Очень скучный роман. Вроде бы тут полно приключений, герой то и дело вступает в схватку за собственную жизнь, но как же уныло все это подается. Противостояние корпорациям на Земле, противостояние корпорациям на Марсе, погони, перестрелки — и очень скучно читать.

Роман исключительно для исследователей истории фантастики

С первых страниц, от главы к главе, я всё время задавался вопросом: «Зачем ты взял в Калькуту жену и дочь?» Почему твоя жена, прожившая до одиннадцати лет в Индии, не орала благим матом, отказываясь ехать с грудным ребёнком, прекрасно зная, помня и понимая, каково быть ребёнком в ТАМ. В тех условиях.

В конце концов, просвещённые родители с университетским образованием должны понимать, что маленький ребёнок с несформировавшейся иммунной системой мог запросто погибнуть от кровавого поноса в первые же сутки. Говорить, что американцы или англичане якобы не знали или забыли реалии Индии, — не аргумент. Насколько известно, она и сейчас завалена дохлятиной, мусором и дерьмом, а староверов — любителей принять душ под мочащейся коровой — меньше не стало.

А потом случается трагедия, которую читатель подсознательно и так ожидал всю книгу. Ружьё на стене не может не выстрелить, беззащитное создание не может не быть растерзано. Всё по канонам реалистичного хоррора.

Симмонс — прекрасный литератор. Читалось легко и с интересом. И в конце автор даёт читателю возможность выйти из гнетущего ужаса, оставив семью главных героев в трепетном ожидании. «Погрузил и выгрузил». Это психологически важно. Это мастерство.

Пример того, как можно буквально на ровном месте, не имея ни особого сюжета, ни прописанных героев, ни лично созданного мира соорудить неплохой развлекательный рассказ в рамках заданных обстоятельств. Несколько выразительных харАктерных штришков, псевдоисторический антураж, смешанный с альтернативным миром, и авторский талант — такое далеко не всегда получается, и многие хорошие писатели на этом не раз обжигались, но в данном конкретном случае, на скромный взгляд комментатора, все получилось.

«Вестерн с мертвецами», сделанный в качестве рассказа-затравки для большого сборника комиксов, такой же яркий, с сочными «картинками», возникающими в голове, и с фирменной кетчамской черной иронией, сочащейся буквально из каждого сделанного героями выстрела. Хороша и древнеегипетская теория происхождения зомби, тоже вырощенная искусственно из комиксов, но оттого, перенесенная в буквенный формат, не менее завлекательная и забавная. «Забавная», конечно же, в рамках вестерн-хоррора, отражающего суровые времена жестокой «справедливости».

Читается легко, развлекает на все сто процентов, хочется «продолжения банкета» в подобном стиле.

История одержимости.

Затюканный студент, сирота и автостопщик, встречает девушку Нону. Парень чувствует с ней эмоциональную связь и одновременно в нем пробуждается страсть к насилию. Сначала избивает наехавшего на него дальнобоя на автозаправке, потом, одного за другим, убивает двух водителей на трассе. Еще одна причина не подсаживать автостопщиков. Дальше больше.

Кровавый путь перемежается воспоминаниями о детстве и юности: лежа в больнице, выжил в пожаре, унесшим его семью; батрачил в приемной семье; стал подающим надежды студентом, но неудачи с девушками и выпивка довели до отчисления.

А еще убийце постоянно мерещатся крысы.

В конце выясняется, что Ноны вроде как не было, но сюжет говорит об обратном. И если какие-то вещи можно отнести на счет галлюцинаций, то другие нет. Одного из водителей парень убил пилочкой для ногтей, которую ему дала Нона. Тот же водитель не остановился бы, если бы не смазливая мордашка девушки. Потом еще пару моментов, указывающих, что девушка могла быть существом сверхъестественным, но точно была.

