких маленьких дер щипкофф сзади и никаких телефонных зфонкофф поздно ночью, чтобы она не злилась. Мы долшны быть чисто делофыми, как обычные шфейцарские банкиры.

— Ну да, конечно, — проворчал Густав-Адольф на кошачьем.

— Мошет быть, йа начну зафтра, когда Мама пойдёт в церкофь. Сначала йа пошлю Морве милое письмо, полное изфинений. Скашу ей, что, мошет быть, йа и грязный старикашка, как гофорит Мама, но у меня доброе дер сердце. Сначала йа ничего не скашу о дер спермобанке — только о Малыше Антоне и Пенг-Панфлажолете, унд о том, что йа гений. Йа скашу ей, что слышал, что она тоше гений ф генетике, унд что Пенг-Панфлажолет начинают большую научную программу и хотят её нанять.

Густав-Адольф одобрительно замурлыкал, и в течение следующего часа они обсуждали различные аспекты плана. Затем Папа Шиммельхорн поднялся наверх, стащил со стола Мамы её лучшие листы бумаги для писем и уселся сочинять своё послание.

Это был необычайный документ. Он унижался. Он неоднократно извинялся. Он объяснял, что, несмотря на свой преклонный возраст, всё ещё не застрахован от очарования поистине красивых женщин, и как иногда избыток энтузиазма вынуждал его выходить за рамки приличий и социальных норм. Он надеялся, что она простит его, или, по крайней мере, снизойдёт, чтобы выслушать предложение Пенг-Плантагенета. И тем временем, не примет ли она скромный подарок, который он посылает ей как знак своего искупления? Закончил он так: Либер фройляйн, я всегда остаюсь Вашим искренним унд верным другом, и формально подписался своим полным именем: Август Шиммельхорн. Подумав немного, он добавил: P. S. Произносится Ов-густ, но вы можете звать меня Папа. Затем он добавил ещё один P. S., попросив её отправить свой ответ через маленького мальчика, который доставит письмо вместе с его подарком, а не по почте или телефону, потому что Мама таких вещей не поймёт.

На следующее утро, после безмятежного ночного сна, он дождался, пока Мама уйдёт, затем отправился в ближайший торговый центр и купил сначала дизайнерские джинсы, достаточно обтягивающие, чтобы не осталось сомнений в мужественности его фигуры, а затем двух румяных, жеманных пластиковых гномов, изготовленных в Южной Корее по мотивам давно утерянного шварцвальдского стиля. Один сидел на толстом грибе; другой держал огромное земноводное, которое могло быть как лягушкой, так и жабой, и к которому гном, казалось, питал весьма нежные чувства. Папа Шиммельхорн прикрепил к ним открытку, на которой написал: Для дер лягушачьего пруда. Это, сказал он себе, был гораздо более тактичный подарок, чем бриллианты, чёрное кружевное неглиже, или даже дорогие шоколадные конфеты. Однако, в конце концов, добавил сентиментальный штрих: скромную веточку невинных подснежников.

Довольный, он вернулся домой, позвал местного двенадцатилетнего мальчика по имени Чонси и заплатил ему три доллара за доставку, взяв с него торжественное обещание — честное скаутское — никогда не проболтаться об этом Маме.

— Сегодня фоскресенье, — сказал он Густаву-Адольфу, — так что малютка Морва, наферное, дома, а Чонси хороший мальчик. Мошет быть, йа скоро получу отфет.

Два часа он нетерпеливо маялся, гадая, смог ли Чонси найти дом, или не отвлекла ли его от важной миссии какая-нибудь симпатичная подружка по играм, но в конце концов мальчик вернулся, задержавшись по пути, чтобы потратить три доллара на космические игры в аркаде.

— Классная чикса, Пап, — прокомментировал он, передавая бледно-голубой конверт. — Немного странная, но вау-вау!

Папа Шиммельхорн жадно схватил конверт и разорвал его.

— Йа! Вау-вау! — радостно воскликнул он, читая его, и его либидо настолько выросло, что он дал Чонси ещё два доллара, напомнил ему о его обещании и отправил его прочь.

Уважаемый господин Шиммельхорн. (прочёл он)

Я, конечно, слышала о Пенг-Плантагенете и, разумеется, заинтересована в их деловом предложении — если это действительно деловое предложение.

Могу ли я предложить Вам зайти ко мне в квартиру — скажем, сегодня вечером в восемь? — чтобы мы могли обсудить этот вопрос?

Искренне Ваша, Морва Полдракон.

Папа Шиммельхорн перечитал это утешительное сообщение и сплясал короткую джигу.

— Дорогая, — пропел он, — йа приду с префеликим удовольстфием!

***

Решив в общих чертах его судьбу некоторое время назад, мисс Полдрагон почти не задумывалась о том, что именно с ним сделает, за исключением того, что это будет что-то крайне гадкое. Она небрежно просмотрела ряд альтернатив, предлагаемых колдовством, но так и не определилась. Когда Морва получила двух гномов, букетик и его послание, то внезапно поняла, что возможность вот-вот представится. Хотя она ни на секунду не поверила, что ей поступит какое-либо действительное деловое предложение, Морва слышала о Пенг-Плантагенете, и ей было немного любопытно, как кто-то настолько бестолковый мог быть связан с ними. Поэтому она матерински похлопала Чонси, угостила колой, чтобы занять на то время, пока будет писать ответ, и поручила ему отнести его этому милому старику.

Остаток дня она потратила на изучение различных заклинаний, консультируясь с некоторыми тёмными трудами по некромантии, которые были наследием её семьи. Затем, после неторопливого ужина, переоделась в облегающий шёлковый домашний халат с волнующим декольте и надела свои большие зелёные очки. Она поставила букетик в маленькой серебряной вазе на журнальном столике, установила двух гномов возле камина, достала пару бокалов, «Баккара» и янтарный ликёр в хрустальном графине. Морва была совершенно уверена, что её преследователь никому не сказал о визите, и что очень простое заклинание обеспечит молчание Чонси. А далее она будет действовать по обстоятельствам.

Ровно в восемь раздался звонок в дверь. Морва заставила его ждать целую минуту, затем резко открыла дверь. Перед ней стоял Папа Шиммельхорн в обтягивающих джинсах, хуарачах*, яркой мексиканской спортивной рубашке, рекламирующей туристические достопримечательности Сьюдад-Хуареса, и маленькой тирольской шляпе с пластиковой веточкой эдельвейса.

* Мексиканские сандалии.

— Ах, доннерветтер! — воскликнул Папа при виде её. — Как прекрасно!

Приветственной улыбки он не получил.

— Проходите, — холодно сказала Морва. — Я так понимаю, у вас деловое предложение?

— Яволь, милостифая фройляйн, — ответил он, входя. — Сегодня йа фесь ф делах, да. — Он засунул руки в карманы, чтобы обуздать их порыв зажить собственной вольной жизнью.

Морва, казалось, немного оттаяла, слегка улыбнувшись.

— Ну, — сказала она, — в таком случае, я думаю, нам стоит познакомиться получше. Может быть... — указала она на журнальный столик и диван, — вы не против выпить со мной перед тем, как начнёте объяснять, что задумали Пенг-Плантагенет?

Он принял её предложение, многословно поблагодарив, и сел. К его разочарованию, налив ликёр, она подтянула кресло и села в нём напротив него с другой стороны стола. Её взгляд сквозь зелёные очки был немигающим.

Папа поднял бокал.

— За любофф! — галантно предложил он.

Морва, в свою очередь, тоже подняла бокал.

— За бизнес!

Он поспешно кивнул.

— А как поживает миссис Шиммельхорн? — любезно спросила она.

Папа сглотнул и ответил, что Мама чувствует себя так хорошо, как и следовало ожидать, учитывая... — Собираясь сказать «учитывая, что она его не понимает», он благоразумно осёкся и сказал Морве, как это завораживающе, что она, такая молодая и красивая, является настоящей учёной, работающей с милыми маленькими лягушками.

— Вам нравятся лягушки, мистер Шиммельхорн? — медленно спросила она.

Он осушил свой бокал.

— Йа! Фсегда, с тех пор, как йа был маленьким малшиком. Такие милые! Поют по ночам — кфа-кфа!

Она снова наполнила его бокал, и они завели светскую беседу. Как ей нравится Нью-Хейвен? Не является ли мадам Гаргусс интересной личностью? И чем она занимается в свободное время?

На это Морва улыбнулась, наполнила его бокал ещё раз и сказала, что в свободное время она учится, чтобы стать хорошим учёным.

Тем временем ликёр ударил ему в голову.

— Вундер шён этот ликёр, — сказал он ей, снова протягивая бокал. — Так тепло и расслабляет.

— Хорошо, — ответила она, наливая. — А теперь вы можете изложить своё деловое предложение.

С некоторой неохотой Папа Шиммельхорн откинулся назад и начал свой рассказ. Он объяснил ей, какой он гений, и изложил всё, что совершил в научном плане. Он рассказал ей, как герр доктор Юнг сказал, что на сознательном уровне он не намного лучше законченного кретина, и что весь его гений содержится в подсознании. Он сообщил, как через Малыша Антона стал сотрудничать с Пенг-Плантагенетом. Затем он замялся.

