Август В. Дерлет

1926

Когда огласили вердикт, я пришёл в глубочайший ужас. На меня опускался чёрный плащ ночи, поглощая весь земной свет, ибо жить мне оставалось недолго. Я не мог промолвить ни слова, ошеломлённый, раздавленный приговором. Меня подняли и повели на выход, освобождая место новому несчастному, и судьи в чёрных мантиях плыли у меня перед глазами. Снаружи уже воцарилась ночь, и оттого я лишь сильнее пал духом. В мертвящей пелене мрака я не мог различить ни луча надежды. Обречён! Я был обречён на «мучительную смерть от медленной пытки железным гробом»! Заключительные слова инквизиторов глухо отдавались в закоулках оцепеневшего разума.

Со временем первое потрясение ушло, и я постепенно осознал, где нахожусь. Тюремщики вели меня по длинному, полутёмному коридору. В конце робко мерцало несколько свечей в настенных держателях. Спустя мгновение я уже стоял перед тяжёлой металлической дверью пыточной камеры. Ржавые петли заскрипели, и в зыбком свете свечей на ужасном гробу посреди камеры заплясали зловещие тени. От этого зрелища меня захлестнула новая волна ужаса, я неистово возжелал вырваться на свободу. Однако конвоиры быстро подавили жалкие попытки к сопротивлению, ибо сила их намного превосходила мою. Меня грубо швырнули в орудие пытки, с которого уже была снята крышка. Внезапно я ударился головой обо что-то твёрдое и потерял сознание.

С этого мгновения помню всё смутно. Когда очнулся, взгляд мой не встретил ничего, кроме стигийского мрака. Первое время я лежал смирно, призывая на помощь все органы чувств, но, как ни старался, не сумел рассмотреть ничего в этой кромешной тьме. Она бурлила и закручивалась у меня пред глазами, подобно водовороту, и я часто зажмуривался, ища облегчения в темноте неподвижной. Затем внезапно пришла мысль пошевелить руками, но едва я попытался, как плечи пронзила острая боль. Наверное, причиной тому были стальные зажимы, о которых так часто рассказывали очевидцы казней. Стоило осознать, что мне мешало, как память о недавних событиях обрушилась на меня, подобно огромной океанской волне и смыла все остатки мыслей, которые я пытался собрать, оставив только страх, леденящий ужас, отчаяние. За пониманием, где нахожусь, пришла мысль о неминуемой смерти. Я в чудовищном железном гробу Лиссы, откуда ещё никто не выбирался живым! Дыхание зачастило, на лбу выступили градины холодного пота. Я неистовствовал, кричал во гневе, изрыгал страшные проклятия, клялся отомстить Торквемаде, великому инквизитору. Однако силы мои вскоре иссякли, так что я в изнеможении обмяк.

Возбуждение схлынуло, я тихо лежал, размышляя о своей безвременной кончине. Тщетно напрягал слух, пытаясь уловить хоть какие-то звуки. Вначале слышал только шум своего неровного дыхания, но затем к нему присоединилось что-то иное. Очень тихий шелест, почти неразличимый. Я вслушался, пытаясь определить источник. Звук то затихал, то возникал вновь. Потом наступила тишина, и вдруг правую ладонь обожгла боль. Попытался притянуть руку к телу, но с каждым движением плечо болело всё сильнее. Из груди вырвался громкий стон. Мои руки были продеты в отверстия по бокам гроба и прикованы к каменному полу… чтобы их глодали крысы!

Я вскрикивал снова и снова, но каждым воплем всё острее сознавал полное своё бессилие. Здесь, глубоко под землёй меня никто не услышит, а если и услышит, не освободит. Обессиленный, я со вздохом вновь откинулся на своё твёрдое ложе. Крысы исчезли: сбежали, надобно полагать, испугавшись моих истошных воплей. Впрочем, я с горечью понимал, что они в любую минуту могут воротиться. Прикрыл глаза и начал беззвучно шептать молитву, но был грубо прерван.