7(ХОРОШО)

После прочтения рассказа все же склонен считать, что он о безумии, безумие человека часто гораздо страшнее выдуманных монстров. Мисс Сидли была педагогом, очень трепетно относящимся к учебному процессу, настолько строгой, что ученики побаивались ее. В то же время, нервная система за годы преподавания истончилась настолько, что раздражение стали вызывать даже малейшие улыбки детей, словно смеющихся над ней, или знающих какую-то тайну. В конечном итоге, учительница стала видеть в своих учениках каких-то жутких существ, которые лишь притворялись детьми, надели на себя их маски. Беспокойство от этого факта привело к еще большему психозу, а тот — и к паранойе, когда мисс Сидли должна была защитить не детей, ни жителей своего городка, а себя саму. Это вылилось в чудовищную трагедию, которую, наверняка можно было бы предотвратить, отправься учительница на заслуженный отдых чуть пораньше. Вообще, весь ужас рассказа именно в том, что учителю доверяют гораздо больше, нежели кому-то другому, ведь в течение большей части будней именно они проводят время с детьми, наставляют и учат их. В то же время, особенно опасно, когда учителями овладевают внутренние демоны, искажающие и усугубляющие действительность. И никаких монстров.

А вот действенная отсылка в этом рассказе, наверное к Уиндему «Кукушки Мидвича», ну или его первой экранизации «Деревня проклятых» (1960), когда подобная одержимость чуждым разумом детей была вполне реальна.

Сразу понимаешь, по обилию воды и потокам сознания, кто автор сего произведения.

Веселая раздолбайская книга. Много юмора, порой черного. Из необычного. Нет проблемы с роялем в кустах и архи магом наяривающем на нем. По очень простой причине ГГ сам изначально чудовищно силен. В книге НЕТ преодоления и становления. Это не ГГ попал. Это мир попал в ГГ. Архи маги сами ходят в качестве младших учеников у ГГ.

П. с. Просто наслаждайтесь юмором этой книге. Юмора тут много. Юмор разный. А да книгу можно характеризовать так: ТРЭШ, УГАР и НИКАКОЙ садамии. Все очень приличненько.

П.с.с. Аннотация от автора крайне точно описывает книгу. :)

Психологический детективный триллер. С лёгким налетом мистики.

Очень неплохо, как мне кажется.

Не люблю писать отзывы на детективы, тут любая неосторожная фраза может стать спойлером, раскрывающим всю интригу. Поэтому кратко о романе в целом.

Во-первых, здесь из-за каждого куста не «торчат уши» С. Кинга, П. Страуба, Г. Гифьюна, Д. Симмонса. Оригинальный стиль и сюжет — это здорово. Только в одном месте есть некая «пасхалка», но это некая игра, а не копирование и подражание.

Во-вторых, на мой взгляд, главное в детективе — сохранить интригу до конца. Тут это условие выполнено.

В-третьих, очень порадовали крутые повороты сюжета. Прием классический, когда постоянно меняются подозреваемые в преступлении, но в этой книге всё сделано очень грамотно и профессионально.

Ну и неплохой язык, которым написан роман. Читать легко и приятно.

Неплохая динамика, провисания сюжета я не ощутил. Красивый финал.

Интересная психологическая составляющая, но без лишнего заумного мудрствования.

В общем, все составляющие для увлекательного детектива на месте.

Что не очень понравилось?

Начало. Повествование от лица главного героя. Сплошной монолог. Читать скучно. Но такой текст быстро заканчивается, дальше книга становится всё более интересной.

Ещё слишком схематичный главный герой. Но тут все дело в том, что рассказ ведётся от первого лица. Хотя, наверное, можно было бы раскрыть образ этого центрального персонажа лучше. Трудно вживаться в безликого героя.

Что ещё?

Обычное для такого рода книг слишком удачное стечение обстоятельств, «рояли в кустах», беспомощность и глупость полиции.

Но общее впечатление — хорошо. Читать приятно. Сюжет увлекает.

Да, не шедевр, перечитывать не стану. Не хватает какой-то «изюминки», чего-то такого, что заставляет запомнить книгу и возвращаться к ней снова и снова. Нет и того волшебного языка, когда хочется смаковать отдельные предложения и фразы.

