Он так долго молчал, улыбаясь и оглядываясь назад, что Мервик показал ему, что слушает его.

— Ну и? — спросил он.

— Да, это действительно так. С тех пор я больше не был несчастен. Вместо этого я был безумно счастлив. Какой-то божественный доктор, наверное, просто стёр это пятно с моего мозга, которое так болело. Боже, как же было больно! Кстати, не хочешь выпить?

— Нет, спасибо, — сказал Мервик. — Но какое отношение всё это имеет к твоей картине?

— Хех, еще какое. Ведь я едва успел осознать, что снова счастлив, как вдруг заметил, что всё выглядит иначе. Цвета вокруг, что я видел, были вдвое ярче, чем прежде, формы и очертания тоже стали более чёткими. Как будто мир, который я до этого видел, был пыльным и размытым, и я видел его в полумраке. Но теперь свет зажегся, и появилось новое небо и новая земля. И в тот же миг я понял, что могу рисовать вещи такими, какими их вижу. Что я и сделал. — заключил он.

В этом было что-то возвышенное, и Мервик рассмеялся.

— Я бы хотел, чтобы в моем мозгу что-то щелкнуло, как если бы это нарушило восприятие, — продолжал он, — но вполне возможно, что щелчок чего-либо в мозгу не всегда производит именно такой эффект.

— Это возможно. К тому же, насколько я понимаю, не всегда там что-то ломается, если только ты не пережил такой ужасный период.

И я тебе честно скажу, что я бы не стал проходить через это снова, даже чтобы получить такой щелбан, который заставил бы меня увидеть такие же вещи, как Тициан.

— Каково было ощущать этот щелчок? — спросил Мервик. Дик на мгновение задумался.

— Знаешь, когда приходит посылка, перевязанная бечёвкой, а ножа не находишь, — сказал он, — и поэтому пережигаешь бечёвку, натягивая её? Ну, так оно и было: совершенно безболезненно, только что-то ослабло, а потом разошлось, мягко, без усилий. Боюсь, не очень ясно, но именно так. Она горела уже пару месяцев, понимаешь?

Он отвернулся и принялся рыться среди писем и бумаг, разбросанных по его письменному столу, пока не нашёл конверт с короной. Он усмехнулся про себя, поднимая его.

— Похвалите меня, леди Мэдингли, — сказал он, — за бесстыдную наглость, в сравнении с которой медь покажется мягче шпатлевки. Она написала мне вчера, спрашивая, не закончу ли я её портрет, начатый в прошлом году, и отдам ли я его ей за свою цену.

— Тогда, думаю, тебе повезло, — заметил Мервик. — Полагаю, ты даже не ответил ей.

— О да, я ответил, а почему бы и нет? Я сказал, что цена — две тысячи фунтов, и я готов был приступить немедленно. Она согласилась и сегодня вечером прислала мне чек на тысячу.

Мервик уставился на него в полном изумлении.

— Ты с ума сошёл? — спросил он.

— Надеюсь, что нет, хотя в таких мелочах никогда нельзя быть уверенным. Даже такой доктор, как ты, не знает, что именно считается безумием.

Мервик встал.

— Но неужели ты не понимаешь, какому ужасному риску подвергаешься? — спросил он. — Увидеть её снова, быть с ней вот так, смотреть на неё — кстати, я видел её сегодня днём, она была почти человеческая, — разве это не может так легко воскресить в тебе всё, что ты чувствовал прежде? Это слишком опасно, слишком.

Дик покачал головой.

— Нет ни малейшего риска, — сказал он. — Всё во мне к ней совершенно и абсолютно безразлично. Я даже не ненавижу её: если бы я её ненавидел, у меня, возможно, была бы возможность снова полюбить её. А так мысль о ней не вызывает во мне никаких эмоций. И действительно, такая поразительная хладнокровность заслуживает награды. Я уважаю такие колоссальные вещи.

Пока говорил, он допил своё виски и тут же налил себе ещё.

— Это уже четвёртый стакан. — заметил его друг.

— Разве? Я никогда не считаю. Это демонстрирует отвратительное внимание к неинтересным деталям. Забавно, что алкоголь теперь на меня ни капли не действует.

— Зачем же тогда пить?

— Потому что, если я придам этому захватывающую яркость цвета и ясность контуров, это немного уменьшит эффект.

— Это не может быть полезно для тебя, — сказал доктор.

Дик рассмеялся.

— Дорогой мой, посмотри на меня внимательно, — сказал он, — и если ты сможешь честно заявить, что я проявляю хоть какие-то признаки пристрастия к стимуляторам, я откажусь от них совсем.

Конечно, было непросто сказать, когда Дик не производил бы впечатление совершенно здорового человека. Он на мгновение замер, держа стакан в одной руке, бутылку виски в другой, которая чернела на фоне рубашки, и не производил ни малейшего признака неустойчивости.

Его лицо было загорелым и приятного оттенка. Оно не было ни одутловатым, ни изможденным, а напротив, румяным и с удивительно чистой кожей. Глаза его были ясными, веки не были ни мешковатыми, ни морщинистыми; он выглядел поистине образцом формы, крепким и подтянутым, словно тренировался перед каким-то атлетическим состязанием. Он был гибок и подвижен, его движения были быстрыми и точными, и даже Мервик, с его внутренним врачом, натренированным замечать любой, даже самый незначительный симптом, которым пьяница мог бы себя выдать, был вынужден признать, что здесь ничего подобного не наблюдалось. Его внешность решительно противоречила этому, равно как и его манеры; он смотрел в глаза человеку, с которым разговаривал, не отводя глаз; он не показывал никаких признаков, даже самых незначительных, расстройства нервов. Однако Дик был совершенно ненормальным человеком; история, которую он только что рассказал, была ненормальной — эти недели депрессии, за которыми последовал внезапный щелчок в его мозгу, который, по-видимому, стёр, как мокрая тряпка смывает пятно, все воспоминания о его любви и о жестокой горечи, которая была результатом этого. Ненормальным был и его внезапный прыжок к высоким художественным достижениям после весьма посредственного прошлого. Почему же тогда здесь не должно быть подобной ненормальности?

— Да, признаюсь, ты не проявляешь никаких признаков чрезмерного употребления стимуляторов, — сказал Мервик, — но если бы я лечил тебя профессионально — ах, я не рекламирую себя — я бы заставил тебя отказаться от всех стимуляторов и лечь в постель на месяц.

— Почему же, во имя добра? — спросил Дик.

— Потому что теоретически это должно быть лучшее, что ты мог сделать. У тебя был шок, насколько сильный, как подсказывают страдания тех недель депрессии. Что ж, здравый смысл подсказывает: «После шока действуй медленно, потом приходи в себя». Вместо этого ты действуешь очень быстро и добиваешься результатов. Согласен, это, похоже, тебе подходит; ты также внезапно стал способен на подвиги, которые… О, это полнейшая чушь, приятель.

— И что же, по-твоему, полнейшая чушь?

— Это ты. С профессиональной точки зрения я тебя ненавижу, потому что ты представляешь собой исключение из теории, которая, я уверен, должна быть верна. Соответственно, мне нужно отделаться от тебя каким-то объяснением, а в настоящее время я на это не способен.

— Ну и какова же теория? – спросил Дик.

— Что ж, во-первых, лечение шока. А во-вторых, чтобы делать хорошую работу, человек должен пить и есть как можно меньше, а спать – больше. Сколько ты спишь, между прочим?

Дик задумался.

— Ох, обычно я иду в кровать около трёх. – ответил он. – Предполагаю, что сплю примерно по четыре часа.

— А живёшь ты на виски и жрёшь, как страсбургский гусь, так ещё и собрался устроить забег завтра. Уходи прочь, или же это сделаю я. Возможно ты так надорвёшься. Это меня удовлетворит. Но если даже и нет, это всё равно будет весьма занимательно.

Мервик по факту нашёл это более, чем занимательным, и когда он вернулся домой этой ночью, то стал копаться на полках в поисках определённого тёмного томика, в котором открыл главу под названием «Шок». Книга представляла собой трактат по малоизвестным заболеваниям и аномальным состояниям нервной системы. Он частенько читывал её прежде, ибо в своей профессии Мервик в особенности любил исследовать всё редкое и необычное. И следующий параграф, который немало интересовал его и ранее, увлёк его этим вечером чрезвычайно.

«Нервная система также может действовать таким образом, что даже для самого опытного исследователя это всегда будет казаться всецело неожиданным. Известны случаи, причём должным образом удостоверенные, когда парализованный человек выпрыгивал из кровати, услышав крик «Пожар!». Также известны случаи, когда значительное потрясение, продуцирующее депрессию столь глубокую, что сродни летаргии, сопровождалось ненормальной активностью и призывом таких способностей, о существовании которых вообще не было известно, или же находившихся до этого в пределах нормы. Такое гиперсенситивное состояние, особенно с учётом того, что желание сна или отдыха зачастую сильно купировано, требует значительного стимулирования в форме еды и алкоголя. В том числе бывает так, что пациент, страдающий от этой редкой формы пост-последствий шока, рано или поздно переживает внезапный и полный надрыв. Тем не менее, невозможно предсказать, какую форму это может принять. Может неожиданно атрофироваться пищеварение, или без предупреждения возникнуть белая горячка, или пациент может полностью сойти с ума...»

Однако проходили недели, июльское солнце окунуло Лондон в пелену знойной дымки, а Алингем по-прежнему оставался таким же занятым, сияющим и совершенно исключительным человеком. Мервик пристально следил за ним без его ведома и в настоящее время пребывал в полнейшей растерянности. Он поймал Дика на слове, что если сможет обнаружить хотя бы малейший признак чрезмерной увлечённости стимуляторами, то разом пресечёт это, однако же ничего подобного так и не заметил. Между тем леди Мэдингли даровала художнику несколько сеансов позирования, и в этом отношении Мервик вновь всецело ошибся. А именно он ошибся в высказанном ранее Дику мнении относительно потенциальных рисков, которым тот подвергался. Ибо, как бы ни было это странно, эти двое стали довольно-таки близкими друзьями. Хотя Дик и был вполне прав в том, что все эмоции с его стороны к ней были мертвы; он работал скорее над натюрмортом, а не над портретом женщины, которую так дико боготворил.

Однажды утром в середине июля она сидела перед ним в его студии, и вопреки обыкновению он был молчалив, покусывая кончики своих кистей, хмурясь и на холст, и на неё. Внезапно Дик издал приглушённый возглас нетерпения.

— Она столь похожа на тебя, — произнёс он, — и всё же не есть ты. Столь велика разница! Я не могу прекратить изображать тебя так, будто ты слушаешь гимн, один из тех в четыре диеза, знаешь, написанный органистом, вероятно, после поедания оладий. И это не характерно для тебя!

Она рассмеялась.

— Ты должен быть довольно изобретательным, чтобы поместить всё это туда. – ответила она.

— Так и есть.

— И в чём же я должна выразить это своё намерение?

Дик вздохнул.

— О, в своих глазах, разумеется. – сказал он. – Ты выражаешь всё это своим взглядом, знаешь ли. Это присущая тебе черта. Ты подлинный атавизм; разве не помнишь, как мы давным-давно решили это, придя к животному, которое точно так же выражает всё взглядом. О-оо, мне следовало подумать о том, что собаки рычат на тебя, а кошки царапают. Это всё практические меры, но если не считать их, ты и животные используете лишь одни глаза, тогда как люди используют ещё свои рты, лбы и прочие вещи. Удовлетворённый пёс, ждущий пёс, голодный пёс, завистливый пёс, разочарованный пёс – человек извлекает всё это из выражения собачьих глаз. Их рты сравнительно малоподвижны, а кошачьи и того менее.

— Ты часто говорил мне, что я принадлежу к кошачьему роду. – ответила леди Мэдингли с полным самообладанием.

— Клянусь Юпитером, да. – сказал художник. – Возможно, что глядение в кошачьи глаза поможет мне увидеть то, что я упустил. Премного благодарю за намёк.

Он отложил свою палитру и прошёл к боковому столику, на котором стояли бутылки, лёд и сифоны.

— Никаких напитков в это утро в Сахаре? – спросил Дик.

— Нет, спасибо. Так когда у нас будет финальное позирование? Ты сказал, что тебе нужно лишь ещё одно.

Дик взял себя в руки.

— Что ж, я отправлюсь в сельскую глушь с этим, — ответил он, — чтобы найти подходящий задний фон для портрета, я тебе говорил об этом. При должной удаче это займёт у меня три дня усердного труда, без неё – неделю или больше. Ох, у меня уже слюнки текут при мысли о фоне. Так что, скажем, на следующей неделе?

Леди Мэдингли сделала заметку об этом в небольшой записной книжке, украшенной золотом и драгоценными камнями.

— И мне нужно быть готовой узреть кошачьи глаза вместо моих собственных, когда я увижу её в следующий раз? – спросила она, проходя мимо холста.

Дик рассмеялся.

— О, ты едва ли заметишь разницу, — ответил он. – Как же странно, что я всегда питал отвращение к кошачьим – они доводят меня до обморока, хотя ты всегда напоминала мне кошку.

— Тебе следует спросить твоего друга, м-ра Мервика, касаемо этих метафизических тайн. – сказала леди Мэдингли.  

* * *

продолжение следует