Ушей моих достиг новый звук, таивший в себе куда больше опасностей и ужасов, нежели всё слышанное прежде. Лёгкий, еле заметный, но этот звук был: скрип, пусть медленный и не постоянный, но снова ввергнувший меня в пучину страха, ибо понял я, что он означает. То неумолимо опускалась тяжёлая крышка гроба. Близилась самая ужасная часть уготованной мне пытки. Я приподнял голову, проверяя, сумею ли уже коснуться крышки. Не сумел, только в плоть впились стальные зажимы, и, стремясь уменьшить боль в плечах, я вернулся в прежнее положение. Крышка пока была далеко, мне подарили несколько часов отсрочки.

Пред неминуемостью смерти распахнула врата память. Я думал о моей любимой, о наших невинных детях и безутешно рыдал. Снова и снова прокручивал свою жизнь от самого начала моего жалкого существования до этой жуткой минуты. Постепенно всхлипы мои утихли, я обратился за помощью к Богу.

В течение оборота песочных часов я лежал недвижимо, шевеля губами в молитве. Затем пришло осознание, что крышка, должно быть, близко. Наученный горьким опытом, я больше не пытался дотянуться до неё головою, но прибегнул к другому способу определить, где она. Собрал остатки немощных своих сил и выдохнул со всей мочи. Лица тотчас коснулось слабое дуновение — воздух отразился от крышки. Обнаружив, сколь близко она ко мне подобралась, я попытался было совладать с нараставшим приступом леденящей тревоги, но едва я успел его унять, как руки жгучей болью возвестили о возвращении крыс, да ещё и во множестве. Сколько бы я ни пытался отпугнуть их криками, всё тщетно: набросились, как и прежде.

Одновременно с этими ужасными событиями подкатила непереносимая тошнота. Воздух сделался настолько зловонным, что я задыхался от его мерзкого яда. На лбу опять крупными каплями выступил хладный пот. Последние силы покинули меня, не осталось даже на рыдания, да и дышать, по мере того как опускалась крышка, делалось всё труднее. Распалённое воображение рисовало предо мною жуткие картины. Мне казалось, что рядом стоит сам Торквемада и смеётся над моей жалкой судьбою, чудилось, как радостно скалится Сатана, в алчном нетерпении поджидающий мою душу. Были и другие отвратительные физиономии, что со злой ухмылкой глядели на мои страдания из мрака. Я стискивал веки, но не мог изгнать эти треклятые виде́ния. Мучители разрастались, обретая чудовищные размеры, лица уродливо искажались, придавая им сходство с гаргульями, но постепенно всё слилось в одну гротескную массу, в которой я уже не мог выделить кого-то отдельно, и унеслось потоком вскипевшего мрака.

Я уже ощущал крышку: вначале еле-еле, ибо опускалась она медленно, но со временем давление стало болезненным. В последнем, отчаянном порыве я закричал, заметался, извергая страшные проклятия, пока вновь не выбился из сил и пот не покатился по щекам крупными каплями. Меж тем давление крышки становилось всё явственнее, воздух — ядовитее, крысиные укусы — настойчивее, а боль в плечах — мучительней, и каждое новое движение отдавалось во мне новой агонией, так что, в конце концов, я провалился в беспамятство.

***

Почему я здесь? Разве я не был в железном гробу? Я умер и воскрес?

Солнце, проходя сквозь толстые прутья оконной решётки, бросает на каменный пол узницы длинные полосы света и плетёт кружево причудливых теней. Одежда на мне изорвана, перепачкана. На правой руке не хватает трёх пальцев, на левой — полутора.

Почему мне подают еду на длинном шесте? Почему никогда не открывают дверь? Почему мой тюремщик всякий раз осыпает меня грязными ругательствами? Что всё это значит? Чем я заслужил такие невыносимые, скотские слова? И главное: почему средь них чаще всех повторяется то, которого я заслуживаю меньше всего?

Почему меня называют дурачком?