Всё равно оценю высоко.

«По ту сторону любви,

или меланхоличный реализм меж строк гностических скрижалей»

В одном известном и менее неоднозначном, чем последняя его кинокартина, фильме Кристофера нашего Нолана есть следующие меметичные слова: «любовь — это единственное, что мы способны чувствовать, что неподвластно времени и пространству». С одной стороны, по сравнению с невероятно дотошным компьютерным симулированием облика черной дыры или запоминающимся своей реалистично-адекватной неантропоморфностью бортовым роботом эта цитата (но не только она одна) кажется чем-то чрезмерно банальным, в-лоб-данным и почти комичным в произведении Нолана-и-ко. Причина тому, на мой взгляд, весьма прозрачна: литературное ли, киношное ли, компьютерно-игровое ли или любое иное произведение вызывает тем меньшее восторженное впечатление у своего обладателя, чем больше в этом продукте тривиальных, прямых и направленных непосредственно в головушку читателя-игрока-зрителя мыслефраз вне всяческих метафорических, аллегорических или какого-либо иного рода иносказательных оберток.

Ведь люди, как и многие другие теплокровные наши собратья, любят игры. А игры — это всегда принятие А за Б. Это всегда некая метафорика, воображение, вуалирование, мухлеж, сложность, не-данность, сокрытость, изгиб, нелинейность, вне-здравомысленность. Когда автор книжки, фильма или чего-то другого художественного (видимо, за исключением музыки — но это отдельный вопрос для отдельного же разбирательства) доносит до нас свой замысел не через причудливые сюжетно-словесные игры, либо отвлекающие от подлинного комбинации поразительной светотени в кадре, либо символическое расположение предметов на холсте, а напрямую, сразу («воровать — плохо», «на лжи счастья не поспоришь», «политика — грязное дело» или какой угодно отличный от подобных моралистских посыл), без всяческого интригующего игрового посредничества, это нечто будет восприниматься скучно. Вкушающий произведение даже не захочет добираться до иных смысловых слоев, которых, по метким и тонким замечаниям французских поструктуралистов, всегда больше одного и лишь авторского, ведь не будет никакого как бы детективного мотива работать дальше с этим овеществленным творческим актом. Да, конечно, тут важно — со стороны создателя книги-киноленты-картины-и-т.д. — не переплюнуть, не переусложнить (хотя для кого-то из ценителей — совсем и наоборот) эту оберточную структуру, скрывающую различные семантические, отсылочные, разгадочные содержания. И да, разумеется, не всем потребителям эстетических индустрий вообще-то нечто подобное интересное. Но тут я, наверное, вслед за философами и особенно аналитическими философами по типу Селларса замечу: если потребитель образов считает, что он лишь потребляет, переживывая и переживая те или иные ощущения условно духовного характера, это не означает, что он это взаправду делает или делает только и исключительно только это. Вполне возможно, что на некотором уровне его когнитивные системы занимаются ровно тем, что я описал выше — нащупывают, обнаруживают, разворачивают те или иные образные обманные остроги, намечая подходы к подлинному, но вновь образно-обманному, и т.п., и т.д., продвигаясь от слоя к слою в поисках ответов на вопросы, которые могут постоянно обращаться друг в друга и меняться местами друг с другом. Поэтому скучное произведение — всегда неигровое или плохое игровое произведение. Люди, читатели и зрители, всегда суть игроки и издавна подвержены геймификации сознания и внутреннего бытия: нам до безумия хочется умно поиграть, в меру своего ума. А лучше — немного сверх меры, за гранью своих умственных возможностей, чтоб заполучить усилиями прибавочную интеллектуальную стоимность, для собственного вящего тщеславия. Может быть, описанное — слишком благосклонно-гуманистический взгляд на происходящее в развлекательной общественной сфере, области относительно высокого и условно низкого, а также некоего абстрактно среднебольничного искусства. Пусть будет так. Но вся эта вводная, с первого взгляда мало касающаяся романа «Курс сердца», который я вроде бы вознамерился написать, раз уж вы видите этот текст на страничке указанного произведения, необходима именно для интерпретационной работы с книгой Харрисона. И теперь пора вернуться, или точнее вообще начать, обсуждение этого почти-трактата современного британского мэтра сложной фантастики. И для этого вернемся к первому абзацу. Там я после вставочной цитаты не из харрисоновской книги, стартовал с предложения «с одной стороны». И, может так показаться, забыл о стороне другой. Совсем нет! Теперь пора обратиться к этой самой другой стороне.

