Внимательный читатель с первого же предложения (посвящение и эпиграфы – не в счет) заподозрит, что тут что-то не так. «На излете дня во вторник, девятого апреля лета 1468-го от Воскресения Господня, можно было наблюдать одинокого путника, ехавшего верхом по заросшей вереском пустоши в древней области на юго-западе Англии, со времен саксов известной под названием Уэссекс». Вроде бы зачин как зачин: позднее средневековье, какое-то английское захолустье, учитывая автора, нас может ждать этакий исторический детектив. Но, стоп! Почему не «от Рождества Христова», а от «Воскресения Господня»?
Дальше будет еще больше странностей, но, к счастью, Роберт Харрис не слишком долго наводит тумана с помощью многозначительных анахронизмов и двусмысленностей, а достаточно быстро открывает карты. Итак, никакое это не известное нам средневековье. В 2025-ом году случилась планетарная катастрофа (природа ее так и останется неясной, но есть намеки на то, что это произошло из-за злоупотребления человечеством информационными технологиями), мир предсказуемо быстро свалился в варварство, в общем, наступило новое (вот уж не ждали) средневековье. Оплотом цивилизации, как и когда-то, стала церковь, запретившая все древние (ну, для них они-то и впрямь древние) технологии. Невежество и отказ от науки стали основой нового (на самом деле – хорошо забытого старого) миропорядка. Так что, тут вместо античных артефактов откапывают всякий пластик и проржавевшие машины, а летоисчисление весьма хитрым образом ведется от Апокалипсиса. Мрачно? Да. И Роберт Харрис не жалеет усилий, чтобы сделать помрачней. Но это мрак идеологический, натурализма, с которым на эту тему принято писать, тут по минимуму. Ну, упомянет автор повешенного на городской площади или даст несколько картин из жизни самых нищих горожан, не более. Потому что устрашают читателя тут по-иному.
«Второй сон» относится к так называемым романам-предупреждениям. Автор в данном случае взывает к читателю с простой мыслью: мы слишком увлеклись технологиями, мы не просто ими пользуемся, мы от них зависим, добром это не кончится. И вот вам гипотетический сценарий того, как все это рухнет, и какая антиутопия возникнет на руинах нашего с вами такого комфортабельного мира. Все это приправлено еще и невеселыми размышлениями о том, что культуру не сохранишь, невозможно построить спасительный ковчег. Точнее – построить-то его возможно, но это все равно не поможет. Ведь поколения будут сменяться поколениями, а знания о прошлом превратятся в миф, в часть религиозного культа, во что угодно, только не в то, во что хотелось бы. В этом отношении финал «Второго сна» при всей его искусственности бьет под дых. Собственно, это приговор не только нашей цивилизации, но и нашим иллюзиям, что свет знаний нельзя потушить.
При этом «Второй сон» динамичен и остросюжетен. Есть тут и элементы детектива: молодой священник приезжает в маленький провинциальный городок, чтобы организовать похороны местного пастора, погибшего при весьма подозрительных обстоятельствах, и будет вынужден начать собственное расследование. Имеются и признаки жанра приключенческого: будут вам археологические раскопки, заставляющие вспомнить все эти книжки про поиски сокровищ. Персонажи очерчены живо, в рамках сюжета они вполне правдоподобны, у каждого свои цели и мотивации. Картины мира, в котором живут герои, выписаны детально; удивляет только то, что общество все-таки слишком уж старательно копирует быт XV века. Да, есть штампы. Например, главный герой под воздействием сильного чувства забывает про все свои клятвы и целибат и бросается-таки в женские объятья. Но это можно и простить, благо во вред книги это не идет. В общем, написано в лучших традициях Герберта Уэллса, Артура Конан Дойла и Генри Райдера Хаггарда. Правда, читать теории и размышления об Апокалипсисе интересней, чем про душевные переживания главного героя, но это вполне объяснимо: с одной стороны крушение мира, а с другой — какие-то интеллигентские страдания, выбор, извините, очевиден.
В общем, «Второй сон» Роберта Харриса можно назвать увлекательным романом. Читается он быстро и заставляет кое о чем задуматься. Книжка удалась. Но есть еще один вопрос, который надо прояснить. Почему «Второй сон»? Нигде в романе это напрямую не объясняется, потому данная ниже трактовка названия романа является лишь версией.