— Да? — сказала она. — А деловое предложение?

Папа Шиммельхорн покраснел. Её взгляд теперь казался ещё более пристальным, чем раньше. Он начал заикаться.

Она мило улыбнулась.

— Продолжайте, — подбодрила она его, снова наполняя его бокал.

Он неловко поёрзал.

— Фы понимаете? Это фсё только бизнес.

— Конечно, — прошептала Морва.

И вся история полилась из него, прерываемая лишь смущёнными покашливаниями, запинками и извинениями. Она ни разу не прервала его, пока Папа рассказывал о лауреатах Нобелевской премии и о том, что они делают для человечества, и насколько лучше он квалифицирован, чтобы выполнить ту же самую услугу, вот только — натюрлих — в одиночку не смог бы этого сделать. Он мужчина, а не маленький мальчик. И подумал, что, может быть, она...

Он полез в карман и достал пятьдесят стодолларовых купюр.

— Мы делаем это исключительно для дер челофечестфа! — пылко заверил он. — Для дер челофечестфа унд науки! Фы сами учёная, так что фы понимаете!

— Я действительно понимаю.

— Зер гут! — Он от души рассмеялся. — Именно это йа унд сказал Малышу Антону. Предстафьте только! Фрау Лаубеншнайдер гофорит, что фы федьма! Какая глюпость.

Морва Полдракон не засмеялась. Очень тихо она сказала:

— О, но я ведьма. Я действительно весьма компетентная ведьма.

Он снова засмеялся, немного неуверенно.

— Фы шютите!

— О нет, я не шучу! — сказала она ему. — Вовсе нет. — Затем внезапно тоже рассмеялась, леденящим душу смехом. За несколько мгновений до этого, в ходе его рассказа, к ней пришло вдохновение, и она моментально поняла, что ей следует сделать. Затем наклонилась к нему.

— Вы, — сказала Морва невероятно холодным и жестоким голосом, — именно таковы, каким вас все считают. Вы грязный старик — и даже не обычный. Вы особо грязный старик. Что ж, вы недолго будете им оставаться. Я собираюсь превратить вас в лягушку.

Смех Папы Шиммельхорна явно ослабел.

— Л-люди не префращаются ни фо что — найн. Никто не мошет префратить кого-то ф дер лягушку. Учёные гофорят...

Она резко встала над ним.

— Попробуйте встать, — приказала она.

Он попробовал и обнаружил, что ноги не слушаются его.

— Это, — сообщила она ему, — было моё подготовительное зелье в ликёре. Так что посидите здесь, пока я буду проводить небольшую необходимую церемонию...

Подняв руки над головой, она завела заклинание, и даже Папа, будучи совершенно невежественным в колдовстве, почувствовал, что Морва произносит мерзкие слова ужасающей силы.

— Пошалуйста... — взмолился он.

Внезапно вокруг него, изнутри него, возникла ужасная вспышка света, сначала ослепительно белая, а затем вспыхнувшая переливающимися цветами. Затем свет погас. Он огляделся. Журнальный столик и бокал находились на уровне его глаз, и весь мир был серым, чёрным и белым. Папа посмотрел на серую и белую женщину, возвышающуюся над ним; услышал её смех, странно звенящий в его ушах. Он попытался встать. Его ноги — его скованные ноги — всё ещё отказывались пошевелиться.

— Ква! — сказал Папа Шиммельхорн. Затем уныло повторил это.

Морва нагнулась и погладила его.

— Не волнуйтесь, — сказала она, — Вы великолепный экземпляр. Подождите минутку...

Она вышла из комнаты и почти мгновенно вернулась с большим ручным зеркалом.

— Видите? — спросила она.

Папа Шиммельхорн посмотрел в зеркало. Всё, что он мог видеть, было огромной лягушкой-быком, съёжившейся под опустевшей тканью его праздничной спортивной рубашки. Тот факт, что он смотрел на, безусловно, самую большую лягушку-быка, которую он когда-либо видел, нисколько его не утешил.

— КВВААК! — прогремел он.

— Тише, тише, — пожурила его Морва. — А теперь успокойтесь, и вы сможете увидеть, как я переодеваюсь.

Она медленно сняла шёлковый халат, колготки и бюстгальтер. Затем повернулась, исполнив пируэт.

— Как я вам, мистер Шиммельхорн? Может быть, вы сожалеете, что я не девушка-лягушка? Что ж, не теряйте времени. Лягушки делают это не так, как мы. Мои лягушки были специально генетически сконструированы так, что мальчикам и девочкам не нужно собираться вместе. Мои самки лягушек откладывают икринки среди кувшинок, и только особые джентльмены-лягушки приходят и оплодотворяют их. Разве это не мило?

Морва снова надела своё нижнее бельё, слаксы и свитер. Из шкафа она достала что-то похожее на маленькую переноску для кошек. Она засунула в неё слабо извивающегося Папу Шиммельхорна. К этому времени он был в состоянии полного шока. Он попытался издать протестующий квак, но потерпел неудачу.

— А теперь, — сказала она, — мы идём в гости. Вы познакомитесь со всеми своими милыми новыми друзьями.

Она продолжала говорить с ним всю дорогу до своей машины и пруда с лягушками мадам. Там она отперла калитку и отнесла его к дальнему концу пруда. Затем открыла дверцу переноски и вытащила его.

Была прекрасная весенняя ночь, в небе светила большая полная луна.

— К этому времени ваши задние ноги уже должны работать, — обратилась она к нему; и он послушно опробовал их. Результатом стал неумелый, но вполне уверенный прыжок. — Вот! — сказала Морва. — Через минуту или две вы будете как новенький.

Она подождала, напевая сентиментальную маленькую песню о любви, и наконец сказала:

— Теперь попробуйте ещё раз.

Он прыгнул, гораздо успешнее, и его отчаянное кваканье прозвучало, как голос потерянной лягушачьей души.

Морва указала на пруд перед ним.

— Смотрите, — уговаривала она. — Просто поглядите на эти чудесные кувшинки!

Папа Шиммельхорн посмотрел. Он увидел кувшинки — а между ними, на поверхности воды, сверкающие в лунном свете, тысячи и тысячи свежих лягушачьих икринок.

Она подняла его.

— Прыгай к ним, нобелиат! — приказала она. — Делай своё дело!

И бросила его далеко в воду.

Затем, посмеиваясь, заперла за собой калитку и поехала домой, удовлетворённая тем, что не только избавилась от надоедливого субъекта, но и почти наверняка решила проблему гораздо более крупных лягушек для клиентов мадам.

Вряд ли что-то может быть столь глубоко травмирующим для мужского эго, как превращение в лягушку, а когда эта трансформация происходит почти без предупреждения, во время едва сдерживаемого сексуального предвкушения, да ещё сотворённая женщиной, ответственной за возбуждение, её эффект умножается по меньшей мере втрое. Папа Шиммельхорн довольно смутно понимал, что с ним произошло, но он был так ошеломлён, что весь ужас положения очень долго проникал в его сознание, к которому герр доктор Юнг относился с таким малым уважением. По пути к пруду он даже не удивился, что в лягушачьем облике его умственные способности, казалось, не пострадали, и когда Морва Полдракон бросила его в воду, единственной мыслью Папы было добраться до твёрдой земли.

Через мгновение он понял, что на удивление хорошо плавает, и что именно его длинные, мощные задние ноги со всеми перепонками позволяли ему это. Сама мысль об этом добавила ему ещё больше отчаяния, и когда что-то подсознательно подсказало ему направиться к ближайшей кувшинке, он так и сделал. К счастью, это была очень большая кувшинка, достаточно большая, чтобы выдержать его вес. Неуклюже он забрался на неё, издал несчастное, глубокое басистое «квва-а-ак» и опасливо огляделся. Огромная, равнодушная луна смотрела на него сверху, и повсюду вокруг он теперь слышал голоса своих собратьев-лягушек, затянувших свою песнь. Он почти не заметил, как из его пасти выскочил длинный язык, ловя жирную муху, которая неосторожно попала в зону досягаемости. Затем, на мгновение, его охватило отвращение, потому что она действительно была довольно вкусной.

Некоторое время он просто сидел там, рассеянно ловя случайных насекомых.

«Либер готт! — подумал он. — Я был глуп. Фрау Лаубеншнайдер оказалась права. Может быть, когда вернусь домой, я скажу ей, что сожалею...»

Затем Папа вспомнил, что в данный момент его шансы вернуться домой были равны нулю, и если бы он не был лягушкой, то, несомненно, издал бы совершенно немужской всхлип. Он принялся без особого понимания ломать голову над проблемой, как выбраться из своего нынешнего затруднительного положения. Казалось, что решения не было. Его гений, извивающийся в подсознании, не предложил никаких идей, и Папа понял, что даже если бы он их предложил, у него всё равно не было оборудования, чтобы их реализовать. У него не имелось никакого способа, которым он мог бы общаться. Лягушки вокруг него, определённо, не являлись телепатами, поскольку не обращали внимания на его безмолвные муки. Передние лапы не были приспособлены для написания хотя бы сигнала SOS или обращения с научными приборами — даже если бы такие приборы вдруг оказались ему доступны.