Итак, с другой стороны, фраза из нолановского фильма инкрустирована внутрь повествования слишком в лоб, отчего создает непроизвольную комичность, вопреки как бы предполагающийся возвышенной драматичности, все же является метафорой. Да, тривиальной, слишком часто встречаемой, но метафорической конструкцией. Что же с ней не так и почему она все-таки не работает? Опять же, как кажестя мне, ответ вновь не сильно сложный: эта чрезмерно пыльный, старинный, до боли известный продукт овеществления иносказательной игры. Мы слишком часто в поэзии и прозе, на экране и в наушниках, слышали нечто похожее — о вездесущности, всесилии, трансцендентности любви; о том, что именно она рассеивает серость будней и дарует сакральную полноту, позволяет вырваться из оков бессмысленности в полные смысла объятия. А ведь искусство — уж позвольте мне вновь понагородить собственно рожденных и вполне безосновательных размышлизмов — как раз состоит в том, чтобы регулярно, глубинно и радикально обновлять, количественно и качественно, образность, игровые акты и смысловые хитросплетения прошлых поколений писателей и художников. Выбрасывать с корабля современности традиционное, потом поднимать это, слегка и не слегка, обновлять уже-не-традиционное и оформлять его в суперсовременное, и проделывать многое иное, что следует назвать новаторством, изобретательством и попросту творчеством. Без новизны, извините, нет никакого творчества. Новые концепты, новые образы, новые игры, новые обманки, новые смыслы, новые ходы, новые метафоры — вот где и вот в чем (бес)покоится творческий акт. И «Курс сердца» Харрисона — именно такое чисто творческое деяние и делание, ваяние новизны из традиции, классики и бывшего до тебя. Новаторство ведь никогда не бывает на пустом месте — оно всегда происходит как занятие уже имеющегося места. Его либо расчистка и присвоение, либо присвоение и переделывание. Британский фантаст берет и переделывает (что именно — далее). И, в чем-то иронично, но и Нолан в «Интерстелларе», и Харрисон в «Курсе сердца» намеревались делать плюс-минус идентичные игровые проекты. Оба они создают экзистенциальные эпосы о любви как особном, уникальном, фундаментальном чувстве; только один переносит сюжетные мытарства в открытые космические дали, а кто-то в сокрытые мистические просторы. Но... но несмотря на Кипа Торна, самого Нолана и всю их команду, и в целом вне зависимости от того, что фильм-то вышел здоровским и классным, все же Харрисон сделал нечто в разы более новаторское, необычные и неординарное, особенно если мы примем за предпосылки сравнение две обозначенные ранее вещи. Первое: искусство суть игра, а литература есть языковая игра и игровая иносказательность. Второе: и «Интерстеллар», и «Курс сердца» представляют собой произведения, в центре которых расположены философско-художественные рассказывания-разыскания о природе, значении и роли любви. Так что да — перед нами многослойный интерпретационный пирог с игровыми лабиринтами, в случае романа Харрисона, а не, как выразился один из предыдущих авторов комментариев, «Бессмысленная мистика с элементами грязного секса. Ничего ни взять, ни осмыслить». Но... Но не даром комментарий о «бессмысленной мистике с элементами грязного секса» вообще возник. И понять, почему подобная версия возникла, стоит внимательнее посмотреть на структуру «Курса сердца». Для этого мне придется — да-да, вновь и снова и опять — обратиться к сторонним источникам для сравненительного препарирования в поисках смыслов-разгодок-ответов, а также обращаться к спойлерной тематике. Ее прикрывать соответствующими тегами я не стану по памяти странных реакций в отношении этого вот отзыва-рецензии: https://fantlab.ru/work35488?sort=date#responses .