В ходе повествования Роберт Харрис неоднократно подчеркивает, что в дивном новом мире люди снова придерживаются средневековой традиции двойного сна, которая полностью исчезла только примерно в восемнадцатом столетии от Рождества Христова. Ложились спать вечером (это был первый сон), просыпались в ночи, занимались делами, а затем снова ложились спать (это и был второй сон). Да, главный герой многие открытия делает как раз во время ночного бодрствования перед вторым сном, но этого явно недостаточно для того, чтобы давать роману именно такое название. Это, скорее, метафора, чем буквальное отражение событий романа. А надо сказать, что автор весьма любит метафоры и символы. Например, изображение надкушенного яблока (понятно, на каком устройстве можно его увидеть) приобретает у него дополнительные (весьма мрачные) смыслы. Так вот, человечество в романе, по сути, проживает второе средневековье. Так, быть может, его Роберт Харрис и называет вторым сном? Первый случился давно-давно, наступил второй, а эпоха науки и технологий была лишь кратким бодрствованием. Такая трактовка хорошо ложится на общую идеологию романа, а также подчеркивает антиклерикальную авторскую позицию. А еще в ней есть некоторая надежда. Ведь за сном всегда приходит пробуждение, а, значит, и человечество после своего второго сна сможет вновь достичь всего того, что у него уже было. А, быть может, даже большего, если, конечно, учтет ошибки прошлого. И полетят самолеты, и будет побеждена чума, и осветит улицы электричество, и мир станет хотя бы чуть-чуть безопасней, и, кто его знает, вдруг все-таки со второй попытки мы сможем достичь звезд. Но героям «Второго сна» всего этого, конечно, не увидеть, ведь их история совсем про другое.
Только имена. Роб, Боб, Том, Пол, Ральф, Фил, Ноа, Уильям, Ник, Деннис, Кристофер, Фрэнк, Саймон, Сол, Джим, Генри, Шеймус, Ричард, Джереми, Уолтер, Джонатан, Джеймс, Артур, Рекс, Бертрам, Вон, Дэниэл, Рассел, Ангус, Герберт, Патрик, Джеффри, Майкл, Абрахам, Лоуренс, Питер, Уинстон, Чарльз, Скотт, Сэмюэл, Эрик, Донован, Роджер, Лестер, Ларри, Клинтон, Дрейк, Грегори, Леон, Кевин, Джек, Серджио, Альберт, Зигфрид, Антон, Ирв, Клейтон, Максвелл, Джейсон, Джошуа, Джеремайя, Элай, Чак, Портер, Эндрю, Пирс, Барри, Филдинг, Спенсер, Фостер, Аарон, Рэймонд, Сет, Род, Видал, Беннет, Датч, Брайс, Аллан, Клей, Винсент, Густав, Джо, Хайрам, Закари, Джейкоб, Вирджил, Милтон, Стивен, Дензил, Форрест, Топпер, Темпл, Льюис, Монго, Спунер, Фиш, Бенедикт и главный герой Даг, от лица которого, собственно, и ведется рассказ. Есть еще Джордж. Говорят, он сбежал с женщиной, и его можно понять. Всего: сто. Объединяет же всех этих мужчин то, что они братья. В буквальном смысле. Кровные. Их отец, конечно, постарался, за такое увеличение человеческой популяции впору медаль выдавать. Но отца в романе не будет, он уже давно умер, а его прах после кремации, кажется, потеряли.
Вот такая вот разношерстная братия собирается в фамильном особняке на семейную встречу. Бессмысленные разговоры, шутки, подколки, злые выходки, грандиозный ужин, много выпивки. А тем временем надвигается зима, сквозь открытые окна наметает снег, крыша особняка течет. Где-то там во тьме бездомные жгут костры, им-то похолодней будет. Вся эта фантасмагория явно катится к плохому финалу. Автор намекает на это так и эдак, ведь разнузданное дионисийство до добра не доводит. Читателя же волнует только одно: что все это значит? Ведь тут так много символов, все такое многозначительное. Понятно же, что это не классическая семейная сага, скорее уж, постмодернистская. Никто не исключает, конечно, что все описанное в романе следует принимать за чистую монету, что означающее здесь означает означаемое и не требует трактовки, пусть нам и кажется, что так уже романы не пишутся. Но, согласитесь, эта позиция как-то скучновата. Потому стоит потрактовать. Если же трактовка не устроит, всегда можно от нее отмахнуться. Ну, или решить, что перед нами просто детальная запись неспокойного сна Дага. А что? Почтенный жанр, сновидческой литературы понаписали столько, что внушительную секцию в описанной в «Ста братьях» семейной библиотеке можно собрать.