Вскоре он впал в тупую апатию, и именно в этом состоянии начал осознавать тонкие сообщения, доносимые тёплым ночным ветерком — послания от тысячи самок-лягушек, сообщавших ему, что поверхность пруда кишит прекрасными новыми лягушачьими икринками, просто жаждущими его внимания. Он боролся с ними, но сообщения продолжали усиливаться. Он начал чувствовать смутные порывы...

Мысленно он отшатнулся, испытывая отвращение к самому себе.

«Вас ист? — подумал он. — Я мужчина, а не лягушка!»

Папа посмотрел вниз, на видимую часть своей новой анатомии, и понял, насколько ошибался. Он мучительно квакнул.

Тонкая, неслышимая песнь самок-лягушек и их будущих потомков продолжала преследовать его, и желания, которые они вызывали, усиливались.

Будь Папа обычным жизнерадостным самим собой, он, без сомнения, отмахнулся бы от них без задней мысли. Но это было не так. Его основательно травмированное эго оказалось слишком ослаблено, чтобы справиться с натиском весны и матери-природы а равно и с желаниями его бесчисленных товарищей.

Сразу после полуночи он спрыгнул с кувшинки и, захлёбываясь от стыда, вопреки своей воле начал делать то, что с удовольствием делал бы любой нормальный лягушачий парень. «Готт ин химмель! — вопил его разум. — Это хуже, чем быть лауреатом Нобелевской премии».

Только тот факт, что у лягушек нет слёзных протоков, удержал его от рыданий брошенного ребёнка.

Усилия Папы Шиммельхорна, предпринятые им в течение остатка ночи, нисколько не уменьшили его ужасных страданий. Когда он начал грубо расталкивать более мелких самцов-лягушек, то обнаружил, что, к сожалению, не способен остановиться; и по мере того, как ночь тянулась дальше, его силы в результате безостановочной деятельности начали истощаться, и теперь он уже с предвкушением ждал случая, когда ему подвернётся новая сочная букашка. На рассвете он направился к берегу, нашёл уединённое место под выступающим камнем и позволил себе вздремнуть. Ему тут же приснились кошмары, в которых ужасная ведьма, ничем не похожая на Морву Полдракон, стояла над дымящимся котлом, в который она бросала такие деликатесы, как глаза тритонов, внутренности змей и интересные части свежеповешенных убийц. Злобно гогоча, она готовилась добавить туда большие куски лягушачьей икры и, в качестве последнего штриха, его самого. На этом моменте он просыпался, содрогаясь, и дважды, прежде чем понять, что кошмар не реален, бросался обратно в пруд. Но, как ни странно, даже в этих снах он вспоминал Морву, и его разум шептал: «Ах, такая милая киска — как жаль».

Вероятно, ему было на руку, что его сознательный IQ был таким низким, ибо будь он поумнее, то вполне мог бы окончательно свихнуться. Как бы то ни было, когда после завтрака Морва прибыла с мадам Гаргусс и маленьким французом Пти Пьером, он не пытался бежать и даже не сопротивлялся, когда Морва подняла его, лишь время от времени издавая жалобное кваканье.

Морва гордо подняла его.

— Вот она, мадам, — похвасталась она. — Суперлягушка! Посмотрите на неё — более чем в два раза крупнее любой лягушки-быка, — и заметьте, какие мясистые у неё лапки!

— C'est merveilleux!* — Мадам покачала головой в восхищении и сентиментально погладила лягушачью голову Папы Шиммельхорна. — Морва, ма шер, вы действительно гений. Я немедленно подниму вам зарплату. Но… но скажите мне... — она покраснела и заулыбалась, — она… то есть он… выполнил свой долг?

— Absolument, мadame!** — ответила Морва. — Не так ли, Пьер?

* Это чудесно (фр.).

** Абсолютно, мадам (фр.).

Пьер, почти утонувший в огромном толстом свитере и слишком большой тканевой кепке, протянул тонкую жёлтую руку и интимно ощупал Папу Шиммельхорна в нужных местах.

— Могу вас уверить, что так всё и обстоит, мадам, — подтвердил он. — Вне всяких сомнений! Кроме того, если бы он этого не сделал, его было бы гораздо труднее поймать, нес па?

Мадам засмеялась.

— Что ж, мы должны позаботиться о том, чтобы он получал много хороших, питательных жуков. В конце концов, он только начал!

Унылое «квва-а-ак» Папы Шиммельхорна не вызвало никакого сочувствия. Все трое просто восхищённо смотрели на него.

— Кроме того, — продолжила Морва, — икра, которую он оплодотворил, вылупится гораздо быстрее, чем обычная, и я уверена, что головастики будут просто огромными.

Пти Пьер сложил руки и закатил глаза.

— Ах, — пробормотал он, — я просто не могу дождаться. Так легко будет определить пол!

Морва опустила Папу Шиммельхорна, слегка подтолкнула его кончиком дорогой туфли и сказала:

— Вперёд, Суперлягушка. Приятной оргии!

Он послушно, медленно подполз к кромке воды и прыгнул в пруд. Трое посетителей, очень довольные, удалились.

Следующий день и все последующие прошли почти так же, как и первый. Запас лягушачьей икры казался совершенно неограниченным, поскольку заклинания Морвы весьма эффективно защищали la grenouilliere от всех обычных хищников. Для мадам её визиты были поводами к радости. Она подсчитывала количество прекрасных жирных лягушек, которых Папа Шиммельхорн мог бы породить, сколько будет весить каждая, и какие суммы она сможет запросить со своих жаждущих клиентов. Действительно, говорила себе мадам, нет сомнений, что не за горами тот день, когда она сможет честно рекламировать лягушачьи стейки и, возможно, со временем, даже жаркое из лягушки.

Что касается Морвы, то она использовала каждую возможность, чтобы вонзать словесные иглы в свою жертву, смеясь, спрашивая Папу о его новых завоеваниях и превознося эпикурейские прелести, предлагаемые миром насекомых. Мадам шутила с ней по этому поводу.

— Моя Морва, — смеясь, говорила она, — вы говорите с ним так, как будто он может вас понять. Как будто он любовник, который заслуживает вашей мести.

Тогда Пти Пьер хихикал, и Морва присоединялась к веселью мадам, а бедный Папа Шиммельхорн, несмотря на все свои лягушачьи беды, смотрел на её сияющие волосы, грудь и задницу — ах, какая милая! — и тоскливо вздыхал в своих мужских мыслях.

Более чувствительный и менее жизнестойкий человек вполне мог бы дойти до самоубийства — хотя это могло бы представлять почти непреодолимую проблему в его лягушачьей форме. Кроме того, на пятую ночь произошло нечто такое, что хотя и не обещало скорого спасения, но, по крайней мере, помогло ему справиться с напряжением.

Луна всё ещё была почти полной, и он отработал хорошую трёхчасовую смену, даже не делая перерыва на жуков, когда внезапно позади себя Папа услышал тихие шаги — настолько тихие, что они были почти неслышны. Он замер, развернулся и увидел припавшую к земле фигуру с двумя горящими глазами, светящимися зелёным. Его тут же парализовал инстинктивный лягушачий страх.

Эта фигура — значительно более массивная, чем он сам — двинулась вперёд. Она зловеще зарычала.

— Мммрроу-оу! — произнесла она. — Отличная жирная лягушка! И, наверное, очень вкусная. Не двигайся, лягушонок! Всё равно это тебе ни черта не поможет. Я... собираюсь... съесть... тебя!

До Папы Шиммельхорна внезапно дошло, что хотя он не слышал ничего кроме «Мммрроу-оу», но всё понял, и также осознал, что произошло. Густав-Адольф — в ошейнике от блох, который связала для него миссис Лаубеншнайдер, с эффективными гексен-знаками — был невосприимчив к защитным заклинаниям Морвы. Он пришёл, чтобы перекусить лягушкой, и теперь все его мышцы напряглись для последнего, смертоносного прыжка.

— Густав-Адольф! — закричал Папа Шиммельхорн в отчаянии. — Это йа! Это Папа! Меня не хорошо есть! Я не лягушка, найн!

Не успев оторваться от земли, Густав-Адольф замер.

— Ха? — воскликнул он на кошачьем. — Божечки-кошечки, что за дела? Ты хочешь сказать?..

И Папа Шиммельхорн чуть не упал в обморок от облегчения, осознав, что в его нынешней лягушачьей форме ничто не мешало той обычной телепатии между человеком и котом, которую когда-либо испытывало большинство владельцев кошек. Поспешно — квак! квак! квак! — он объяснил, что с ним произошло, как злая федьма изменила его, как...