Итак, как представляется, чтобы отыскать в многосложном романном трактате Харрисона экзистенциальный эпос о силе любви, следует обратиться к опыту интепретаций, кажется, весьма отдаленного и целиком во всем непохожего на «Курс серцда» произведения. А именно к традиции осмыслений «Государства» Платона. Практически все об этом трактате так или иначе слышали и, скорее всего, воспринимают его сквозь утопическую призму: как политический манифест древнего мыслителя с конкретным проектом модификации разлогающегося полисного уклада. Как некий вариант «ретротопии» его было принятно рассматривать и в отечественной традиции (https://psylib.org.ua/books/losew06/txt19.htm), и в зарубежной (сошлемся в данном случае не на академического философа, а на писателя-фантаста: https://fantlab.ru/work782050?sort=date#response318879). Но все же (здесь отсылаю прежде всего — дабы не щеголять списками фамилий и не бряцать терминологическими коллекциями — на Дмитрия Бугая в формате видео: https://www.youtube.com/watch?v=kGPXFM_gN2U ; но укажу, что можно обратиться за тем же самым в более подробном формате в книгу этого же автора, хотя бы к 40страничному введению «Единство платоновского «Государства»») к сегодняшнему дню стоит полагать, что политическое в диалоге (который обычно и обозначается-то не как «диалог о государственном устройстве», а как «диалог о справедливости») имеет подчиненный характер относительно нравственного. И даже психологического. Рассуждения о коллективной, общественной жизни, государстве и социальной структуре, являются метафорами, макромоделированием, позволяющим разглядеть микромир, человеческую душу, ее устройство, ее страсти, ее механизмы сдержек и противовесов...

(Собственно, и сам автор диалога многочисленными отдельными и связанными пассажами старается показать, что создает именно рассуждение об индивидуальной нравственности, для прояснения вопроса о которой необходимо следует спроецировать, будто кинопроектором на экранное полотно ума мысленное экспериментирование о как-бы-идеальном-государстве:

»...мои доводы против Фрасимаха, которые, как я полагал, уже показали, что справедливость лучше несправедливости, не были вами восприняты. С другой стороны, я не могу не защищать свои взгляды. Ведь я боюсь, что будет нечестиво, присутствуя при поношении справедливости, уклоняться от помощи ей, пока ты еще дышишь и в силах подать голос. Самое лучшее – вступиться за нее в меру сил. Ведь Главкон и остальные просили меня помочь любым способом и не бросать рассуждения, но, напротив, тщательно исследовать, что такое справедливость и несправедливость и как обстоит с истинной их полезностью. Я уже высказывал свое мнение, что предпринимаемое нами исследование – дело немаловажное, оно под силу, как мне кажется, лишь человеку с острым зрением. Мы недостаточно искусны, по-моему, чтобы произвести подобное разыскание – это вроде того как заставлять человека с не слишком острым зрением читать издали мелко написанные буквы. И вдруг кто-то сообразит, что те же самые буквы бывают и крупнее, где-нибудь в надписи большего размера! Я думаю, прямо находкой была бы возможность прочесть сперва крупное, а затем разобрать и мелкое, если только это одно и то же.

– Конечно, – сказал Адимант, – но какое же сходство усматриваешь ты здесь, Сократ, с разысканиями, касающимися справедливости?

– Я тебе скажу. Справедливость, считаем мы, бывает свойственна отдельному человеку, по бывает, что и целому государству.

– Конечно.

– А ведь государство больше отдельного человека?

– Больше.