Чтобы у читателя была хотя бы какая-то точка опоры, издатели сопроводили «Сто братьев» предисловием от Джонатана Франзена. Франзен демонстрирует в нем удивительную наблюдательность и некоторое остроумие. По-хорошему, это прекрасный мастер-класс по интерпретации герметичного (а «Сто братьев» как раз предельно герметичны) текста. Все нижеследующее является лишь развитием одной из идей Франзена. Сразу стоит отметить, что был и другой путь: увидеть в романе Дональда Антрима критику патриархального общества. Но это так же тривиально, как признать этот роман сновидческим, пусть из книг про ущербность патриархата так же можно собрать впечатляющую секцию в уже упомянутой библиотеке.
Так вот, библиотека.
Девяносто девять братьев из «Ста братьев» собираются именно что в библиотеке. Здесь они придаются излишествам, которые сопровождают, как нам намекает Даг, любую их сходку. Вот они – книги. Великое множество самых разных. В этой библиотеке собрано практически все заслуживающее внимания из написанного человечеством. Вот он – апофеоз культуры. Кажется, это навсегда. И не только в том смысле, что все это обязательно будет сохранено для грядущих поколений, но еще и в том, что это будет востребовано. Но при этом библиотека находится в явном упадке. И дело тут не только в том, что с потолка капает, а где-то труба подтекает, а том, что все эти книги классифицированы через пень колоду, повсюду стопки неразобранного, в этой библиотеке легко не только потерять что-то, тут можно запросто и потеряться. Даг не устает подчеркивать, что интересуется генеалогией, но он тут один из немногих интеллектуалов. В основном интересом у братьев пользуется разнообразная порнография, остальное же так и не покидает полок. Братья пресыщены всеми этими знаниями, гораздо сильней их захватывает игра в американский футбол или ритуальные пляски, которыми Даг, как выяснится ближе к финалу, завершает каждую такую встречу. Если требуется обобщение, то вот оно. Перед нами аллегорическое отражение сложившейся в мире культурной ситуации. И если уж именно так воспринимать финал, то получается, что «Сто братьев» про наступление новых «темных веков», так как все эти залежи мировой культуры никому особо и не нужны. Никто ничего сознательно уничтожать не будет, просто позабудут.
Кажется в силу простоты, что данная трактовка верна. Но есть детали, которые мешают свести весь роман к ней. К чему эта толпа братьев? Куда делись женщины? Что символизируют бездомные, жгущие костры? Ну, коллизию с бездомными все еще можно подогнать под изложенную выше идею. Вот они варвары, они всегда где-то на горизонте. В какой-то момент они все-таки захватят особняк с библиотекой, просто дождутся, когда братья и впрямь изведут друг друга. В общем, с этой поправкой опять очередной «Закат Европы» получается. Без мировых обобщений. Но это не изменяет того, что женщины куда-то подевались. (Или перед нами все-таки критический взгляд на патриархат?) А еще не снимает общего пессимистичного настроя. Раньше, понятное дело, было хорошо. Ныне упадок, ничего хорошего. Все эти ваши книжки никому не нужны. Цивилизация заходит на новый виток помрачения. И антитезы этому нет, выход не предвидится.
Но вот, что удручает гораздо сильней, чем все эти сентенции, так это то, что ведь банальщина-то получается. На фоне такой трактовки версия, что все это – кошмар Дага и больше ничего, кажется уже и не такой скучной. А если допустить, что это просто история без подтекстов и всяческих глобальных смыслов, то и вовсе хорошо становится. Потому можно постановить, что перед нами прекрасно написанная хроника одной безумной встречи одного безумного семейства. Может, в жизни так и не бывает, но литература и не должна копировать жизнь.
«Высотка» Джеймса Балларда начинается крайне эффектно. Роберт Лэйнг, человек респектабельный и устроившийся в обществе, сидит на балконе своей квартиры в престижном небоскребе и доедает собаку. Да-да, именно так, доедает самую настоящую собаку. Как выяснится позже, он ее изловил, освежевал и приготовил на костре. Да-да, именно так, на костре, который развел все на том же балконе своей квартиры в престижном небоскребе. Тут, конечно, Лэйнг мог бы сказать: «Вам, наверное, интересно, как я оказался в этой ситуации?». И да, нам интересно. Сам Лэйнг, разумеется, ничего такого не говорит, зато автор информирует, о чем герой думает во время своей трапезы. А думает он о том, что, наконец, ситуация в высотке вернулась в нормальное русло. В финале эта сцена будет снова дана, но теперь уже в расширенном виде. Тогда-то читатель и поймет, что же Роберт Лэйнг считает нормальным…
Скатывающимися в дикость замкнутыми социумами нас не удивишь. Каждый второй роман Стивена Кинга, кажется, про это. А триллеров про такое сняли столько, что все не пересмотришь. Отдали должное теме и те писатели, которых принято называть классиками. Да что там, первым на ум приходит «Повелитель мух» Уильяма Голдинга. Так что, несмотря на то, что «Высотка» написана еще в середине 1970-ых, у Джеймса Балларда были предшественники. А уж последователей не пересчитаешь. Поэтому читатель, скажем так, готов. Готов к зверствам, пролитой крови и всяким разным сексуальным перверсиям. Но вот к чему он не готов, так это к тому, что автор не сочтет нужным хоть как-то объяснить, почему все эти респектабельные люди неожиданно кинулись во все тяжкие. Там, где иные расписали бы сложные предыстории и долго вели бы персонажей к падению, а может быть даже допустили в сюжет какой-нибудь апокалипсис, хоть зомби-, хоть техно-, хоть прилетевших инопланетян, Баллард отделывается парой замечаний. Ему важна общая картина, а не подводка к ней. Ему важно высказывание, а не история. Ему важен эпатаж, а не логика. По-хорошему именно так и надо воспринимать «Высотку», как социально-политическое высказывание. Понятно, что подобные высказывания часто убивают литературу, но тут, надо отдать должное, автор умудряется все же не превратиться чисто в публициста. Так что, в наличие есть сильные описания и тонкие замечания, вот только психологию персонажей не завезли. Еще Баллард не устает бить читателя по голове, но делает это он без особого назидания, просто, вон, посмотри, на что способен человек. Даже не так. Вон, посмотри, что человеку на самом деле для счастья надо, и хватит уже лицемерия с сублимированием наших желаний в общепринятые благопристойные культурные формы.
А коль автору важней картина, а не история, то так и представим сюжет «Высотки». На месте старых доков решено возвести передовой жилой комплекс. В каждой по сорок этажей и по две тысячи жильцов. В высотке есть все, что нужно для жизни: и отделение банка, и супермаркет, и ресторан, и школа для детей, и прогулочные зоны на крыше, и бассейны. По сути жилец может и не покидать дома, а только лишь перемещаться между этажами. Но если мы всмотримся в это здание, то обнаружим, что оно идеально символизирует наше общество. Этажи – не просто этажи, это социальные страты. Внизу живет, скажем так, пролетариат, в середине – средний класс, на самом верху – элита. Само расселение жильцов с самого начала подчеркивает их неравенство. Потому нет ничего удивительного… Точнее, тут много чего удивительного, но мы уже приняли то, что Баллард не про правдоподобие ситуации, он про правдоподобие явления. Так вот, в какой-то момент между этажами начинается самая настоящая война. Недоразумения, неловкие ситуации, глупые эпизоды, в конце концов, приводят к чудовищным последствиям. И вот уже все предаются вандализму, на лестницах строят баррикады, а стратегически важным становится захват лифтов. Но снаружи все статично: ночь, высотка устремлена вверх, вокруг стоят покореженные автомобили, все усыпано мусором, на темных этажах мелькает свет то ли фонарей, то ли факелов, кого-то выкидывают из окна. Высотка символизирует будущее (Джеймс Баллард не устает подчеркивать это), вот оно наше будущее. Ничего кроме наступающего варварства автор не видит, точнее – не желает видеть.
С самого начала происходящее в высотке кажется какой-то дикой ролевой игрой. По ночам жильцы творят жесть, а утром уходят на работу. Такие вот у них вечеринки. Но постепенно игра захватывает их, пленяет, подменяет жизнь. Или наоборот – именно в игре жильцы и видят истинную жизнь. Кажется, нормальный человек должен был бы сразу отсюда съехать или хотя бы заявить в полицию. Но получается, что нормален тут тот, кто готов отказаться от внешнего мира, остаться, укорениться, подчиниться правилам высотки. По крайней мере, так получается по Балларду. А он, как уже говорилось, ничего хорошего в людях видеть не желает.
«Высотка» – роман обличающий. Вот вам загнивающее капиталистическое общество, насквозь потребительское, ни капли не созидающее. Жители высотки только и могут, что оставлять после себя кучи мусора. Джеймс Баллард максимально этот образ визуализирует: никто тут не в состоянии убрать за собой, даже не просто не в состоянии, тут никто этого не хочет. Вот они – их нравы. Кажется, эта книга должна была бы еще в 1970-ых прийтись ко двору в СССР. Но не перевели, не опубликовали. И это предельно понятно, ведь Баллард, обличая западное общество, еще и идею революции так же обличил. Ни к чему хорошему она у него не приводит, только к разрухе. Представители разных социальных классов просто сожрут друг друга. Ну, пока не останется только один. Если кому-то симпатичны идеи анархизма, то стоит прочитать «Высотку». Станут менее симпатичны, скорее всего.
Баллард, думается, понимал, что читателю ничего не стоит обратить все эти девятнадцать глав жестокостей и безумия в затянувшуюся шутку. Просто всем этим обеспеченным людям делать было нечего, вот они и решили вот так вот развлечься. Правда, тут шутка станет не смешной, так как из нее проистекает весьма неприятный вывод. А именно – насилие вызывает зависимость. А вот это Баллард точно понимал очень хорошо.
Хороший авторский сборник короткой прозы априори должен быть концептуальным. Необходимо, чтобы совокупность сравнительно небольших текстов давала нечто большее, чем просто совокупность сравнительно небольших текстов. В таком случае даже слабые вещи могут играть важное значение, правильное расположение в идейной мозаике нивелирует их слабость, а сборнику придает целостность. Иначе мы получим просто какое-то количество повестей и рассказов, помещенных под одну обложку, и сколь бы хороши эти повести и рассказы ни были, сборник не станет хорошим, он будет просто сборником. Выпущенный издательством «Эксмо» в 2016 году в серии «Эдуард Веркин. Современная проза для подростков» «Пролог» (даром что пока единственный авторский сборник короткой прозы у Веркина) вполне концептуален, тем и хорош, хотя есть в нем и очевидные слабости. Какие-то вещи кажутся слишком просто написанными, какие-то идеи неуклюже наивны, один из рассказов (будем все-таки честны) не стоило включать, но при этом переход количества в качество случился, совокупность получилась интересней каждого входящего в нее элемента.
Пожалуй, постапокалипсис в качестве сеттинга очень удобен для писателя. Мир, переживший катастрофу, погибшее общество, опасности на каждом шагу, при этом социальные связи упростились, вечные вопросы вновь стали актуальными. Тут вам и драйв с острым сюжетом, тут вам и возможность пофилософствовать. Эдуард Веркин прекрасно понимает все это, чувствует сеттинг, не грешит пренебрежением к напряженному сюжету и умеет живописать картины порой специфического упадка. Но и про подтексты всякие не забывает. Не все произведения в «Прологе» относятся к сеттингу постапокалипсиса, но все проникнуты ощущением того, что мир находится на грани, прежние правила не работают, потому и вопросы задаются непростые. При этом, надо полагать, автор считает, что все это, конечно, не конец, жизнь продолжится, потому и выносит в качестве названия всего сборника заголовок повести «Пролог». В некотором смысле каждая из включенных в книгу историй является прологом для ее героев, началом чего-то иного.
Все произведения из «Пролога» за одним исключением самостоятельные и не относятся ни к каким циклам. Рассказ «Весенний рейд» представляет собой переработанный фрагмент романа «Здравствуй, брат, умри», опубликованного под псевдонимом Макс Острогин, но для его понимания знакомства с романом не требуется. Рассказ «Вонючка» может показаться связанным с заглавной повестью, но связь эта возникает только из-за общего топонима, потому ее можно признать либо иллюзорной, либо, вообще, не обращать на этот общий топоним внимания. В некотором смысле финальный «Кусатель ворон» (не путать с одноименным романом о путешествии группы подростков по Золотому кольцу России) является общим знаменателем. В этом рассказе в некий мир постоянно попадают пришельцы из будущего, обязательно катастрофического. Но в этом мире придумали специфический способ это катастрофическое будущее отменять. Про него просто надо написать книгу. Все написанное никогда, мол, не сбывается. Предупреждают, скажем, о падении метеорита, напишем про падение метеорита, и метеорит не упадет. Идея о пророческом даре писателей здесь вывернута наизнанку. Ничто не мешает предположить, что все герои предыдущих текстов попали в текст последний, про них написали книги, и их будущее было отменено. Если додумать, что весь сборник «Пролог» (за исключением последнего рассказа, этого самого «Кусателя ворон») представляет собой тексты, написанные писателями из «Кусателя ворон», то выходит красиво и литературоцентрично. Эдуард Веркин всегда литературоцентричен, какую книгу не открой, потому эта интерпретация в данном случае превосходно работает. Будем считать ее верной.
Повесть «Пролог» повествует о мире, в котором цивилизация в результате семнадцатиминутной войны скатилась в новое средневековье. Мир снова стал опасным и полным страшных чудес. По дорогам этого мира ходят так называемые грамотеи, они могут сочинять истории, которые меняют реальность: и дождь наведут, и деревню от болезни избавят, и удачу к человеку привяжут. В деревню главного героя (он же рассказчик) однажды приходит такой вот грамотей. Правда, до поры до времени абсолютно непонятно, а не является ли он мошенником. За всеми этими причудливыми картинами скрываются рассуждения о природе литературы и о том, что же толкает людей самим сочинять истории, а не только лишь довольствоваться чужими. Да, да, сразу вспоминается знаменитое высказывание Роберта Льюиса Стивенсона: «Итак, вот дело, которое стоит делать, и при этом стоит делать по возможности хорошо». Примечателен же «Пролог» не только тем, что находится в зеркальном положении по отношению к замыкающему сборник рассказу, в котором словом можно обнулить, а не сотворить, но еще и тем, что Веркин здесь использует нарратив советской деревенской прозы, словно, например, Виктор Астафьев решил бы написать книгу про постапокалипсис, деревенский постапокалипсис.
«Весенний рейд» можно назвать самым жестким и беспросветным рассказом сборника. Колонисты с Меркурия вынуждены периодически отправляться в рейды на Землю, ибо с жизненноважными ресурсами на Меркурии проблемы. Вот только есть одна проблема: на самой Земле случилась планетарная катастрофа, по сути колонисты летают, чтобы копаться на руинах погибшей цивилизации и что-нибудь да находить. Сам текст написан скупо, но при этом порой очень страшно. Сердцем рассказа можно считать неожиданный сюжетный поворот ближе к финалу, от которого все переворачивается не только в самом тексте, но и в читателе. Сделано мощно и бескомпромиссно. Пожалуй, в «Весеннем рейде» больше всего фигур умолчания, которые так любит Веркин. Но оно и хорошо, дает простор для додумывания, страх-то очень любит это самое додумывание.
Следующий рассказ – «Черемша» – попроще будет. Просто человечество вывело такую полезную траву, что от человечества из-за нее практически никого не осталось. Трава заполнила все, буквально: моря, пустыни, леса, горы, все было ею уничтожено. Человечество в «Черемше», кажется, обречено, пусть главный герой и продолжает изо всех сил (несмотря ни на что) косить эту самую траву. Любопытно, что эта обреченность подчеркивается вполне себе светлым образом, образом белой собаки. В общем, спасибо большое, товарищи ученые. Но путь главного героя продолжается, неизвестно еще до чего он там докосится.
Рассказ «Вонючка» вышел еще проще. Декорации очень напоминают первую повесть сборника, причем даже общий расклад тут не сильно ей противоречит. Сам же рассказ посвящен противостоянию «Свой – Чужой» и напоминает фильм Найта М. Шьямалана «Таинственный лес» (на самом деле «Деревня»). Люди живут в деревнях, в лесах их подстерегают косматые монстры, согласия им не достигнуть. Однажды в одну из таких деревень привозят раненого монстра, что с ним теперь делать никому непонятно. Дальше идут очевидные этические расклады. Пожалуй, самая слабая вещь сборника. Примечательна тем, что написана от лица девочки, Веркин не так уж и часто так делает.
«В восьмом кувшине» кажется чем-то из совсем другой оперы, этакая фэнтези. Ну, или сказочная притча, тем более, что рассказ основывается на древней восточной легенде. Властитель некоей империи стал замечать вокруг всякие дурные предзнаменования, мир теперь пугает его. А все из-за того, что более десятка лет назад он с товарищем поставил по-настоящему бесчеловечный эксперимент (это для нас, конечно, бесчеловечный, в рамках логики и этики описанного мира он, скорее, спорный). Восточная легенда, конечно, про другое, исходный смысл Веркина мало волнует, он им очевидным образом пренебрегает. По сути перед нами история о том, как человек может сам создать что-то, что уничтожит не только его, но и всех остальных человеков-то. Смычка с «Черемшой» очевидна, но для общей концепции сборника рассказ «В восьмом кувшине» совершенно не обязателен.
Следующий рассказ «Все силы Земли» переносит читателя как будто в нашу современность (постепенно выясняется, что это все-таки альтернативная реальность). Однажды в прямом эфире по всем каналам к землянам обращается некий Лорд Дестройдер с заявлением о захвате Земли. Мол, приходите на Решающее Сражение, оно-то и определит судьбу всей планеты. Заявление о Решающем Сражении мало кого трогает. Одни считают его очередной рекламой, другие — шуткой, третьи — экспериментом спецслужб. Главный герой как раз отнесся к нему крайне серьезно. Написано все это легко, иронично, порой даже как-то неряшливо. До самого финала рассказ кажется сущей безделицей, но на последней странице Веркин все-таки так расставляет акценты, что простеньким этот текст уж никак не назовешь. Хотя фигура умолчания тут такая, что может взбесить даже самого преданного любителя фигур умолчания.
А про финального «Кусателя ворон» было уже сказано выше. Он закольцовывает сборник, он подводит итог, он как раз и выглядел бы самым беспомощным, если читать его отдельно. Но при этом без него не обойтись, если хочется получить от книги целостное впечатление.
На протяжении всего сборника Веркин остается верен себе. Он прекрасно описывает повседневность: странное он делает привычным, обжитым, обычное – вымороченным, гротескным. Ирония не покидает автора, но, когда надо, он и страшно может сделать. В наличие масса аллюзий на всякую классику, но и без сатиры на современность тоже не обходится. Если копнуть, можно и на постмодерн всякий напороться, но это все же постмодерн с человеческим лицом. И при всем при этом «Пролог» прекрасно подходит для подростков, отличное внеклассное чтение, если вдуматься. Веркин последовательно избегает банальностей и общих мест, но когда они все-таки случаются, надо помнить, что для подростков банальности еще не стали банальностями, а общие места не имеют такового статуса. Потому и рассказ «Вонючка» в этом сборнике важен и нужен, не просто так автор включил его в сборник.
Владимир Михайлов писатель счастливой судьбы. Без всяких проблем с цензурой, легко и как-то незатейливо он дебютировал в качестве фантаста в начале 1960-ых и быстро стал известным. Никогда не пропадал с радаров и оставался востребованным и в 1990-ых, и позже. Не всем так повезло. Вот только сюжеты, тон, стиль его книг изменились, Владимир Михайлов хорошо чувствовал особенности эпохи и умел под них подстраиваться. Он словно получал некоторый заказ и отрабатывал его ровно так, как надо, чтобы удовлетворить интерес публики. Откройте его ранние вещи, и вы обнаружите типичную советскую фантастику со всеми соответствующими маркерами. Но вот наступили пресловутые девяностые, и тексты Михайлова стали иными, теперь он писал лихие боевики с драйвовым сюжетом, динамичными сценами, про дежурные эротические эпизоды тоже не забывал. Правда, в его книгах этого периода все равно есть некоторая подоплека для размышлений, не такие они пустые, как может показаться на первый взгляд.
«Заблудившийся во сне», выпущенный в 1997-ом году, именно таков. На первый взгляд он кажется этаким типичным детективом того времени, вот только детектив этот еще и в фантастическую обертку завернули. Противостояние спецслужб, всевозможные разборки и прочее, но не на улицах Москвы и Питера, а в бесконечном Пространстве Сна (далее ПС), что, конечно, дает автору невероятное количество степеней свободы. Тут герои могут не только перестрелки устраивать или драться врукопашную, но использовать и мечи, и копья, и всякие футуристические приспособы из умозрительного будущего, по дороге меняя свой облик и представая перед ошеломленным читателем то ковбоями, то мушкетерами, а то и самыми натуральными динозаврами. Их вполне может закинуть из первобытности в далекий космос, а затем в родную Москву. Без всяких скидок «Заблудившийся во сне» представляет собой весьма дикое чтение.
Главный герой, от лица которого ведется повествование, работает в некоем секретном Институте, исследующим ПС. При этом ученые считают, что наша реальность, которую они называют Производным Миром (далее ПМ), является лишь порождением ПС. Но не будем дальше здесь копать, запутаемся же окончательно, тем более, что и сам автор порой, кажется, не справляется со всей этой философией. В общем, Юнг, скорее всего, был прав. Главный герой ходит в ПС, как к себе домой, выполняет там всякие задания и вполне доволен жизнью. Это, конечно, до поры до времени. Однажды он окажется втянут в очень серьезное дело. С обстоятельствами этого дела героя и читателей знакомят достаточно долго, но если коротко, то получается следующая ситуация. Жил-был один ученый, он что-то там разработал, что-то такое, что полностью изменит наш мир (то бишь ПМ), можно сказать, что его изобретение будет равнозначно новой технической революции. И все у него было хорошо, вот только в один прекрасный момент он заснул и не проснулся. Нет, не умер, именно что просыпаться не собирается. Есть предположение, что его сознание кто-то злонамеренно удерживает в ПС. А главному герою теперь расхлебывать эту кашу, его отправляют в ПС на поиски ученого, а там-то и начинается такое, что связно пересказать уже и не получится.
Первая треть романа написана сдержано и информативно. Да, много чего не объясняется, но у читателя создается впечатление, что все станет на свои места ближе к финалу, ровно так, как и происходит в детективах, будь они классическими, шпионскими или еще какими-нибудь. Да, в тексте много терминов, но в них легко разобраться, просто надо быть внимательным. Но стоит главному герою отправиться в ПС, как характер текста сразу же меняется. Автор в буквальном смысле пускается в полный отрыв. Героя носит из локации в локацию, погони сменяются погонями, происходит черт знает что. Вот только внятных объяснений так и не случится. Макгаффины останутся макгаффинами, а от количества клиффхэнгеров может и дурно стать. В этом случае особая внимательность может даже и во вред пойти, ведь нестыковок в романе полным полно. Зато с образностью у автора все в порядке, похождения главного героя в ПС выписаны весьма и весьма зримо, а порой и чувственно. Короче говоря, все это гораздо сильней напоминает дурной затянувшейся сон, чем хотелось бы. Хотя чего еще ждать от романа, который как раз снам и посвящен? В данном случае содержание полностью соответствует теме, а раздражающее пренебрежение объяснениями вполне может оказаться сознательным авторским приемом.
При чтении «Заблудившегося во сне» неминуемо возникают ассоциации с другими фантастическими произведениями. Опять же можно предположить, что автор намеренно так все обставил. Если уж понимать ПС, как коллективное бессознательное, то в тексте про него должна быть масса крючочков, на которые опытные читатели и будут ловиться. Потому ассоциации, например, с «Хрониками Амбера» Роджера Желязны выглядят вполне предсказуемыми. Но самая стойкая и явная параллель возникает с произведением, которое Владимир Михайлов вряд ли мог иметь в виду, когда работал над «Заблудившимся во сне», а именно – с одним из самых знаковых фантастических романов постсоветского пространства, с «Лабиринтом отражений» Сергея Лукьяненко. Слишком уж ПС напоминает тамошнюю виртуальность, слишком уж много похожего в некоторых коллизиях. Вот только фокус в том, что эти романы писались, скорее всего, одновременно. Что-то, наверное, тогда витало в обществе, что оба писателя уловили, вот только выразили по-разному.
Выше было сказано, что в книгах Владимира Михайлова всегда находится некоторая подоплека для размышлений. В «Заблудившимся во сне» она становится ясна в самом финале, когда вдруг оказывается, что за всем этим нагромождением приключений то ли духа, то ли тела скрывается в буквальном смысле проработка травмы от распада Советского Союза. Можно читать и шире. Мир меняется, порой радикально, а нам сложно, а иногда и невозможно это принять. И тут ответами на некоторые вопросы не поможешь, просто надо как-то научиться двигаться дальше. Владимир Михайлов буквально на последней странице «Заблудившегося во сне» дает понять, что это все-таки достижимо, ведь любой заблудившийся во сне когда-нибудь да проснется.
облако тэгов