— Ладно, — сказал Густав-Адольф. — Подожди минутку, приятель. Я голоден. Погоди, пока я поймаю себе другую лягушку — меньшая всё равно лучше пойдёт — и вернусь к тебе. Ад и пламя! Я годами пытался с тобой поговорить, а ты был чертовски глуп, чтобы понять. Должно быть, в этом деле с лягушками всё-таки что-то есть!

Он беззвучно исчез, и вскоре из окружающего ночного воздуха донёсся печальный звук лягушачьего голоса, оборванного на полукваке, за которым через некоторое время последовало деловитое похрустывание и глубокое горловое мурлыканье. Папа Шиммельхорн, слушая это, лишь на мгновение обеспокоился судьбой своего лягушачьего собрата и своим собственным чудесным спасением от подобного конца. Вместо этого его надежды иррационально возросли. Густав-Адольф был связующим звеном с домом и Мамой. Несомненно, он каким-то образом станет инструментом спасения Папы.

Он нетерпеливо ждал, пока его старый друг закончит с перекусом, вернётся и совершит обязательный кошачий ритуал умывания.

— Эй, это было действительно вкусно! — наконец сказал Густав-Адольф. — Ты должен как-нибудь попробовать... Он запнулся, присмотрелся к Папе Шиммельхорну и добавил: — Ну, может, и нет. В любом случае, расскажи мне, как это произошло. Это та цыпочка Морва сделала с тобой?

— Йа! Йа! — ответил Папа Шиммельхорн. — Это была малышка Морва. Фсё это фремя фрау Лаубеншнайдер была прафа. Она федьма, унд не добрая федьма — как жаль! — а йа теперь лягушка унд долшен помогать ей делать лягушат.

— Надо было мне её осмотреть, — вставил Густав-Адольф. — Я всегда могу понять, если они не желают тебе добра.

— Теперь слишком поздно, Густав-Адольф, но, мошет быть, если йа пообещаю быть хорошим, фрау Лаубеншнайдер сделает заклинание, чтобы йа снофа стал собой. — Его кваканье переполняли эмоции. — Ты долшен поторопиться домой унд рассказать Маме, Густав-Адольф! Прямо сейчас!

— Как? — спросил Густав-Адольф.

— Ч-что? Что ты сказал?

— Я спросил, как, тупица! Если я подойду к ней и попытаюсь ей что-то сказать, она просто подумает, что я жалуюсь на этот чёртов кошачий лоток или даст мне ещё немного печёнки. Ясно?

Папа Шиммельхорн понял. Он внезапно осознал, что у Густава-Адольфа нет возможности общаться с людьми иным способом, кроме как мяуканьем, и что на этот раз у него самого нет возможности нацарапать записку и сунуть её под ошейник от блох, чтобы Мама её обнаружила. Его ответный квак был так близок к замогильному стону, насколько это вообще может позволить лягушачья глотка.

Густав-Адольф пристально посмотрел на него.

— Ты выглядишь ниже пупка змеи, приятель. Чёрт, это не так уж плохо. У тебя почти весь пруд в твоём личном распоряжении, если не считать всех остальных лягушек, и там вся эта икра. Просто прикинься, что ты — как там тебя — лауреат Нобелевской премии, как вы говорили с тем парнем.

Густав-Адольф искренне любил Папу Шиммельхорна, но его нелёгкое кошачье детство на борту скандинавского торгового судна, заходившего в такие места, как Порт-Саид, и в ещё менее респектабельные порты к востоку от Суэца, оставило в нём несколько грубых черт.

— В любом случае, — продолжал он, — нам есть о чём поболтать, теперь, когда ты понимаешь, что я говорю. — Послушай...

Затем, в течение часа или более, он излагал все свои претензии, например, как может уважающий себя кот пользоваться грязным кошачьим лотком? Разве нет целого двора, например, огорода миссис Фланаган ниже по улице? И что это за дела с консервированным кошачьим кормом, который дают ему только потому, что хозяева увидели, как какой-то слабак, который никогда не лазил через забор к кошке, жрёт его в телевизоре?

Папа Шиммельхорн не спорил с ним. Возможно, это был не самый приятный разговор, но, по крайней мере, он не давал его разуму полностью сосредоточиться на своих собственных печалях; и действительно, после того как Густав-Адольф выложил свои главные претензии, они провели несколько приятных часов, вспоминая свои выходки, амурные и прочие. Наконец, когда Густав-Адольф потянулся и объявил, что ему пора уходить, Папа с болью расстался с ним и заставил пообещать, что он вернётся завтра.

Так тянулись долгие дни и ночи, и хотя Густав-Адольф, будучи волен приходить и уходить когда ему вздумается, напоминал Папе Шиммельхорну о его собственном плене в лягушачьем теле, достаточно регулярные визиты питомца каждые два или три дня стали главными событиями в жизни Папы. Кроме того, Густав-Адольф сообщал обо всём, что происходило в доме: как Малыш Антон приехал, немного погостив у Мамы, и уехал в какое-то место под названием Европа, обещая вернуться; и как он слышал, что Мама говорит, будто она совсем не волнуется о пропавшем муже и презрительно отмахивается от беспокойства миссис Лаубеншнайдер и её других подруг — в конце концов, завалявшийся пфенниг всегда найдётся.

На третью неделю начали вылупляться головастики, и их были тысячи. Морва Полдракон и мадам выловили нескольких сачком и восхищённо любовались ими — они никогда не видели таких огромных; конечно же, они вырастут в лягушек, таких же больших или даже крупнее, чем их отец. Мадам начала посмеиваться над ним и комментировать, как впечатляюще он будет выглядеть в её аквариуме. Подумать только, как клиенты из Йеля станут хвастаться всем своим академическим друзьям! И наверняка во всех журналах для гурманов появятся великолепно иллюстрированные статьи.

— Но не начинает ли он выглядеть усталым, бедняжка? — спрашивала она. — Вам не кажется, что он, возможно, слишком напрягается?

— Слишком? — отвечала Морва с бессердечным смехом. — Он? Да это настоящий лауреат Нобелевской премии, полный питательных мух, жуков и таракашек. И если он немного поизносится, то что? Пьер говорит, что новый урожай примерно на семьдесят процентов состоит из самцов.

— То есть мы можем посадить его в аквариум?

— Почему нет? У вас будет гораздо больше этого добра.

Папа Шиммельхорн, слыша всё это, не был встревожен — он ничего не знал об аквариуме в ресторане и предполагал, что скоро его, образно говоря, отправят на покой в качестве рекламной приманки. В условиях нынешнего унижения любое освобождение от рабской зависимости оплодотворять отвратительную икру казалось ниспосланным свыше.

Он пробыл на службе в la grenouillère ровно три недели, когда однажды утром Морва Полдракон поприветствовала его весёлым: «Привет, жеребец!» и без предупреждения засунула его в переноску для лягушек.

— Mайн герр Лягуш-Шиммельхорн, — сказала она ему, — вас ждёт приятный сюрприз!

Его сердце подскочило. Может быть, это оно? Неужели она действительно собиралась вернуть ему прежний облик?

Вскоре он начал подозревать, что это не так. Когда они проходили через просторную кухню ресторана, она остановилась, чтобы указать на маленькую гильотину мадам Гаргусс, объяснить её назначение, и представить его повару, которого она в шутку назвала «мэтр Робеспьер», управлявшего ею.

Мэтр Робеспьер, толстый и красный, с грубыми усами, внимательно оценил его и заметил:

— Уи, думаю, он поместится.

Несколькими мгновениями позже Папа Шиммельхорн оказался плавающим в большом аквариуме, окружённым множеством других лягушек, смертельно страшась того, что с ним может произойти дальше.

Когда впервые стало известно, что Папа Шиммельхорн исчез, близкие друзья Мамы изо всех сил старались ей посочувствовать. Хундхаммеры и Людезинги были особенно внимательны, приглашали её на ужин и обед, и предполагали, что, возможно, поражённый амнезией, он ушёл и в конечном итоге будет найден в каком-то далёком городе, или, подавленный их недавним осуждением — о котором они теперь искренне сожалели, — просто сбежал, пока всё не утихнет. Они пытались убедить её сообщить об этом в полицию и в ФБР, или, по крайней мере, разместить объявление «Возвращайся домой, Папа. Всё прощено» во всех газетах. Одна лишь проницательная миссис Лаубеншнайдер, имевшая собственное представление о том, что могло произойти, держала свои подозрения при себе, чтобы пощадить чувства Мамы.

Что касается самой Мамы Шиммельхорн, она не обращала внимания ни на кого из них.

— Фсё это фздор! — заявляла она. — Йа скашу фам, где этот старый козёл — гоняется за голыми женшшинами, фот где! — В этот момент она всегда вставала, устрашающая в своём гневе, поднимая свой чёрный зонт, её жёсткое чёрное платье потрескивало. — Просто подошдите, пока он фернётся домой. Йа ему парасолю ф рёбра фоткну!