– Так в том, что больше, вероятно, и справедливость принимает большие размеры и ее легче там изучать. Поэтому, если хотите, мы сперва исследуем, что такое справедливость в государствах, а затем точно так же рассмотрим ее и в отдельном человеке, то есть подметим в идее меньшего подобие большего.

– По-моему, это хорошее предложение.

– Если мы мысленно представим себе возникающее государство, мы, не правда ли, увидим там зачатки справедливости и несправедливости?

– Пожалуй, что так.

– Есть надежда, что в этих условиях легче будет заметить то, что мы ищем.

– Конечно.

– Так надо, по-моему, попытаться этого достичь. Думаю, что дела у нас тут будет более чем достаточно. Решайте сами»

[из: https://psylib.org.ua/books/plato01/26gos02.htm])

...Но опять же — к чему этот ликбез об одном из самых известных трактатов Платона? Дело в том, что я полагаю отношение подобия между этическим и политическим в платоновском диалоге, с одной стороны, и, с другой, диалектикой Плеромы и Мира (и Сердца) в «Курсе сердца».

Итак, проясню. В соответствии с одной из авторитетных традиций в трактовке «Государства», нравственные размышления и этические инновационные проектирования Платона сокрыты под завесой политической манифестации в утопическо-прожектерских тонах. И, так уж вышло, последние не самые умелые исследователи-да-комментаторы принимают за чистую монету. То же самое, на мой взгляд, происходит с пониманием происходящего внутри этого харрисоновского текста. Здесь видят либо «грязный секс», либо мистику, которая «какая-то муть — ничего конкретного». Правда, в случае последнего надо уточнить: то, что я пытаюсь выдать ну если не подлинно-единственную интерпретацию романа, то за одну из вполне обоснованных и возможных при понимании данного и иных сложных, многослойных и пропитанных символизмом, отсылками и концептами книг как открытого произведения, вовсе не отвергает наличия огромнейшего гностического пласта. В существенных пределах этот чуть ли не геологических размахов частично сочиненный, а частично аккумулированный из перво- и второисточников гностицизм проанализирован переводчиком в примечаниях, а также автором первого отзыва в указанной ссылке и других его публикациях. Я вовсе не исключаю как существования, так и самостоятельной значимости и значительности этого сюжетного слоя. Просто в моей интерпретации есть как бы функциональная структурная модель, по которой гностическое содержания романа помогает объяснить его содержание любовно-романтического, скажем так, характера; притом последнее — это как бы математическая неизвестная, которую позволяет вычислить, при необходимом верном обращении, заданная переменная в лице отсылок на древние и выдуманные тексты. Точно так же и в «Госудастве»: политическое выступает увеличительном стеклом, которое позволяет прочесть мелкий шрифт, т. е. нравственное новаторство от Платона как «революционера духа» (по цитате Бугая, который сам кого-то цитировал). Таким образом, весь гностицизм и мрачный, максимально темный, безутешный мистический флер «Курса сердца» помогает лучше разглядеть то, чем является и как работает самое светлое, возвышенное и теплое чувство на свете. Любовь, Эрос, любовная страстность. (Притом, следует отметить, именно Эрос из четырех типов любви по древним грекам здесь выступает предметом исследования — не филия, любовь-дружба, и не сторге, нежная, теплая семейная любовь, а также не агапэ, безусловная, жертвенная и самоотверженная любовь; но и об этом далее я еще выскажусь повторно и несколько подробнее). Так что, завершая этот раздел отзыва-рецензии, повторюсь: гностическая составляющая сюжета «Курса сердца» может быть более чем самостоятельным предметом изучения и восторжения, как продукт глубокой проработки из чертогов фантастического (мистико-фэнтейзиного / магического-реалистического) воображения. И внутри существующей композиционной палитры весь этот волнами доносящийся поток видений, призраков, снов, альтернативно-исторических аллюзий, оккультных ритуалов и чудесных метаморфоз даже при принятии моей интерпретации достоинство гнозиса никуда не теряется. В отличие от, например, «Эклиптики» Вуд (https://fantlab.ru/work1413621#response468714), где чарующие пейзажи и диковинные социальные отношения оказываются лишь галлюцинирующим бредом главной героини, здесь моя версия романных смысловых акцентов не нивелирует фантастическую составляющую. Аналогично и политическое в «Государстве» Платона — это не фикция, не галлюцинация и не сказка, а органичная составная часть общей многосложной аргументации из собственно логических рассуждений, мифических зарисовок и строительных лесов политики, которые равноправны в доведении читателя до конечной цели: прояснения природы справедливости, добродетелей и нравственных начал.