Как слышу это слово, вновь накатывает та же чудовищная тошнота, что и в гробу Лиссы. Снова кричу в ужасе от воспоминаний, которые накрывают меня, подобно неодолимым океанским волнам. И когда мои вопли эхом разлетаются по коридору, из других камер слышны ответные крики — а мой тюремщик, хохоча, осыпает меня грязной бранью.

[1] Вопреки распространённому предположению, отражённому в некоторых читательских отзывах, гроб Лиссы не является литературным вымыслом Августа Дерлета и тем более не тождественен «нюрнбергской деве». Это исторически засвидетельствованное орудие казни, применявшееся на территории Европы.

Суть конструкции: осуждённого помещали в железный саркофаг; тяжёлая крышка опускалась настолько медленно, что движение было почти незаметно для глаза. Смерть наступала не потому, что человека мгновенно расплющивало, а от многодневного, неуклонно нарастающего давления в полной темноте и нередко в соседстве с голодными крысами, проникавшими в зазор саркофага. В английских источниках этот метод последовательно именуется “killing by inches” (казнь дюйм за дюймом).

Лисса (Λύσσα — «ярость», «бешенство») в древнегреческой мифологии — божество, олицетворяющее безумие, исступление и неукротимую ярость. Она — спутница богов, насылающая неистовство на людей и животных, считается дочерью Нюкты (Ночи) и Урана (Неба), иногда — Эфира и Геи.

Раз, два, три — тонкая минутная стрелка вокзальных часов монотонно завершила свой круг. В углу большого зала дремало несколько усталых путников. За решётчатым окошком билетной кассы постукивал телеграфный аппарат. В остальном — тишина, нарушаемая, лишь когда входная дверь распахивалась, впуская очередную продрогшую, закутанную фигуру и порыв ледяного воздуха. Трансконтинентальный экспресс опаздывал.

«Бум!» — донёсся из темноты глухой раскатистый звук. «Бум!» — разлился он в воздухе, как туман. «Бум!» — отзвучали все двенадцать ударов, наполнив ночь приглушённым гулом.

Едва замерли последние отголоски, как трансконтинентальный пронзительно загудел, возвещая о своём долгожданном прибытии. Мгновение спустя, клубясь паром и сверкая ледяной бронёй, экспресс уже вкатывался под навес.

С паровоза устало спрыгнул машинист Хэдден и зашагал по платформе, растирая окоченевшие руки. Начальник станции неторопливо вышел навстречу. Фонарь в его руке раскачивался, отбрасывая на снег зыбкие тени.

 — Путь свободен, Хэдден. Приказ: жать на всю катушку!

Пассажиры уже грузились в вагоны. Хэдден полуобернулся.

— Рискованное дело — жать на всю катушку в такую погоду, — пробормотал он. — Но приказ есть приказ.

Он забрался обратно в кабину и по сигналу дал пар. Трансконтинентальный плавно выскользнул из-под навеса.

Хэдден взглянул на часы. Было 12.05.

— По прямой, восемьдесят миль! — скомандовал он и ещё больше открыл регулятор.

Локомотив, покачнувшись, рванул вперёд: сорок, пятьдесят, шестьдесят миль в час.

— Майк! — заорал Хэдден, и порыв ветра хлестнул этими словами по ушам кочегара, оглушая, точно пистолетные выстрелы. — Майк, к часу будем в Мэнсфорде.

— За час? — завопил тот. — Всего за час? Целых восемьдесят миль? Да ты, паря, спятил!

— Может, и спятил, — мрачно усмехнулся Хэдден, ещё сильней выкручивая скорость.

И они помчали в ночь, всё быстрей и быстрей, так что О’Коннеллу приходилось лезть из кожи вон, удерживая пляшущую, как бес, стрелку манометра на нужной отметке. Раздетый до красной фланелевой рубахи, он стоял в багровом зареве топки и швырял в неё уголь, как одержимый, а пол вагона тем временем раскачивался и кренился, и небо с головокружительным свистом проносилось мимо.

Крепко сидя на узкой скамье в будке, машинист неотрывно глядел вперёд. Он устал и замёрз, и мечтал о домашнем уюте, в который вернётся, когда закончится эта поездка. Представлял Мэри, свою жену, ждущую его у двери, потом дымящийся ужин, потом сон.

Он зевнул. Клюнул носом.

А поезд всё нёсся и нёсся: то в гору, то под уклон, то через мост — и грохоту колёс потом ещё долго вторило эхо.

Внезапно вздрогнув, Хэдден потёр глаза. Затем напрягся, вглядываясь в темноту, где появилась длинная вереница огней.

— Другой экспресс, меньше чем в миле! Майк! О боже, смотри!

— Куда? — О’Коннелл выглянул. — Ничево не видать!

— Так посмотри ещё раз!

— Дык ничево не видать!

— Как это?

О’Коннел посмотрел опять:

— Ничево не видать, говорю! Ни шиша!

— Майкл О’Коннелл, ты враль!

На станцию в Мэнсфорде они влетели ровно в час. Хэдден проследил взглядом за исчезающим в темноте хвостом другого экспресса и зло спрыгнул с паровоза. Им же гарантировали свободный путь! Какого черта?

Начальник станции о встречном поезде ничего не знал.

— Говорю же вам, путь свободен, — повторял он. — Открыт и чист до самого конца!

— Чёрта с два! — буркнул Хэдден. — Ничего подобного!

Внезапно он снова забрался в будку. Было 1.05.

— К двум будем на месте, — сказал он, поддавая пар. — Господи, как я устал.

И снова они с грохотом мчали в ночь, и снова впереди, как призрачный авангард, замаячил тот самый экспресс.

— Майк! — заорал Хэдден. — В последний раз: посмотри вперёд!

О’Коннелл снова выглянул:

— Ничево не видать! Ни шиша! Да забудь ты уже об этом!

— Ладно. Заткнись! — вздохнул машинист и замолк.

***

Вот они влетели в Лесистое ущелье и понеслись вниз по крутому склону, наполняя окрестные скалы грохотом колёс. И вдруг, устало следя за призрачным экспрессом, Хэдден заметил, как тот вылетает на мост, перекинутый над головокружительной пропастью, затем вздрагивает и… сойдя с рельсов, летит вниз, вниз, вниз, в полную темноту, где его ждёт неминуемая гибель.

И тогда, словно человек, который внезапно очнулся от транса, Хэдден осознал весь ужас их положения. В лихорадочной спешке он бросился предпринимать меры, и О’Коннелл судорожно вцепился в поручень, пытаясь устоять на ногах. Раскачивающийся локомотив, взвизгивая тормозами, с чудовищным содроганием затормозил всего за двадцать футов от края зияющей бездны, над которой больше не было никакого моста.

— Видно, смыло в бурю... Висим прямо на краю обрыва... Чудо... Если бы не машинист, быть бы нам… — переговаривались между собой взволнованные пассажиры, высыпав из вагонов и толпясь вокруг.

Позже, когда Хэддена и О’Коннелла вызвали на заседание следственной комиссии, те не смогли предоставить внятного объяснения и просто молча приняли награду.

Тем дело и закончилось.

КОМУ: Д-РУ ФРАНКЛИНУ П. ДЖЕЙМСОНУ, ГЛАВВРАЧУ, МЕРРИМОНТСКАЯ ЛЕЧЕБНИЦА ДЛЯ ДУШЕВНОБОЛЬНЫХ.

ОТ: Д-РА Т. Р. БРЕЛИНА.

ДАТА: 26 ИЮНЯ.

ТЕМА: КОНСУЛЬТАТИВНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ ДЛЯ ВЫБОРА ОПТИМАЛЬНОЙ МЕТОДИКИ ЛЕЧЕНИЯ ОСТРОГО ХРОНИЧЕСКОГО РАССТРОЙСТВА ПСИХИКИ.

ПАЦИЕНТ: КОННОРС ДЖЕРЕМИЯ Р.

Ниже приведена стенограмма первичного осмотра пациента. Уверен: вы заметите высокое сходство с теми, что получили сами, а также доктора Филдинг и Граваро во время предыдущих опросов. Моё профессиональное заключение и запрошенные рекомендации по лечению — после стенограммы.

ЭТО ДОКТОР БРЕЛИН, ЗАПИСЬ НОМЕР 1124 ОТ 25 ИЮНЯ 1981 ГОДА.

ПАЦИЕНТ: КОННОРС Д. Р.

ВОЗРАСТ: 45 ЛЕТ, ХОЛОСТ.

РОД ЗАНЯТИЙ: АГЕНТ ПО НЕДВИЖИМОСТИ.

ПСИХИЧЕСКИМИ ЗАБОЛЕВАНИЯМИ ПРЕЖДЕ НЕ СТРАДАЛ.

МИСТЕР КОННОРС: Вы Бог?

ДОКТОР БРЕЛИН: Нет, я просто врач.

МИСТЕР КОННОРС: Достаточно близко.

ДОКТОР БРЕЛИН: Вы надеялись на помощь свыше?

МИСТЕР КОННОРС: Мои надежды, знаете ли, обычно не совпадают с реальностью

ДОКТОР БРЕЛИН: Тогда на что вы надеетесь?

МИСТЕР КОННОРС: Убраться к чертям из этого балагана и снова увидеть мир за его стенами.

ДОКТОР БРЕЛИН: Вообще-то, это лечебница, мистер Коннорс, и вы пациент психиатрического отделения. Я здесь как раз для того, чтобы помочь вам отсюда выйти. Но для этого нужна ваша помощь.

МИСТЕР КОННОРС: Я и так содействую вашему, гм… шаманотерапевтическому заведению почти месяц — и всё больше убеждаюсь: что я тут единственный вменяемый.

ДОКТОР БРЕЛИН: Большинство пациентов страдают тем же заблуждением, Джерри... Можно я буду звать вас по имени?

МИСТЕР КОННОРС: Да хоть Наполеоном зовите, если считаете, что это впишется в картину поведения и подтвердит ваш предварительный диагноз.

ДОКТОР БРЕЛИН: С чего вы взяли, что я уже поставил диагноз?

МИСТЕР КОННОРС: Если нет, док, вы сдаёте позиции. Случалось уже садиться в лужу? Никогда не заходили в тупик? Ну, я бы предложил вам свою кушетку, но администрация как-то не торопится переоборудовать мою палату под кабинет мозгоправа.

ДОКТОР БРЕЛИН: Вы производите впечатление умного человека, мистер Коннорс. Наверняка вы понимаете всю серьёзность своего положения… весьма нешуточную, должен заметить.

МИСТЕР КОННОРС: Ага, как говорится, смейся — и весь мир засмеётся с тобой, заплачь — и будешь лунатствовать в одиночку[2].

ДОКТОР БРЕЛИН: А-а, опять луна. Вечно ускользающий симптом…

МИСТЕР КОННОРС: Симптом, как же! Она там была, чёрт побери, и глаза меня не обманывали. Шиш вы меня теперь переубедите, доктор Стрейнджлав[3].

ДОКТОР БРЕЛИН: Доктор Брелин, вообще-то.

МИСТЕР КОННОРС: Фозможно, у фас ешть брат в фатерлянде?

ДОКТОР БРЕЛИН: Вернёмся к Луне, мистер Коннорс?

МИСТЕР КОННОРС: Ах да, Луна. С чего прикажете начать? Единственный спутник Земли… без малого в четыреста тысячах километров… сила тяжести в одну шестую земной… атмосферы нет…

ДОКТОР БРЕЛИН: Все эти сведения для меня пустой звук, мистер Коннорс, но я готов принять их на веру ради нашей беседы.

МИСТЕР КОННОРС: …первая высадка в июле 1969-го… Армстронг делает маленький шаг…

ДОКТОР БРЕЛИН: Так что именно вы увидели, мистер Коннорс?

МИСТЕР КОННОРС: Слушайте, кто здесь рассказывает: я или вы?

ДОКТОР БРЕЛИН: Продолжайте.

МИСТЕР КОННОРС: В общем, в детстве я много калякал-малякал… не как все: пистолеты там, самолёты, — я рисовал неизвестные материки. Представлял, как выглядят другие планеты — тише, доктор, как-то вы побледнели — но результат мне всегда не нравился. Тогда я взялся за Луну. Дошло до того, что мог нарисовать её мёртвые моря с закрытыми глазами. Она стала — извините за выражение — пунктиком. И когда произошёл тот…

ДОКТОР БРЕЛИН: Что именно с вами случилось?

МИСТЕР КОННОРС: Она раскололась.

ДОКТОР БРЕЛИН: Раскололась?

МИСТЕР КОННОРС: Говорил же: надо бы тут окна поставить. А то, док, эхо у нас по палате гуляет.

ДОКТОР БРЕЛИН: Не доводите меня, мистер Коннорс. Я с трудом сдерживаюсь.

МИСТЕР КОННОРС: Спасибочки. Так на чём я остановился? Ах да! Лежу я, значит, в кровати, вбив подушку повыше, и наблюдаю за Луной из окна… свет весь уже погашен… дивная ночь… звёзды тонут в зыбком фосфорическом сиянии ядовито-жёлтого диска… пленника неба, вырезанного из чёрного дерева, как выразились бы поэты. Мне подумалось о высадке — ну, вы знаете, — Армстронг такой: «Хьюстон, говорит База спокойствия. "Орёл" сел». От этих шести слов у меня всегда аж комок в горле. Лежу, прикидываю, где именно они могли сесть, и вдруг… как бахнет!

ДОКТОР БРЕЛИН: Бахнет?

МИСТЕР КОННОРС: Ага, именно так: у меня чуть барабанные перепонки не полопались. Как будто мусоровоз мотором взревел в пять утра, когда ты уже на грани между явью и сном: вначале низкий гул, потом всё громче, громче — и вот уже Ниагара. Луна мелко задрожала, точно оконные рамы после акустического удара… цельнолистовое стекло в гигантском иллюминаторе ночи. А потом: будто кто-то запустил в неё бейсбольным мячом… в сильный ветер… подбитый глаз всё сильнее затуманивается… покорёженная фара в густом тумане… а затем… пустота… ничего... лишь чёрная дырка в космосе, да звёзды к её краю стягиваются, затекают в эту прореху мерцающими угольями, и вдруг она… затягивается… тает… растворяется… э-э-э-э… Это всё, док!

ДОКТОР БРЕЛИН: Успокойтесь, мистер Коннорс, я пытаюсь вам помочь.

МИСТЕР КОННОРС: Так помогайте, ради бога! Скажите, что все видели то же самое. Скажите, что, когда я выбежал на улицу и заорал, что Луна разбилась, на меня не смотрели так, будто я возвестил второе пришествие на съезде атеистов… скажите, почему никто меня не выслушал, а те, кто просто слышал, вызвали бригаду, которая увезла меня в эту стерильную обитель для чокнутых белых ворон… скажите, почему я не могу проснуться от затяжного кошмара, как бы ни пытался. Скажите, что моя крыша не дырявее всем известного дуршлага, и выпустите меня из этого луна-парка для умалишенных!

ДОКТОР БРЕЛИН: Откуда-откуда?

МИСТЕР КОННОРС: Из этого луна... а-а-а-а!

ДОКТОР БРЕЛИН: Сестра! Двух санитаров, быстро, и смирительную рубашку!

Как видите, Фрэнк, пациент внезапно стал буйным, пришлось вводить успокоительное. Должен заметить, мне ещё не доводилось вплотную наблюдать настолько глубокий и детальный психоз, а видел я их немало. Умоляю тебя, ради былых времён, позволь мне довести это дело до конца.

Я согласен с твоим заключением: расстройство, скорее всего, функциональное, для состояния пациента характерен систематизированный бред, несомненно, параноидальной окраски.

Рекомендую инсулиношоковую[4] терапию. Хотелось бы иметь возможность, общаться с пациентом в периоды просветления, которые после каждого сеанса должны учащаться.

Я не хотел излишне смущать его на первичном осмотре, так что не попросил объяснить все те словечки, которыми он в меня швырялся, но — чёрт возьми! — Фрэнк, мне будет очень трудно его вылечить, если я не пойму эту тарабарщину. Что он вообще имеет в виду под этими своими «небом» и «звездами»?

[1] Название рассказа обыгрывает римскую мифологию: Диана (греческая Артемида) считалась богиней Луны.

[2] Коннорс искажает двустишие, принадлежащее американской поэтессе Элле Уилер Уилкокс (Ella Wheeler Wilcox, стихотворение Solitide, 1883 год). В оригинале:

Laugh, and the world laughs with you;

Weep, and you weep alone.

«Смейся — и мир засмеётся с тобой; заплачь — и ты будешь плакать в одиночестве» (т. е. оптимизм притягивают людей, пессимизм — отталкивает).

[3] Доктор Стрейнджлав — персонаж фильма Стэнли Кубрика (1964; «До́ктор Стре́йнджлав, или Как я переста́л бояться и полюби́л бо́мбу»). Он бывший нацистский учёный, советник по ядерной войне. Его механическая рука живёт своей волей: вскидывается в нацистском приветствии, душит хозяина. В медицине это называется Alien Hand Syndrome (синдром чужой руки; неофициально — «синдром доктора Стрейнджлава»). Коннорс нарекает психиатра этим именем, чтобы сказать: ваш метод — такая же неуправляемая, опасная машина, доставшаяся от нацистов.

[4] Инсулинокоматозная или инсулиношоковая терапия, в среде психиатров иногда просто «инсулинотерапия» — один из методов интенсивной терапии в психиатрии, заключающийся в искусственном вызывании гипогликемической комы с помощью введения больших доз инсулина.

Его звали Уоррен Инглинг: фамилия сама по себе прекрасная, но только не в том случае, когда по работе нужно проводить уйму времени на телефоне. Или когда успех зависит от того, запомнят имя правильно либо нет. Работа Уоррена была как раз из таких, и ежедневно повторялось одно и то же.

— Пожалуйста, запомните на тот случай, если захотите сделать заказ: меня зовут Инглинг.

— Вы не могли бы произнести по буквам?

— И-н-г…

— И-н-г…

— …л-и-н-г.

— А-а. Л-и-н-г…

— Нет. И-н-г…

— Ясно. И-н-г…

— …л-и-н-г.

— Так всё же «И-н-г» или «Л-и-н-г»?

— И-н-г-л-и-н-г. Инг-линг.

— Понятно. Спасибо за звонок, мистер Линглинг.

Вообще-то, «Линглинг» был ещё не худшим вариантом. За долгие годы работы фамилию коверкали на все лады начиная с «Дзинь-дзинга» и заканчивая «Пинг-понгом». Уоррен понимал: он упустил не один заказ просто потому, что клиент не расслышал, как зовут человека на проводе, а затем сделал звонок, попал на другого продавца и оформил покупку через него. Инглинг постоянно грозился сменить фамилию, так что никто не удивился, когда он наконец это сделал. Точнее. все удивились, но только потому, что Инглинга он сменил на Чернявича.

Причины так поступить были — веские ли, он и сам ни знал, — но Уоррен никогда ими не делился.

Всё началось с подачи жены, большой любительницы спиритических сеансов. Сара лестью и уговорами усаживала Уоррена рядом, и они часами просиживали с доской на коленях, поочерёдно водя указателем. Уоррену совсем не везло, в ответ на свои вопросы он получал сплошную тарабарщину, зато Сара — осмысленные фразы. Она клялась, что не жульничает со стрелкой, но проверить это не было возможности. Уоррен искал вопрос, который позволил бы вывести жену на чистую воду, но оба за годы слишком хорошо изучили друг друга, и он не отыскал ничего, о чём бы та заведомо не знала. В конце концов Инглинг склонился к мнению, что Сара всё же не мухлюет со стрелкой, и произошло это после того, как он попросил узнать у доски, кто станет в его компании следующим директором по продажам. Броули уходил на пенсию через пару месяцев, и Уоррен (наряду с несколькими другими претендентами) надеялся на повышение. Управляй Сара стрелкой, наверняка бы вывела «Инглинг», но вместо этого появилась фамилия «Чернявич».

— Кто такой Чернявич? — с лёгким огорчением в голосе полюбопытствовала Сара.

— Понятия не имею. В офисе такого нет.

Уоррен вспомнил о том случае только через несколько недель, когда Сара пришла в норковой шубке, которую они вряд ли могли себе позволить.

— Ты ведь не сердишься, дорогой? Манто полностью оплачено, я ничего не брала в кредит и вообще…

Он потребовал объяснений — в голове уже мелькали судебные иски, признание себя банкротом и тюрьма, — и жена, слегка смущаясь, объяснила, что выиграла на скачках.

— Я развлекалась со спиритической доской. В одиночку этого лучше не делать… По крайней мере, мне так кажется. Но я решила, что бояться, пожалуй, не стоит, и рискнула. Сначала ничего не происходило, а потом она выдала: «Записывай». Я взяла карандаш и бумагу, и доска сообщила мне девять номеров, а потом вывела по буквам «Прыщико».

— Прыщико?

— Ну да, Уоррен, так называет тот ипподром. На нём проводят почти такие же знаменитые скачки, как кентуккийское дерби.

— А-а, Пимлико.

— Да? Так вот, доска сказала «Прыщико». В общем, я поразмыслила и позвонила букмекеру…

— Откуда ты знаешь букмекера?

— Шурин Этель им работает, ты же в курсе! Я позвонила ему и сказала, что хочу поставить два доллара на первый номер в первом заезде, и, если выиграю, — всё на следующую цифру во втором заезде и так далее.

— Девятизаездный поезд!

— Именно так шурин Этель это и назвал. Он был со мной очень милым и говорил, что, вообще-то, так делать не стоит. Высок риск всё потерять, если хотя бы одна лошадь не придёт первой. Советовал ставить по два доллара на каждый заезд, но я ответила, что могу позволить себе только одну ставку. Азартные игры мне не по душе, но разочек-то можно. И я выиграла тринадцать тысяч долларов.

— Ты выиграла…

— Да, дорогой, и восемь тысяч потратила на манто. Ты не против?

Уоррен был не против, но какое-то время не мог прийти в себя, так что сообщил жене об этом не сразу.

В последующие дни Сара продолжала играть на скачках, используя свою систему «одной ставки» и номера, которые давала доска (по-прежнему дико коверкавшая названия ипподромов), и продолжала выигрывать, хотя уже не столь фантастически, как в первый раз: за доской водилась понятная склонность останавливать выбор на фаворитах.

Их банковский счёт и уважение Уоррена к спиритической доске (или к умению Сары ею управлять) росли в прямой пропорции к выигрышам, и в какой-то момент он неизбежно вспомнил то странное имя, которое жена выбрала для будущего директора по продажам. Инглинг попросил Сару задать доске тот же вопрос, и они вновь получили в ответ «Чернявич». Уоррен решил тоже сделать небольшую ставку — и поменял фамилию.

Неделю спустя президент компании вызвал новоиспечённого Чернявича к себе в кабинет и объявил о повышении.

— Уоррен, мне любопытно, — начал мистер Хендерсон, — как вам пришло в голову взять именно эту фамилию?

Будучи не в силах дать разумный ответ, Уоррен отделался невнятной отговоркой, сказав, что ему просто понравилось, как солидно это звучит.

Мистер Хендерсон кивнул.

— Когда Джордж Броули сообщил мне, что уходит на пенсию, я попросил его порекомендовать преемника. Он назвал вашу фамилию и ещё две. Я тщательно изучил кандидатуры и обнаружил, что все трое прекрасные специалисты. В виду отсутствия иных критериев я остановился на вас. Видите ли, ваша новая фамилия — это девичья фамилия моей матери.

Теперь Уоррен Чернявич сам президент компании, но то, что его выбрал совет директоров, скорее, закономерность. Ведь один совет последовал другому.