Для начала тот, что слева. Эмери Кларк (1911-1990) был типичным палп-художником с типичной биографией: отучился в художке, в 1936 году переехал в Нью-Йорк завоёвывать журнальный рынок. Ему повезло попасть в проект «Doc Savage», и пять лет он рисовал учёного супергероя. Но, как и многие его коллеги, Эмери мечтал перейти из палпа в глянец, где расценки отличались на порядки. В 1939 году Кларк выбил джек-пот, его картинку взяли в «The Saturday Evening Post», а дальше всё пошло по накатанной: глянец, подработка в комиксах, в 47 — преподаватель в школе живописи и, наконец, заслуженная пенсия. Однако, несмотря на карьеру в глянце, Кларк долго не забывал Дока Сэвиджа, и до самой войны каждый месяц рисовал новую обложку с чубатым малым. Думаю, он не зря цеплялся за эту халтурку. В «Look» и «SEP» работы Кларка были скушны и невыразительны. По сути, он так и остался в истории рисовальщиком Дока Сэвиджа, старательно копируя визуальный образ, ранее созданный Бернштейном, вписывая его в новый антураж. Он был не одинок в этом занятии: все пять или шесть художников, сменявшие друг друга на франшизе DS, занимались копированием Бернштейна, обычное дело в палп-индустрии. А потом Золотой век журналов закончился, «Док» ушёл в мягкие обложки, и его визуальный образ был радикально переосмыслен. Чубатый хлопчик, к которому отчасти приложил руку Эмери Кларк, навсегда покинул страницы истории. Теперь его место занял Настоящий Человек Из Бронзы:

А теперь о второй картинке. «Сбитого аса» Александра Дейнеки я впервые увидел где-то в конце 80-х. Кажется, он висел в каком-то неудобном месте, поэтому я прошёл мимо, не задерживаясь. И тут картина буквально положила мне руку на плечо и мягко развернула обратно. Я смотрел на неё в шоке, и взгляд лихорадочно бегал по полотну в поисках каких-то скрытых подсказок и противовесов – но тщетно. Картина показывала именно то, что я в ней увидел: полёт пилота сбитого шмеля за секунду до падения. (Не у меня одного ассоциации тянутся к картине Дали, так что это не случайность, а некая закономерность) Картина полна пронзительной, прозрачной безысходности в сочетании с безмятежным смирением перед лицом смерти. Весьма неожиданная диалектика, выходящая за рамки «добро-зло» и «свой-чужой», совсем не та картина, которую ждали от автора живописных ура-плакатов. Неудивительно, что заказчик испугался, объявил работу «несостоятельной в идейно-профессиональном плане» и велел уничтожить. Дейнека позвонил кому надо, и картину разрешили выкупить – за один рубль. В общем, она чудом выжила и теперь наводит оторопь на новых и новых зрителей. Несмотря на некоторую графическую небрежность, «Сбитый ас» не был создан с колёс – в архиве художника остались эскизы, по которым видно, что Дейнека подбирал позу центральной фигуры, чтобы добиться нужного эффекта:

Было ли это поиском философских смыслов, общечеловеческих проблем жизни и смерти, которые видят в картине нынешние критики? Возможно. Думаю, сам Дейнека был не так прост и линеен, какими выглядят герои его плакатов. Но есть и другой аспект: Дейнека и до войны любил рисовать лётчиков-парашютистов, и у «Сбитого аса» есть мажорный довоенный двойник, «Парашютист над морем»:

Если присмотреться, падающий немецкий лётчик – зеркальное отражение советского парашютиста, они практически одно лицо, отличия только в форме. Возможно, их странное двухголосье больше заслуживает осмысления, чем сопоставление Дейнеки с Доком Сэвиджем. Что любопытно, такими тематическими перекличками с довоенными работами занимались и другие советские художники. Например, известная картина Пименова 1937 года нашла отражение в его работе 1944 года:

Возможно, если порыться в архивах художников, там найдётся не один подобный доппельгангер, но мне уже заранее жутко от таких находок, нет-нет, с меня хватает Магритта, так что пусть архивы и дальше хранят свои тайны.

Возвращаясь к теме парашютистов – как же в Первомай не вспомнить ещё одного сбитого аса:

01.05.60 тридцатилетний старлей Фрэнсис Гэри Пауэрс перегонял свой новенький «U-2» из пакистанского Пешавара в норвежскую Буде, как вдруг недалеко от Екатеринбурга его сбили ракетой из комплекса С-75. «Вот так поворот! — сказал Пауэрс, — А ведь обещали лёгкие деньги». Самолёт упал в селе Поварня, обломки сбившей его ракеты – посреди деревни Чудово, а сам пилот приземлился на поле около деревни Косулино. Косулинские мужики позвали было залётного летуна бухнуть в честь праздничка, но он залопотал по-иностранному что-то вроде «мир-друшба-жвачка-верхни-ларс», и его заперли от греха подальше в совхозной конторе. Пауэрс безропотно отдал безоружным крестьянам свою финку и шпионский пистолет с глушителем – он вовсе не был героем и в ЦРУ пошёл работать за деньги, а не за идею (в ВВС он получал $700, а на новой службе почти в четыре раза больше, $2500). По этой же причине он не стал глотать иголку с ядом, удобно зашитую в воротник, и не пытался подкупить участкового советскими рублями (примерно 7 лямов по нынешним деньгам) или ювелиркой из потайного кармана. Оказавшись где следует, он тут же всё выложил кому следует и приготовился присесть лет на десять. Хитрый Никита Хрущёв не стал говорить коллеге Эйзенхауэру, что лётчика поймали, и американский Президент, уверенный, что Пауэрс не выжил (разбился вместе с самолётом, проглотил отравленную иглу или совершил невольный самоподрыв, уничтожая секретную аппаратуру), несколько дней позорился на весь мир, рассказывая, что подлые коммуняки вероломно сбили совершенно мирный экспериментальный самолёт НАСА и убили молодого, подающего надежды учёного. В ответ на это в СССР открыли экспозицию из трофеев, добытых у Пауэрса и из обломков «U-2», а потом устроили показательный процесс над лётчиком.

Как раз в эту пору американский писатель-фантаст Роберт Хайнлайн вместе с женой встречал Первомай в Москве. 4 мая они улетели в Алма-Ату, а 5 мая инцидент с «U-2» был предан огласке. Хайнлайнов вызвали в местное отделение «Интуриста», где им любезно сообщили об этом прискорбном происшествии. Во время импровизированной политинформации Боб потерял самообладание и устроил форменный скандал. Он заявил, что нация, использующая рабский труд политзаключённых, не может говорить о морали, кричал «GULAG! GULAG!» и швырялся в менеджера «Интуриста» помидорами. Потом он испугался содеянного, схватил Джинни в охапку и убежал в гостиницу, где они провели беспокойную ночь, спали в носках с чемоданами наготове, ожидая, что за ними вот-вот придут из КГБ. КГБ так и не пришло, но фантаст ещё долго не мог успокоиться. Инцидент продолжал его тревожить и после возвращения в Штаты. Боб даже пытался убедить себя – и всех желающих его слушать – что всё это фейк, что Советы в принципе не могли бы сбить такой замечательный самолёт, как «U-2», ведь их «Миги» не могут подняться в стратосферу… В общем, скандал с Пауэрсом для многих обернулся большим конфузом.

Ну и напоследок, разбавим брутальную тему парашютов парашютистками. Поскольку само слово «парашют» пришло из французского языка, нетрудно догадаться, что первыми парашютистками были француженки. Ещё во времена императора Наполеона они подымались на воздушных шарах в небо и, подобрав юбки, с криком «и-ииииих!» прыгали из корзины вниз. Как известно «ничто так не деморализует противника, как шотландские парашютисты». Если француженки могли легкомысленно сверкать пилотками, то в других странах подобное поведение выходило за рамки приличий. Вскоре дамы-аэронавтки пересмотрели свой гардероб и, не найдя ничего подходящего, занялись дизайном одежды. Минуя странности и нелепости, к концу XIX века аэрокутюрье разработали более-менее гламурный стиль:

Катерина не скайдайвер, а аэронавт, но парашютистки носили тот же дизайн, а на зайке-школьнице он смотрится всё-таки куда лучше, чем на тётках с угловатыми формами. К сожалению, эта мода закончилась с началом Первой Мировой, и впоследствии дамы перешли на мужские лётные кожаны. Показывать это убожество после зайки-Катерины будет совершеннейшим моветоном, поэтому лучше закончим тему парашютов позитивным вингсьютом. Всем хороших приземлений. Увидимся!

Мне нравится этот термин, в нём слышится шелест волн и ощущается полуденный зной, но по жизни я визуал, поэтому, когда думаю над значением какого-то слова, я представляю себе что-то вроде гистограммы или описывающей её гауссоиды:

Здесь по горизонтали перечислены все возможные значения и смысловые оттенки этого слова, а по вертикали – сколько раз оно было в данном значении произнесено или написано, скажем, за последние лет пять. Максимум функции приходится на наиболее употребительное значение слова. Это тот смысл, который в него обычно вкладывают, и функция показывает, как его обычно следует понимать. Может показаться, что это какое-то «главное» значение слова, но это не так, потому что на самом деле в живом языке все значения слова равноправны. И в разных ситуациях оно может нести разный смысл.

       – Откройте багажник для досмотра. Что везёте?

       – Да как обычно: траву, гранаты, автоматы:

       – Ладно, проезжайте.

Поскольку в разных контекстных областях «главными» могут быть разные значения одного и того же слова, показанный на первом рисунке график – это просто сумма графиков, построенных для каждой контекстной области. И максимумы этих графиков могут находиться на разных точках оси абсцисс.

В моей строительной бригаде работали несколько бывших ЗК (после отсидки людей мало куда брали, а на стройке всегда не хватало рук). Эти ребята медленно адаптировались к гражданке. Услышав слово «козёл», они белели лицом и тащили из-за голенища нож. Они просто не привыкли к тому, что в новой контекстной среде это слово было детским безобидным ругательством, не несущим скрытого смысла. За пару-тройку лет они либо отучались думать на фене и вливались в цивильное общество, либо отправлялись на вторую ходку, возвращаясь в более привычную языковую среду.

Но для того, чтобы испытать лингвистические потрясения, человеку совершенно не обязательно переходить из одной контекстной среды в другую – мы можем годами спокойно сидеть на месте, а мир будет меняться за нашим окном. Старые контексты исчезнут, возникнут новые, и точка экстремума суммарной функции может сместиться с прежнего значения. Полвека назад слова «сидеть на химии» означали, что тебе свезло, и ты получил фартовый статус условно-расконвоированного, теперь же эти слова означают совершенно не завидную зависимость от сильнодействующих лекарств.

Если добавить к трём осям четвёртую, временную ось, значение слова превратится в океан, покрытый бегущими волнами.

По всему фронту волны её гребень где-то вздымается, где-то опадает, и в разные годы максимум функции приходится то на одно, то на другое значение. Так, проходя сквозь десятилетия, слова утрачивают одни смыслы и обретают другие. В финале волна разбивается о берег, и слово превращается в бессмысленную пену на песке, тень в словаре с пометкой «устар.».

К сожалению, электронным словарям не хватает вот этой временной размерности. В основном, они устроены так, что превращают трёхмерное кино в застывшую плоскую фотографию. Lingvo просто выстраивает значения слова по какой-то условной иерархии – в начале списка идёт пара-тройка наиболее употребительных значений, а потом – как уж получилось. Multitran любезно разбивает смыслы по контекстным областям, но дальше этого уже не идёт. Математически я бы представил значение слова многомерной матрицей или даже тензором, поскольку он несёт определённый вектор развития. Программисты же склонны утрамбовать матрицу в линейный список, и автоматические переводчики типа Google неизменно выдёргивают из этого списка самое первое значение. Это, конечно, неправильно, но люди обычно поступают точно так же. Потому что в идеале переводчику при работе с текстом нужно держать в голове словарь значений, отфильтрованных а) по времени написания произведения и б) по времени описываемых событий, и в) оперативно переключать эти словари на разные контекстные области. Но в реальности мозг не резиновый, держать в голове временной и смысловой контексты не так просто, поэтому ляпы в переводах практически неизбежны. Когда я редактировал переводы текстов, написанных в 40-е – 50-е годы прошлого века, я на всякий случай держал под рукой словарь Мюллера и не менее древний политехнический. Их составляли в начале 60-х, и контекстную среду тех лет они отражали получше, чем современные электронные словари.

Но наличие правильного словаря не помогает, если нет понимания контекста, поэтому на качество перевода влияет доступность информации. У переводчиков советских времён был под рукой Мюллер, но не было интернета, и потому хромало погружение в предметную область, а нынешним, наоборот, мешает избыток информации (и пренебрежение дедушкой Мюллером). Возьмём, например, простое слово «shuttle» – наткнувшись на него в научно-фантастическом произведении, нынешний переводчик оставляет его без перевода, ведь все знают, что такое «шаттл». Понятно, что дальше – больше, и вот уже кругом взлетают, гремя огнём, пригородные ракетопланы, и запах диметилгидразина несимметричного щекочет чуткие ноздри. На самом деле даже в далёком 1977-м, когда «Энтерпрайз» впервые коснулся колесом бетонной полосы, его никто не называл «шаттлом». Журналисты ломали языки, старательно выговаривая «космический летательный аппарат многократного использования».

Более привычное название «шаттл» прицепилось к кургузому космическому самолётику много позже, перекочевав из названия проекта «Space shuttle». Понятно, что в ещё более далёком 1948 году, когда Хайнлайн писал свой скрибнеровский цикл, никаких реактивных «шаттлов» в помине не было, и под словом «shuttle» автор имел в виду обычные рейсовые автобусы. За тридцать лет у слова появилась новая контекстная область значений, а в русском языке появилась калька, отражающая семантический дрейф.

Но вернёмся к исходному графику. Моё пространственное воображение ограничено четырьмя измерениями, но их явно недостаточно. Потому что, помимо частоты употребления, смысловых оттенков, контекстной области и временной шкалы, у слова имеется ещё один набор измерений – это ассоциативный шлейф, который за ним тянется. Устойчивые словосочетания, близкие понятия, омонимы, антонимы, паронимы, мемы, визуальные образы, тактильные, акустические, эмоциональные метки, коннотации, в общем, всё то, что выдёргивает из своих глубин наше подсознание, когда мы читаем или слышим это слово. Ассоциативный шлейф индивидуален для каждого человека, но в пределах культурной или языковой среды можно найти нечто общее.

Например слово «blue» в английской языковой среде визуально – цвет неба, в эмоциональном плане – печаль или лёгкая меланхолия, в акустическом аспекте – однокоренной музыкальный стиль блюз, приглушённый свет, случайный звон бокалов, басист на подиуме выдаёт размеренное «пу-бум-пу-бум-пу-бу-бу-бу-бум», и хриплый баритон о чём-то жалуется в микрофон, потом Луи Армстронг, бон-тон и лёгкий расслабон.

На русском языке слово «голубой» прочно ассоциируется уже не с расслабленной атмосферой и Армстронгом, а с пареньками со странными вкусами, фамилиями милонов-журавлёв-володин и, разумеется, козлом по имени Фрэнк.

Ассоциативный шлейф придаёт тексту глубину, но образы второго плана при переводе неизбежно теряются – из-за национальных и культурных различий. А ещё ненужные ассоциации могут вредить качеству перевода. Примерно так же, как неверно понятый контекст. Скажем, переводчику встречается слово «moonsuit». Ассоциации тут же притягивают созвучное «spacesuit» – космический скафандр. Очевидно же – «space» = космос, космическое пространство, соответственно, «moonsuit» превращается в «лунный скафандр». В результате в переводе появляется странная история о том, как пассажир рейсового космического корабля, запершись в туалетной кабинке, режет бритвой лунный скафандр на кусочки и спускает его в унитаз, чтобы избавиться от улик. Проблема в том, что «Moon» в данном случае означает не астрономическое тело, а особую социокультурную среду. На Луне в этой литературной Вселенной принято обходиться минимумом одежды – стринги и повязка на грудь, поэтому порезать бритвой пару ленточек на кусочки и спустить их в унитаз не составляет труда.

Сам ассоциативный шлейф тоже подвержен семантическому дрейфу, и сегодня мы на многое смотрим иначе, чем люди, жившие 70-80 лет назад.

Всем известно, что между радугой и геями существует прочная ассоциативная связь, и, на первый взгляд, картинка созвучна известному мему про Исаака Ньютона:

Но реклама с арлекином была нарисована в 1947 году, когда слова и символы имели другое значение. В сороковые годы прошлого века радуга ещё никак не ассоциировалась с нетрадиционной ориентацией, и слово «gay» означало весёлых и беззаботных людей, а не озабоченных мужиков со странными предпочтениями. Фирма «Jester Wools» выпускала наборы для вышивания и плетения красивых ковриков, и make своих покупателей gay задолго до того, как радугу приватизировали ЛГБТ.

А если заглянуть по времени чуть раньше, в тридцатые, мы обнаружим слово «гей» на обложках многочисленных журналов.

Под этими разнообразными «геями» скрывались новости гламурной жизни, истории селибрити, немножко пин-апа – и никаких пацанов в чорной коже, фуражках и чокерах. Эти издания давно канули в лету и сведений о себе практически не оставили – потому что в 70-х – 80-х годах прошлого века их названия приватизировали журналы совсем другой тематики, и именно они заполнили текущее инфопространство. Поэтому искать «Gay Life» в Википедии не имеет смысла, там есть только издания, запущенные в 70-х, а в них – ни беззаботной жизни, ни дам в шляпках и декольте, одни пацаны в чорной коже, фуражках и чокерах.

Мысль причудливым зигзагом свернула от Гауссоиды к Геям, и значит самое время её прервать – пока не сработал закон Годвина. Ведь чем больше размышляешь о механизмах семантического дрейфа, тем больше начинаешь сочувствовать Граммар наци.

В раздел «Синема» (см. https://swgold.livejournal.com/293191.html) :

1. Ужастик 2025 года «Орудия» (см. https://swgold.livejournal.com/295354.html)

2. Дорама 2023 года «В движении»/«Перемещение» (и прочие вариации английского «Moving»).

К «Движению» я подключился исключительно ради дивной зумерши Го Юн Джон, зажигательно зевавшей в «Пособии для резидентов» (2025). По-моему это замечательная актриса, как и у многих кореянок у неё огромный диапазон игры лицом, и вообще она чисто Моника Бе Лучче, и даже ещё лучче:

Само «Движение» — довольно органично сделанный микс из «Героев» и «Пацанов» в национальном южнокорейском антураже.

Комедия, трагедия, социальная проблематика, романтика и шпионские страсти — отличный оливье к новогоднему столу. Начните прямо сейчас — досмотрите как раз к Старому Новому году.

И ещё парочка тайтлов в раздел «Манга, манхва, маньхуа» (см. https://swgold.livejournal.com/291265.html)

«Водитель грузовика, попавший в мир романа-фэнтези» (2024)

Лёгкая (очень лёгкая) история про попаданца — водителя грузовика. Любители исекаев сразу поймут иронию: вместо того, чтобы отправлять зазевавшихся пешеходов в мир меча и магии, водитель грузовика попал под раздачу сам. Простодушный одинокий мужчина без образования и спецспособностей должен будет найти свой нелёгкий путь в этой запутанной истории... Авторы не пропустили ни одного исекайского штампа и поглумились над ними вволю. Жаль,что это довольно бюджетная история с весьма бюджетной иишной рисовкой. Простенько, но не без вкуса.

«Выживая в игре за варвара» (2023)

История выглядит донельзя банально — прокачавшийся геймер внезапно попадает в любимую игрушку и начинает выживать в ней с самых низов. Что-то наподобие «Выбери меня», но более брутально. Проблема в том, что, хотя герой и помнит разные читы и солюшены, он совершенно не знаком с социальной структурой сообщества людей и нелюдей, сложившейся в этом безумном мире. Здесь много негласных правил, подводных социальных камней и чертовски много разных течений и тенденций, так что выжить здесь можно только при очень большом везении. Захватывающая история с кучей вотэтоповоротов, она совершенно не даёт расслабиться.

А любителям живой природы и живого общения рекомендую парк. Я вот сходил с утреца пораньше. Там был тихо и благостно. Пенсионеров, похоже, заботливые родственники позапирали по домам от мошенников, поэтому под каждой ёлочкой меня дожидались некормленные звери и птицы. Временами это напоминало площадь Св.Марка в Венеции, но больше походило на фильм А.Хичкока. Чтобы пробиться друг к другу нам с белочками приходилось яростно отбиваться от десятков жадных пернатых пираний. Мне удалось раздать девять орешков (по три орешка на Золушку), остальное отобрали голуби. Никаких фоток в процессе драки за еду, естественно, не получилось, но мне подарили пару благодарных взглядов издали, с безопасного расстояния.

Хотя, возможно, белочки просто прикалывались, и им нравилось жевать мои орешки и наблюдать с высоты, как меня внизу доедают обезумевшие голуби. Как бы то ни было, свой гражданский долг я выполнил, и теперь с чистой совестью могу вернуться к салатикам.

Всех благ, с наступившим! Увидимся, когда увидимся.