Итак, к спойлерам и еще более подробному прояснению предложенной версии. Существует Плерома...

(В доброжелательных, приятных для читателя и дотошных пересказах Борхеса видим: «В основании своей космогонии Василид полагает некоего Бога. Это божество блистательно лишено как имени, так и происхождения; отсюда его неточное обозначение через «pater innatus». Его среда — «плерома», или же «полнота»: невиданный музей платоновских архетипов, умопостигаемых сущностей, универсалий. Бог этот неподвижен, однако из его покоя эманируют семь ему подчиненных божеств и, унижаясь до движения, создают и возглавляют первое небо. От этой первой творящей короны происходит вторая, с теми же ангелами, властителями и престолом, которые основывают еще одно нижестоящее небо, полностью симметричное первоначальному. Этот второй конклав воспроизводится в третьем, тот — в нижеследующем, и так вплоть до 365-го»; хотя, вслед за переводчиком и примечаниями, им расставленными, следует уточнить, что термин «плерома» Харрисона отсылает скорее не к Василиду, а к Валентину и валентинианцам: «[термин «Отец» и другие] используется в текстах «Майкла Эшманна», вероятно, в том значении, какое имеет он в валентинианском моническом гностицизме: непостижимой божественности, вокруг которой простирается (и которой обнимается) Плерома. Отсылки к валентинианским писаниям встречаются и в других книгах Харрисона, опосредованно связанным с данным романом, прежде всего в «Свете»»).

...И она, цитата, «требует от нас страсти к миру, а тот, как ни искаженно, отражает ее». Про нее же далее из книги (а также о Сердце): «каким-то образом, в определенных обстоятельствах, Плерома прорывается в обыденный мир, в его политику, общественную и религиозную жизнь, становясь отдельным краем, страной сердца. Некоторое время сияет, затем снова тускнеет, опороченная или разбавленная контактом с Миром. Впоследствии ее присутствие можно обнаружить лишь в форме некоего исторического призрака. Миф о Сердце центральной идеей имел его Падение». И еще: «Мир и Сердце, пылающий разрыв в ткани Плеромы, подобны они паре любовников на величественных развалинах желания, на погребальной церемонии в золотых византийских тонах: пылающие корабли, рухнувшие стены, возносящиеся надо всем столпы дыма! О, если бы оказаться достаточно близко от этого великого вопля любви и потери». В этих цитатах — и не только — Плерома тесно связывается с любовным актом, со страстью. И это всего лишь несколько последовательно идущих упоминаний Плеромы, коих значительно больше. Более того, Плерома — буквально — «требует страсти к миру». Она же (точнее — Сердце, но об этом далее; здесь я допускаю некоторую синонимию, тем более что само Сердце в использованной цитате фигурирует как «пылающий разрыв в ткани Плеромы») с Миром вместе «подобны паре любовников»...

(Хотя есть, во время написания отзыва-рецензии заметил, и слабые места, поддающиеся моей интерпретации лишь при дополнительных, добавочно-неорганичных, усилиях, например: «С одной стороны [...] мы располагаем сведениями о ереси свободного духа, чей акцент на сингулярности и самообладании души, с другой же — видим прекрасные возносящиеся en echelon апсиды романского кафедрального собора. Любовь и порядок: сама полярность этих видений вынуждает определить Сердце как высшую стадию желания, уравновешивающую их равновключением в элементы собственной структуры, как Плерома уравновешивает, объединяя, