облако тэгов
В основном стёб по поводу картинок, но что-то близкое к тематике ФЛ есть, так что пусть и тут полежит.
все картинки кликабельны
В разное время мне попадались в сети разные забавные картинки, которые изначально не были таковыми. Это обложки детских книг, названия которых со временем обрели двусмысленность.
Всё это рисовалось и писалось в 30-е – 40-е годы прошлого века. В тогдашнем пуританском обществе «Dick», «scored» и «trip» означали имя, «успех» и «путешествие», но потом появились бивисы и батхеды, которых лупили за слова «ххх», «нам дадут» и «вштырило», поэтому они стали употреблять эвфемизмы «Dick», «scored» и «trip». С повышением уровня толерантности (и снижением профессионального уровня журналистики) маргинальный жаргон начал вытеснять из обихода исходные значения слов. Подобные явления называются
Мне нравится этот термин, в нём слышится шелест волн и ощущается полуденный зной, но по жизни я визуал, поэтому, когда думаю над значением какого-то слова, я представляю себе что-то вроде гистограммы или описывающей её гауссоиды:
Здесь по горизонтали перечислены все возможные значения и смысловые оттенки этого слова, а по вертикали – сколько раз оно было в данном значении произнесено или написано, скажем, за последние лет пять. Максимум функции приходится на наиболее употребительное значение слова. Это тот смысл, который в него обычно вкладывают, и функция показывает, как его обычно следует понимать. Может показаться, что это какое-то «главное» значение слова, но это не так, потому что на самом деле в живом языке все значения слова равноправны. И в разных ситуациях оно может нести разный смысл.
– Откройте багажник для досмотра. Что везёте?
– Да как обычно: траву, гранаты, автоматы:
– Ладно, проезжайте.
Поскольку в разных контекстных областях «главными» могут быть разные значения одного и того же слова, показанный на первом рисунке график – это просто сумма графиков, построенных для каждой контекстной области. И максимумы этих графиков могут находиться на разных точках оси абсцисс.
В моей строительной бригаде работали несколько бывших ЗК (после отсидки людей мало куда брали, а на стройке всегда не хватало рук). Эти ребята медленно адаптировались к гражданке. Услышав слово «козёл», они белели лицом и тащили из-за голенища нож. Они просто не привыкли к тому, что в новой контекстной среде это слово было детским безобидным ругательством, не несущим скрытого смысла. За пару-тройку лет они либо отучались думать на фене и вливались в цивильное общество, либо отправлялись на вторую ходку, возвращаясь в более привычную языковую среду.
Но для того, чтобы испытать лингвистические потрясения, человеку совершенно не обязательно переходить из одной контекстной среды в другую – мы можем годами спокойно сидеть на месте, а мир будет меняться за нашим окном. Старые контексты исчезнут, возникнут новые, и точка экстремума суммарной функции может сместиться с прежнего значения. Полвека назад слова «сидеть на химии» означали, что тебе свезло, и ты получил фартовый статус условно-расконвоированного, теперь же эти слова означают совершенно не завидную зависимость от сильнодействующих лекарств.
Если добавить к трём осям четвёртую, временную ось, значение слова превратится в океан, покрытый бегущими волнами.
По всему фронту волны её гребень где-то вздымается, где-то опадает, и в разные годы максимум функции приходится то на одно, то на другое значение. Так, проходя сквозь десятилетия, слова утрачивают одни смыслы и обретают другие. В финале волна разбивается о берег, и слово превращается в бессмысленную пену на песке, тень в словаре с пометкой «устар.».
К сожалению, электронным словарям не хватает вот этой временной размерности. В основном, они устроены так, что превращают трёхмерное кино в застывшую плоскую фотографию. Lingvo просто выстраивает значения слова по какой-то условной иерархии – в начале списка идёт пара-тройка наиболее употребительных значений, а потом – как уж получилось. Multitran любезно разбивает смыслы по контекстным областям, но дальше этого уже не идёт. Математически я бы представил значение слова многомерной матрицей или даже тензором, поскольку он несёт определённый вектор развития. Программисты же склонны утрамбовать матрицу в линейный список, и автоматические переводчики типа Google неизменно выдёргивают из этого списка самое первое значение. Это, конечно, неправильно, но люди обычно поступают точно так же. Потому что в идеале переводчику при работе с текстом нужно держать в голове словарь значений, отфильтрованных а) по времени написания произведения и б) по времени описываемых событий, и в) оперативно переключать эти словари на разные контекстные области. Но в реальности мозг не резиновый, держать в голове временной и смысловой контексты не так просто, поэтому ляпы в переводах практически неизбежны. Когда я редактировал переводы текстов, написанных в 40-е – 50-е годы прошлого века, я на всякий случай держал под рукой словарь Мюллера и не менее древний политехнический. Их составляли в начале 60-х, и контекстную среду тех лет они отражали получше, чем современные электронные словари.
Но наличие правильного словаря не помогает, если нет понимания контекста, поэтому на качество перевода влияет доступность информации. У переводчиков советских времён был под рукой Мюллер, но не было интернета, и потому хромало погружение в предметную область, а нынешним, наоборот, мешает избыток информации (и пренебрежение дедушкой Мюллером). Возьмём, например, простое слово «shuttle» – наткнувшись на него в научно-фантастическом произведении, нынешний переводчик оставляет его без перевода, ведь все знают, что такое «шаттл». Понятно, что дальше – больше, и вот уже кругом взлетают, гремя огнём, пригородные ракетопланы, и запах диметилгидразина несимметричного щекочет чуткие ноздри. На самом деле даже в далёком 1977-м, когда «Энтерпрайз» впервые коснулся колесом бетонной полосы, его никто не называл «шаттлом». Журналисты ломали языки, старательно выговаривая «космический летательный аппарат многократного использования».
Более привычное название «шаттл» прицепилось к кургузому космическому самолётику много позже, перекочевав из названия проекта «Space shuttle». Понятно, что в ещё более далёком 1948 году, когда Хайнлайн писал свой скрибнеровский цикл, никаких реактивных «шаттлов» в помине не было, и под словом «shuttle» автор имел в виду обычные рейсовые автобусы. За тридцать лет у слова появилась новая контекстная область значений, а в русском языке появилась калька, отражающая семантический дрейф.
Но вернёмся к исходному графику. Моё пространственное воображение ограничено четырьмя измерениями, но их явно недостаточно. Потому что, помимо частоты употребления, смысловых оттенков, контекстной области и временной шкалы, у слова имеется ещё один набор измерений – это ассоциативный шлейф, который за ним тянется. Устойчивые словосочетания, близкие понятия, омонимы, антонимы, паронимы, мемы, визуальные образы, тактильные, акустические, эмоциональные метки, коннотации, в общем, всё то, что выдёргивает из своих глубин наше подсознание, когда мы читаем или слышим это слово. Ассоциативный шлейф индивидуален для каждого человека, но в пределах культурной или языковой среды можно найти нечто общее.
Например слово «blue» в английской языковой среде визуально – цвет неба, в эмоциональном плане – печаль или лёгкая меланхолия, в акустическом аспекте – однокоренной музыкальный стиль блюз, приглушённый свет, случайный звон бокалов, басист на подиуме выдаёт размеренное «пу-бум-пу-бум-пу-бу-бу-бу-бум», и хриплый баритон о чём-то жалуется в микрофон, потом Луи Армстронг, бон-тон и лёгкий расслабон.
На русском языке слово «голубой» прочно ассоциируется уже не с расслабленной атмосферой и Армстронгом, а с пареньками со странными вкусами, фамилиями милонов-журавлёв-володин и, разумеется, козлом по имени Фрэнк.
Ассоциативный шлейф придаёт тексту глубину, но образы второго плана при переводе неизбежно теряются – из-за национальных и культурных различий. А ещё ненужные ассоциации могут вредить качеству перевода. Примерно так же, как неверно понятый контекст. Скажем, переводчику встречается слово «moonsuit». Ассоциации тут же притягивают созвучное «spacesuit» – космический скафандр. Очевидно же – «space» = космос, космическое пространство, соответственно, «moonsuit» превращается в «лунный скафандр». В результате в переводе появляется странная история о том, как пассажир рейсового космического корабля, запершись в туалетной кабинке, режет бритвой лунный скафандр на кусочки и спускает его в унитаз, чтобы избавиться от улик. Проблема в том, что «Moon» в данном случае означает не астрономическое тело, а особую социокультурную среду. На Луне в этой литературной Вселенной принято обходиться минимумом одежды – стринги и повязка на грудь, поэтому порезать бритвой пару ленточек на кусочки и спустить их в унитаз не составляет труда.
Сам ассоциативный шлейф тоже подвержен семантическому дрейфу, и сегодня мы на многое смотрим иначе, чем люди, жившие 70-80 лет назад.
Всем известно, что между радугой и геями существует прочная ассоциативная связь, и, на первый взгляд, картинка созвучна известному мему про Исаака Ньютона:
Но реклама с арлекином была нарисована в 1947 году, когда слова и символы имели другое значение. В сороковые годы прошлого века радуга ещё никак не ассоциировалась с нетрадиционной ориентацией, и слово «gay» означало весёлых и беззаботных людей, а не озабоченных мужиков со странными предпочтениями. Фирма «Jester Wools» выпускала наборы для вышивания и плетения красивых ковриков, и make своих покупателей gay задолго до того, как радугу приватизировали ЛГБТ.
А если заглянуть по времени чуть раньше, в тридцатые, мы обнаружим слово «гей» на обложках многочисленных журналов.
Под этими разнообразными «геями» скрывались новости гламурной жизни, истории селибрити, немножко пин-апа – и никаких пацанов в чорной коже, фуражках и чокерах. Эти издания давно канули в лету и сведений о себе практически не оставили – потому что в 70-х – 80-х годах прошлого века их названия приватизировали журналы совсем другой тематики, и именно они заполнили текущее инфопространство. Поэтому искать «Gay Life» в Википедии не имеет смысла, там есть только издания, запущенные в 70-х, а в них – ни беззаботной жизни, ни дам в шляпках и декольте, одни пацаны в чорной коже, фуражках и чокерах.
Мысль причудливым зигзагом свернула от Гауссоиды к Геям, и значит самое время её прервать – пока не сработал закон Годвина. Ведь чем больше размышляешь о механизмах семантического дрейфа, тем больше начинаешь сочувствовать Граммар наци.