Малыш Антон, когда он заехал к ней по пути в Европу, как обещал, был не так оптимистичен. Зная своего двоюродного дедушку очень хорошо, он не исключал возможности того, что Мама права, но почему-то не мог выбросить из головы мысль о том, что Морва Полдракон была ведьмой. Он поделился своими опасениями с миссис Лаубеншнайдер, которая заверила его, что они отнюдь не беспочвенны — без сомнения, Папа Шиммельхорн был заколдован, но как именно, она не знала. Когда Малыш Антон спросил её, может ли она состряпать какое-нибудь контрзаклятие, та грустно покачала головой и сказала, что магия мисс Морвы гораздо сильнее её собственной, которая на самом деле не простиралась дальше вплетения гексен-знаков в специальные ошейники от блох.

— Что ж, — сказал Малыш Антон, сильно обеспокоенный, — не думаю, что нам действительно следует предпринимать какие-либо резкие действия. Почему бы не подождать, пока я вернусь из Европы — это займёт всего две недели, — а затем, если он всё ещё будет числиться среди пропавших без вести, позабочусь о том, чтобы все возможности моей компании были задействованы. Мы найдём его, если только это вообще возможно.

Миссис Лаубеншнайдер уныло покачала головой.

— Может быть, — сказала она, — будет слишком поздно — вероятно, уже слишком поздно.

Малыш Антон отправился в Европу в не слишком оптимистичном настроении, и вернувшись через две недели, не нашёл ничего, что могло бы его ободрить. Папа Шиммельхорн, разумеется, не объявился, и даже если Мама всё ещё была абсолютно уверена, что он появится, её друзья имели на этот счёт совсем другое мнение. Все они были в доме, когда «роллс-ройс» Пенг-Плантагенета подъехал к бордюру и, к изумлению уличных мальчишек, выпустил его наружу из своего чрева.

Мама сообщила ему плохие новости у двери и проводила в гостиную, где висели два портрета — её и Папы, — выполненных в классическом старинном китайском стиле, с сувенирами из его путешествия в альтернативную вселенную, где драконы и имперский Китай процветали в полном согласии. Хундхаммеры, смотревшиеся явно похоронно, сидели на резном викторианском диване; Людезинги, выглядевшие мрачно смирившимися, занимали стулья под портретами; Миссис Лаубеншнайдер с несчастным видом пребывала на заднем плане, теребя то, что, как она надеялась, было мощным браслетом-оберегом от порчи.

Малыш Антон посмотрел на них и сразу решил, что нужно что-то сделать, чтобы поднять боевой дух. Он занял кресло, на которое указала Мама Шиммельхорн, наклонился вперёд с самой очаровательной из своих улыбок и сказал:

— Право же! Вы ведь не держите себя в руках, не так ли?

Пастор Хундхаммер покачал своей огромной седой головой за всех них.

— Ну что ж! — просиял Малыш Антон. — Тогда есть только один выход — вам всем нужно немного взбодриться. Уже поздно, и я осмелюсь предположить, что вы планировали пригласить мою любимую двоюродную бабушку на ужин. Я так и думал. Что ж, я предложу кое-что другое. Почему бы нам сначала не выпить здесь, а затем я повезу вас всех в самый дорогой ресторан в городе за счёт Пенг-Плантагенета? Знаете, то знаменитое французское место — La Grenouille d’Or. Мы все можем поехать на «роллс-ройсе».

Миссис Лаубеншнайдер немного истерично запротестовала, что именно там ужасная ведьма...

Мама Шиммельхорн подавила её взглядом.

— Ах, как ты праф, Малыш Антон! Мне не нушно фзбадрифаться, потому что йа обладаю здрафым смыслом, знаю Папу более шестидесяти лет, унд потому не фолнуюсь. Но остальным из фас йа пойду принесу дер шнапсу для фзбодриться, унд мошет быть, Фрида... — она посмотрела на миссис Хундхаммер, — помошет с канапе, а Малыш Антон отфезёт нас на хороший лягушачий ужин.

Не зря было сказано, и не раз, что Мама Шиммельхорн выглядит как нечто среднее между «Матерью Уистлера» и Судным днём, поэтому люди редко спорили с ней, когда она принимала решение. И сейчас перспектива поужинать в заведении, ставшем самым модным в Нью-Хейвене, и прибыть туда на «ройсе» с шофёром, помогла подавить любые затянувшиеся протесты, а Малыш Антон сразу же взял нить разговора в свои руки, рассказывая им шутки и интересные анекдоты о том, что случилось с ним в Париже, Осло, Женеве, Гонконге и Сингапуре.

Вскоре Мама вернулась, неся поднос с бутылкой хорошего шотландского виски для него, шнапсом для себя и Германа Людезинга, и графином скромного портвейна для пастора и дам. Фрида Хундхаммер последовала за ней с другим подносом, полным таких вкусностей, как маринованная сельдь, копчёные устрицы и разнообразные сыры. Вскоре мрачность если и не пропала полностью, то, по крайней мере, значительно рассеялась, и к тому времени, когда они были готовы идти ужинать, все повеселели, а Мама, которая ещё раньше успела приложиться к шнапсу, пребывала в благодушном состоянии.

Малыш Антон взял тайм-аут на то, чтобы позвонить в ресторан, и так впечатлил мадам именем Пенг-Плантагенета, что она приказала старшему официанту выйти наружу, чтобы сопроводить их. Она сама встретила их у двери, разве что не присев в реверансе, и заверила, что у них будет самый лучший столик в заведении, не говоря уже о самых опытных официантах, и, приписывая очевидную нервозность миссис Лаубеншнайдер американскому страху перед поеданием лягушачьих лапок, превознесла их гастрономические достоинства в выражениях, которые сделали бы честь Брилья-Саварену*.

* Французский философ, кулинар, юрист, экономист, политический деятель, музыкант. Автор знаменитого трактата «Физиология вкуса». В его честь назван один из сортов мягкого сыра.

Их столик находился в полууединенной нише, и чтобы добраться до него, им нужно было пройти мимо огромного аквариума с лягушками, который был хорошо освещён, чтобы всех его обитателей было отчётливо видно.

— Вас ист дас? — спросила мадам Шиммельхорн.

Мадам объяснила его назначение.

— Унд почему эта большая-пребольшая дер лягушка делает такую гимнастику, прыгая фферх унд фниз ф дер фоде?

Мадам ответила, что это суперлягушка, которую она сама вырастила специально для своих хороших клиентов, очень дорогая лягушка, но при этом стоит — ах, mon Dieu! — каждого пенни.

Она и старший официант усадили их. Малыш Антон настоял на том, чтобы они выпили коктейль или два перед ужином.

— Затем, — сказал он, — мы все можем пойти и выбрать наших лягушек. Вам будет приятно узнать, что их всегда убивают гуманно. Смотрите сюда...

На богато украшенном меню, украшенном большой золотой лягушкой, была заметка очень мелким шрифтом, объясняющая, почему муж мадам, гуманист, изобрёл свою маленькую гильотину.

Миссис Лаубеншнайдер вздрогнула, так же, как миссис Хундхаммер и миссис Людезинг. Пастор Хундхаммер притворился, что понял. Мама Шиммельхорн одобрительно кивнула и сказала, что французы — это люди, которые фсегда чтут традиции).

Потягивая свои коктейли, они осматривали других посетителей, сидящих за пределами их собственной эксклюзивной ниши, и Генрих Людезинг указал на нескольких профессоров, членов Торговой палаты и других светил.

Наконец, старший официант подошёл, чтобы лично принять их заказы.

— Позвольте мне! — сказал Малыш Антон. — Раз уж я вас сюда пригласил, и немного зная о кухне мадам, с вашего разрешения позвольте мне сделать заказ. Вы не против?

— Всё ф порядке, — ответила Мама Шиммельхорн, — но йа фыберу сфою собстфенную лягушку. — Она пристально посмотрела на старшего официанта. — Это нормально, не так ли?

— Уи, мадам! Mais certainement!*

* Конечно (фр.).

— Гут! — Она поднялась. — Мы идём прямо сейчас.

В сопровождении старшего официанта и Малыша Антона Мама прошествовала по залу, остановилась у аквариума и заглянула внутрь.

Она восторженно улыбнулась.

— Йа! — воскликнула Мама. — Фозьму этого. — Она указала на огромного лягуша, замеченного ею ранее, который теперь, казалось, пребывал на грани истерики. — Такой красифый! Унд такой большой! Если йа не смогу съесть его полностью, то попрошу упакофать мне с собой. Но сначала... — она замолчала, посмеиваясь, — мошет быть, фы принесёте его мне на дер стол, чтобы йа увидела его поблише унд, мошет быть, потрогала.

Старший официант быстро взглянул на мадам, которая была рядом, и та дала ему добро, показывая, что любой друг Пенг-Плантагенета — её друг.

Мама Шиммельхорн не слишком твёрдым шагом вернулась на своё место, и вскоре появился старший официант, неся огромную лягушку, которая отчаянно билась и ужасающе квакала. Мама смотрела на неё с восхищением.

— Как красифо! — воскликнула она. — С такими пухлыми лапками! — Она протянула руку. — Йа долшна его подершать.

Старший официант, немного сомневаясь, отдал ей добычу, и она страстно схватила её.

— Только посмотрите на него! — воскликнула она. — Мошет быть, если йа его поцелую... — она кокетливо улыбнулась, — он префратится ф красифого принца!

Мама подняла его. Когда он квакнул ещё более мучительно, чем раньше, она коснулась его лба своими губами.

Внезапно произошёл ослепительный взрыв белого света, за которым сразу же последовали переливающиеся цвета — и внезапно в ресторане воцарилась полная тишина.

Все вытаращили глаза.

Лягушка исчезла.

И там, во всей своей красе, стоял Папа Шиммельхорн, совершенно голый.

Бывают моменты, которые испытывают человеческие души. Мадам побледнела и ахнула. Старший официант начал отступать, нащупывая распятие, которое носил на цепочке в детстве. Пастор Хундхаммер и его жена издали благочестивые восклицания. Миссис Лаубеншнайдер, едва веря, пробормотала, что она им так и говорила.

Только Мама была невозмутима. Она взглянула на своего мужа, стоявшего прямо перед ней. Схватив свой чёрный зонт, она двинулась к нему.

— Ха! — раздался её ужасный голос. — Нофые обезьяньи трюки! Сперфа ты был одет как лягушка! А теперь стоишь тут голый без одешды! Как тебе не стыдно!

Одной рукой она сорвала скатерть с ближайшего стола, не обращая внимания на разлетающиеся солонки и пепельницы. Затем швырнула ему.

— Прикройся, грязный старик!

Папа Шиммельхорн послушно завернулся в импровизированную тогу.

— А теперь, — скомандовала она, — изфинись перед этими добрыми людьми!

Невыразимо обрадованный тем, что снова оказался в своём собственном облике, и переполненный благодарностью к Маме за то, что она вернула его в прежний вид, он был рад подчиниться.

— Ква-а-ак!

— Что? Йа сказала, больше никаких обезьяньих трюкофф!

— Йа… мне жаль, — пробормотал он, не совсем связно.

— Фот! Теперь мы идём домой. — Одной рукой она крепко взяла его за ухо, а другой начала применять остриё зонта к уязвимым частям его анатомии. — Марш!

Мама с позором отвела его к двери, спрятав за стоящим рядом «кадиллаком», давая Малышу Антону время навести хоть какой-то порядок, собрать компанию, выйти наружу и вызвать «роллс-ройс». Потребовалась вся его изобретательность и несколько минут, чтобы умиротворить мадам стодолларовыми купюрами Пенг-Плантагенета, дабы объяснить, что Папа был нанят непристойной кинокомпанией для проведения рекламного трюка, который слишком очевидным образом провалился, и намекнуть, что его гений в искусстве трюкачества не уступает самому Гудини. Мадам это не убедило — она совершенно отчётливо видела, как лягушка исчезла и появился мужчина, — но приняла объяснение вместе с деньгами, а её клиенты, когда она рассказала им об этом, были только рады принять это объяснение. В конце концов, оно звучало вполне естественно, и поверить в него было гораздо легче, чем в то, что произошло на самом деле.

Хундхаммеры и Людезинги, зная, что Папа Шиммельхорн в самом деле гений, испытали облегчение, когда их изумление получило такое аккуратное объяснение; а миссис Лаубеншнайдер, зная, что всё совсем не так, мудро промолчала.

В полном молчании они доехали до резиденции Шиммельхорнов, где Мама, выглядевшая ещё более устрашающе, погнала своего делягушированного мужа вверх по лестнице и за дверь, давая понять, что у неё с ним есть личные дела. Затем Малыш Антон отвёз остальных в отличный китайский ресторан, где одно упоминание Пенг-Плантагенета принесло им совершенно превосходный ужин.

Никто из них — даже Папа Шиммельхорн — не заметил Морву Полдракон. Она прибыла почти к самому моменту его трансформации, и когда это произошло, стояла в дверях, ожидая, пока её спутник, бледный молодой доцент биологии, припаркует свою машину. Когда он вошёл, то обнаружил, что она прислонилась спиной к стене, пепельно-бледная и дрожащая.

— Эй, — произнёс он, — Морва, что не так?

— Пожалуйста, отвези меня домой, Хэмиш, дорогой, — сказала она тихим, почти неузнаваемым голосом. — Я… мне нездоровится. Пожалуйста...

Если бы карьера Морвы — академическая, социальная и колдовская — не была столь единообразно успешной, то драматически неожиданное возвращение Папы Шиммельхорна в человеческий облик, возможно, не потрясло бы её так сильно, как это произошло. Пока молодой профессор довольно угрюмо вёз её обратно домой, она отвергала его попытки узнать, что пошло не так, и у двери холодно отвернулась, когда он попытался её поцеловать. Поспешно запершись, она налила себе двойную порцию коньяка, села, выпила, встала в волнении и начала ходить взад и вперёд.

— Как? Как? Как? — громко восклицала она. — Это было невозможно! Как такое могло случиться со мной?

Морва поняла, что в отношениях с мадам она непоправимо испортила собственные планы, а также то, что сплетни в Нью-Хейвене — благодаря миссис Лаубеншнайдер — сделают её пребывание в городе, по меньшей мере, некомфортным. Но всё это не беспокоило её и вполовину так сильно, как голый — абсолютно голый — факт обратного превращения Папы Шиммельхорна. Наконец после пятнадцати минут волнения она позвонила своей бабушке и излила ей свои беды.

— Начни с самого начала, — прервала её старушка. — Успокойся, излагай шаг за шагом. Что ты за ведьма, в конце концов?

Послушно Морва повторила всю историю, рассказав своей бабушке всё, о чём она не сообщала ранее: о поразительных достижениях подсознательного научного гения Папы Шиммельхорна, о его связи с уважаемой — и невероятно богатой — фирмой Пенг-Плантагенет, и наконец об отвратительном предложении, которое он ей сделал. Она рассказала, как внезапно поняла, что может не только избавиться от него, но и одним смелым ударом решить проблему лягушек мадам и укрепить свою репутацию генного инженера.

Бабушка иногда перебивала её острыми вопросами или просто злобно посмеивалась. Когда Морва описала планы создания банка спермы Папы Шиммельхорна, она громко расхохоталась смехом, означавшим «можно ли быть настолько тупой?»

Затем, когда история была рассказана, она заговорила голосом, настолько холодным, что Морва вздрогнула:

— Морва, ты ещё в детстве пропускала всё мимо ушей на урока. Почему ты вообще решила, что можешь навсегда превратить его в лягушку?

— П-потому что я… потому что я знала, что только те из нас, кто являются настоящими ведьмами, волшебниками, колдунами — только мы можем менять свой облик и превращаться обратно в себя. Да это же все знают. Вот почему в старину, если кто-то убивал или ранил ведьму, которая превратилась в волка или во что-то ещё, потом находили её человеческое тело или, если она была ещё жива, с теми же самыми ранами. Кроме того, именно поэтому все обычные люди, которых мы превращаем во что-то — те, которые исчезают — никогда не появляются снова. Ты сама меня этому учила.

— Действительно, учила, — голос в телефоне был отнюдь не приятным. — Но я думала, что также учила тебя тому, что в нашем ремесле существуют разные виды практикующих. Есть те, кому приходится учиться этому на своём горьком опыте — как все наши предки, как ты и я. — Она зловеще помолчала. — Но также, дорогая Морва, есть люди, которые рождены для этого. Ты никогда не подозревала, что все изобретения и открытия этого глупого старика могли быть сделаны вовсе не благодаря его подсознательному научному гению? Что подсознательно, даже не подозревая об этом, он может быть одним из нас? Ну вот, теперь знаешь. Ты должна была подумать об этом заранее. Разумеется, тебе следовало понять это в тот момент, когда супруга поцеловала его и превратила обратно. Боже мой! Она даже не была прекрасной принцессой!

Морва, чуть всхлипывая, сказала, что ей жаль, очень жаль, и она надеется, что не создала никаких проблем для их ремесла и всех, кто причастен к нему ныне. Она сказала, что самым разумным для неё было бы покинуть Нью-Хейвен, но нет ли чего-нибудь ещё, что она должна сделать?

— Да, — сказала бабушка. — Действительно, есть. Неужели ты не понимаешь, насколько опасным может быть этот старик, если он затаит к тебе естественную неприязнь — особенно подсознательную — за то, что ты с ним сделала, за это отвратительное дело с лягушачьей икрой? Ты не можешь покинуть Нью-Хейвен, не загладив свою вину, не умиротворив его каким-то образом.

— К-к-как загладить? — дрожащим голосом спросила Морва.

— Как? Это зависит от тебя. Ты знаешь, чего он хочет, не так ли? Или, по крайней мере, чего хотел до того, как ты повела себя так глупо?

— Д-да, — сказала Морва.

— Что ж, дай ему несколько дней, чтобы он вновь привык к человеческому облику и немного остыл. Это даст тебе шанс обдумать всё и увидеть, насколько права твоя старая бабушка.

Она повесила трубку, не сказав больше ни слова, и Морва налила себе ещё коньяку. Выпила его, глядя в настенное зеркало, грустно думая о том, какой усталой она выглядит, и да, какой красивой. Она вспомнила неделикатный комплимент, который Папа Шиммельхорн отпустил в адрес её задницы.

Затем, внезапно, перед её мысленным взором вспыхнула картина: он там, в ресторане, одетый только в свою бороду, мускулы выставлены напоказ, как у статуи героя.

К своему изумлению она поняла, что, несмотря на его годы, он действительно был красивым мужчиной.

Папа Шиммельхорн в это время ёжился на откидном сиденье в «роллс-ройсе», выглядя в своей скатерти немного похожим на изгнанного индийского святого, пострадавшего от грубости Запада. Всю дорогу домой остриё зонта непрерывно тыкало его в бок, и никто не разговаривал с ним — Малыш Антон потому, что считал это неразумным в нынешнем настроении Мамы, Людезинги и Хундхаммеры потому, что всё ещё были очень расстроены всем увиденным, а миссис Лаубеншнайдер понимала, что злорадствовать в такой момент было бы очень плохим тоном.

Наконец «роллс-ройс» плавно остановился, и Малыш Антон открыл дверь для Мамы. Она снова схватила мужа за ухо.

— Мы фыходим! — прошипела она. — Унд теперь я застафлю тебя понять, каким нечестифцем ты был, гоняясь за голыми женшшинами унд разыгрыфая обезьяньи трюки ф этом милом дер ресторане! — Она вытащила его на тротуар. — Малыш Антон, мошет быть, ты пригласишь фсех моих дорогих друзей на ужин унд отфезёшь их домой, а потом смошешь фернуться. Ф дер гостефой комнате приготофлена постель.

Малыш Антон учтиво улыбнулся.

— Я вернусь, — пообещал он ей.

Мама не стала смотреть, как «роллс-ройс» уезжает. Бормоча что-то о том, что собирается сделать и сказать, она погнала Папу по ступенькам на крыльцо и в дверь.

Здесь будет наиболее гуманным оставить их, не описывая дальнейшие унижения, которые он пережил в течение всего вечера, ибо даже Густав-Адольф, войдя после того как Папа переоделся в более приличный халат и пижаму, посмотрел на него с отвращением.

— Что за чертовщина? — спросил он на кошачьем. — Как ты вернулся?

Но всё, что Папа Шиммельхорн услышал, было, разумеется «Мррр-оу».

Густав-Адольф осмотрел его и мяукнул снова, на этот раз более красноречиво.

— Вернулся в своё глупое естество, — сказал он, — и выглядишь ещё хуже, чем когда был лягушкой. Чёрт возьми! Может быть, надо было сожрать тебя, пока была возможность!

Затем, подняв хвост, он удалился из комнаты и целых два дня даже не снисходил до нежностей со своим старым приятелем.

В ту ночь Папа Шиммельхорн оказался сослан в чулан, который некогда был комнатой горничной, и когда, около одиннадцати часов, Малыш Антон заботливо принёс ему остатки трапезы из китайского ресторана, он был почти до слёз благодарен. Задолго до этого он смутно понял, что ужасно голоден, и в ходе своих мучений, к своему собственному огорчению и сильному раздражению Мамы, рассеянно попытался поймать несколько мух.

Малыш Антон накормил его запоздалым ужином, утешительно похлопал по плечу и вышел на цыпочках. Вскоре Папа Шиммельхорн уснул и ему снились смутные сны о прудах с лягушками, миллионах икринок, короле Швеции (что вручает Нобелевские премии), и Морве Полдракон, которая сидела рядом и квакала на него.

В течение следующих двух дней (если не считать серии резких лекций от супруги о том, каким нечестивым он был и как он рассчитывает попасть в рай, когда умрёт?) Папа оставался в изоляции. Он знал, что Людезинги, Хундхаммеры и миссис Лаубеншнайдер приходили засвидетельствовать своё почтение, но только Малыш Антон время от времени прокрадывался к нему, чтобы подбодрить. Каждым вечером после того как Мама обеспечивала его невнятным ужином по рецептам из телевизора, Малыш Антон водил её в шикарный ресторан и делал всё возможное, чтобы немного смягчить двоюродную бабушку.

На третий день она дозволила мужу вернуться в его подвальное убежище, где к нему наконец присоединился Густав-Адольф; и хотя Папа всё ещё был сильно потрясён пережитым опытом и его последствиями, он начал чувствовать, что со временем всё, возможно, вернётся на круги своя. Но в тот же день, когда Малыш Антон деликатно затронул тему лауреатов Нобелевской премии и планируемого открытия банка спермы, он отреагировал весьма бурно.

— Никогда! — воскликнул он. — Фсё сам? Найн! Ты не понимаешь! Малыш Антон, пока йа был лягушкой — ты не мошешь себе предстафить! — фсё фремя сам, оплодотфоряю икру! Ух! Йа фозфращаю дер деньги Пенг-Плантагенета... — Он подошёл к «Стэнли» и извлёк из него пятнадцать тысяч. — Фсё здесь, разфе что кроме пяти тысяч, которые йа подарил маленькой Морве.

— Не беспокойся об этом, дорогой двоюродный дедушка, — великодушно сказал Малыш Антон. — Мы можем себе это позволить. Но скажи мне — эта девушка действительно превратила тебя в лягушку?

— Ты никому не скашешь?

Малыш Антон пообещал.

И Папа Шиммельхорн выдал ему подробный отчёт о своих приключениях и переживаниях в лягушачьем пруду, после чего Малыш Антон понял, что любые планы на прибыльный банк спермы Шиммельхорна придётся отложить, по крайней мере, на ближайшее будущее.

Так он ему и сказал.

— Но, — добавил он, — жаль, что ты хочешь держать всё это в секрете. В самом деле, некоторые таблоиды заплатили бы тебе бешеные деньги за твои мемуары, не говоря уже о правах на видео.

В ту ночь он снова повёл Маму на ужин, где отметил, что она частично смягчилась, и сказал ей, что на следующий день ему придётся попрощаться и вернуться в Гонконг.

После его отъезда, получив торжественное обещание, что он будет вести себя хорошо, она позволила Папе Шиммельхорну поужинать с ней наверху, а на следующий день, сочтя его в достаточной степени усмирённым, сообщила, что уезжает на весь уик-энд, навестить миссис Лаубеншнайдер в Пенсильвании, и приказала ему оставаться в безопасности в своём подвале. Он целомудренно поцеловал её на прощание, когда за ней приехало такси.

Преисполненный добрых намерений, он поклялся занять себя конструктивными делами посреди натасканного в подвал крайне нужного хлама и прочего беспорядка в виде своих часов с кукушкой и самодельных садовых инструментов.

— Йа, Густав-Адольф, — заявил он, — йа буду хорошим. Изобрету что-то чудесное, чтобы Мама сказала, какой я вумный. Йа стану фести себя ф соотфетствии со сфоим фозрастом и постараюсь не думать о милых кисках.

— Ну да, когда свиньи летать начнут! — проворчал Густав-Адольф.

Раздался резкий стук в дверь гаража.

— Ну, — воскликнул Папа Шиммельхорн, — неушто Малыш Антон фернулся так скоро?

Он подошёл и открыл дверь. Это был не Малыш Антон. Это был юный Чонси.

— Привет, Пап, — сказал он, протягивая надушённый конверт. — У меня для тебя записка. Он непристойно подмигнул. — Это от той странной цыпочки, по которой ты сох.

— Тебе должно быть стыдно, Чонси, — тоном праведника сказал Папа Шиммельхорн. Он заметил, что его сердце затрепетало, когда взял конверт. — Фот пять доллароф. Ты федь никому не скашешь, найн?

— Честное скаутское, — пообещал Чонси.

Папа Шиммельхорн закрыл дверь. Он вынул лист бумаги цвета слоновой кости и узнал чёткий, уверенный почерк.

Дорогой мистер Шиммельхорн. (прочёл он)

Мне нужно сделать ужасное признание, и я должна попросить Вас потерпеть меня, пока я его делаю. Я была и остаюсь сурово и болезненно наказанной за то, что сделала с Вами. Другие ведьмы из моего ковена, и даже моя дорогая бабушка, у которой я научилась нашему ремеслу, указали мне на ошибку моего поведения и эгоизм и беспечность в моём обращении с Вами. Но всё, что они говорили и делали, ничто по сравнению с тем, через что меня заставляет пройти моя собственная совесть.

Пожалуйста, мистер Шиммельхорн — пожалуйста, Папа, — тот факт, что я доверяю Вам это признание, что я доверяю Вам уничтожить его, как только Вы его прочтёте, будет свидетельствовать о моей искренности. Пожалуйста, позвоните мне и скажите, что у меня будет шанс загладить свою вину.

С любовью, Морва Полдракон.

Папа Шиммельхорн прочитал его один раз, потом второй. Затем он прочёл это вслух Густаву-Адольфу.

— Удифительно... — размышлял он, когда воспоминания о лягушачьем пруду начали исчезать, уступая место другим идеям, вторгающимися в его воображение.

— Мррроу, — сказал Густав-Адольф.

— Ха! Фот оно! — Папа Шиммельхорн радостно хлопнул себя по мощному бедру. — Когда йа был лягушкой, Густав-Адольф, ты фсегда гофорил мне, что мошешь понять, яфляется ли кто-то другом или фрагом. Сейчас мы поднимемся унд позфоним маленькой Морве, унд если она меня пригласит, то ты долшен будешь пойти со мной. Так йа буду ф безопасности.

Они оба поднялись наверх, и Морва почти сразу ответила на звонок.

— О, мистер Шиммельхорн — Папа — как любезно с вашей стороны, что вы позвонили. Я была так... — она громко всхлипнула, — так ужасно расстроена. Пожалуйста, зайдите ко мне. Если сможете, пожалуйста, приходите сегодня же вечером. Может быть, в семь? Мы можем поужинать здесь, а затем… затем... — её голос внезапно стал очень застенчивым и скромным, — затем я постараюсь показать вам... О, я так надеюсь, что вы понимаете…

Он заверил её, что действительно понимает. Он будет там в семь. И спросил, любит ли она кошек, потому что его Густав-Адольф хотел бы с ней познакомиться.

Морва ответила, что любит кошек, и чуть не упомянула, что фамильяр её бабушки был котом, но передумала.

Папа Шиммельхорн послал ей поцелуй по телефону. На мгновение его одолели сомнения. Он пожал плечами. «Может быть, если мне повезёт, — подумал он счастливо, — Мама об этом не узнает». Затем принял душ, побрызгал на себя мускусным одеколоном, и — поскольку у него больше не было дизайнерских джинсов — надел яркие брюки в клетку, красочную гватемальскую рубашку, расстёгнутую почти до пупка, и броганы* с кисточками.

За несколько минут до семи он поднял Густава-Адольфа на плечо, и они направились к мисс Полдракон. Она открыла дверь, одетая в тот же шёлковый халат, подчёркивающий всё, что его интересовало, с ниткой жемчуга вокруг прекрасной шеи и с длинными чёрными волосами, рассыпавшимися по плечам. В этот раз на ней не было её зелёных очков.

— Я так счастлива! — пылко прошептала она, обняла его за шею и поцеловала.

Когда она закрыла за ними дверь, Папа с облегчением увидел, что Густав-Адольф, устроившись на полу, трётся о её ноги и громко мурлычет.

— Думаю, — сказала она ему на ухо, — что мы оба получим удовольствие сегодня вечером.

Она не была разочарована, ибо Папа Шиммельхорн, несмотря на его годы, был не просто прекрасный мужчина.

И он тоже не был разочарован. Помимо прочего, её глаза действительно светились красным в темноте.

* Обувь в стиле солдатских ботинок времён Гражданской войны в США.

Первая публикация в журнале The Magazine of Fantasy and Science Fiction, May 1987

Гнурры лезут из всех щелей (1950)

Леди с Бетельгуся Девять (1976)

Граф фон Шиммельхорн и пони времени (1974)

Папа Шиммельхорн и сыворотка С.О.Д.О.М. (1973)

Малыш Антон (1950)

Янь Папы Шиммельхорна (1978)

Schimmelhorn's Gold (роман, 1986)

Папа Шиммельхорн – нобелиат (1987)

Перевод В. Спринский, Е. Миронова

Но он не слишком рассчитывал на это. Его отец был бывшим лётчиком-истребителем и по какой-то причине питал предубеждение против безмоторных самолётов. Он часто приходил с двумя сыновьями, чтобы понежиться на солнышке и понаблюдать за парящими в синеве планерами, но никогда не упускал случая высказать своё неодобрение.

Президент клуба, мистер Драйвер, сочувственно улыбнулся.

— Вашему сыну это нравится, мистер Тейлор.

— Насколько он хорош? — спросил отец Тони.

Президент посмотрел на мальчика сверху вниз.

— Пожалуй, стоит ещё немного подождать, Тони. Ты отлично справился в полёте с инструктором, но на прошлой неделе мне всё же пришлось забрать у тебя управление.

— Ну вот и всё! — взорвался отец Тони. — Ты не полетишь. Слишком рискованно.

— Это была не моя вина! — запротестовал Тони. — Трос элерона ослаб!

— А если это случится снова? — упрямо выпятил подбородок отец. — Полёты — это не то, с чем можно шутить, парень. Я усвоил это в битве за Британию. Когда тебе исполнится восемнадцать, сможешь делать всё, что тебе заблагорассудится, как Дерек.

Мрачный Тони покинул павильон и побрёл через поле. Он с завистью наблюдал, как другие члены клуба по очереди поднимаются в небо.

После обеда он слонялся на дальнем конце поля. Около трёх часов настала очередь его брата. Сердце Тони забилось чаще, когда он увидел, что Дерек на мгновение остался один у своего планера. Он подобрался ближе.

— Дерек...

Брат весело улыбнулся ему.

— Мне не разрешают лететь самому, — уныло пожаловался Тони. — Говорят, я ещё не готов.

Дерек удивлённо поднял брови.

— Чёрт, я видел, как ты управляешь. У тебя всё отлично.

— Тогда пусти меня вместо себя! — Тони пристально посмотрел на брата, его лицо выражало крайнюю напряжённость. — Давай! Никто не смотрит!

Поддавшись внезапному порыву, Дерек огляделся.

— Ладно, малец, — прошептал он, — прыгай в кабину.

Планер заскользил по траве. Тони проделывал это много раз, но всегда за его спиной сидел кто-то, готовый перехватить управление в случае опасности. Планер поднялся в воздух, увлекая за собой пусковой трос. На максимальной привязной высоте Тони дёрнул за рычаг, отцепляя трос от крюка. Планер поплыл дальше. Он летел сам!

Тони умело управлялся с планером. Будучи знаком с местностью внизу, он хорошо знал, где искать восходящие потоки, которые позволяли набирать высоту и продлевали полёт. Он знал, что вопреки расхожему мнению, управляемый должным образом планер может вообще не приземляться, пока пилот не устанет.

Он кружил, парил и планировал, настолько поглощённый процессом, что не заметил, как вокруг похолодало и сгустились сумерки. Он был высоко над землёй, когда налетел шквал. Это произошло внезапно: северный ветер с силой ударил в борт планера, заставив его содрогнуться. Сверху посыпались капли дождя.

Крылья планера завибрировали. Тони следовало немедленно восстановить контроль, но драгоценные секунды были упущены. Аппарат накренился, потерял скорость и начал сваливаться. В ушах зазвучал голос отца: «Ты не в своей стихии. Ты не птица. И когда что-то случится, ты испугаешься».

Планер пролетел вниз несколько сот футов, прежде чем Тони удалось взять себя в руки. Порывы ветра били его, когда он пытался поднять нос машины. Он боролся за жизнь в яростном потоке воздуха, и все лишние мысли мгновенно вылетели у него из головы; навыки сработали автоматически, просчитывая силу порывов, и он чувствовал отдачу управления так, будто самолёт был частью его самого.

Постепенно нос планера поднялся. Каким-то непостижимым образом Тони понял, что стихии на самом деле не были его врагами; он погибнет, только если будет относиться к ним как к врагам. Если же он забудет о страхе и использует всё своё мастерство, чтобы оседлать ветер, то выживет.

Затем он увидел землю, проносящуюся под ним совсем близко. Каким-то чудом он оказался прямо над лётным полем! Тони решил идти на посадку.

«Когда тебе покажется, что ты едешь на крыше двухэтажного автобуса — это и будет подходящая высота для касания».

Так его учили приземляться. Трава, блестящая от дождя, метнулась под ним. Он опустил элероны вместо воздушных тормозов...

До касания оставались считанные секунды, когда ударил непредсказуемый порыв ветра. Планер подбросило, он накренился и с треском ударился о землю. Одно крыло сломалось, и машину протащило по земле несколько ярдов, прежде чем она замерла на месте.

Потрясённый, Тони встал в кабине. Планер был разбит!

Он поднял голову и увидел бегущего к нему со всех ног Дерека, а следом за ним — отца и мистера Драйвера.

— Ты в порядке, малец? — крикнул брат.

Тони избегал взгляда отца, выбираясь из обломков.

— Как же я был зол на тебя... — услышал он звучный голос отца. — Пока не увидел, как ты закладывал виражи на этой штуке! Это был великолепный пилотаж!

Тони поднял голову, ошеломлённый. Лицо отца сияло! Затем он заметил суровое выражение лица президента клуба.

— Молодой человек, — строго сказал мистер Драйвер, — вы умудрились разбить один из наших лучших планеров. — Внезапно он усмехнулся. — Но не волнуйся. Ты сделал всё, что мог. И это того стоило — показать твоему отцу, на что способен планер.

И Тони понял, что теперь всё будет хорошо.

Первая публикация в Boy's World May 4th, 1963

Перевод В. Спринского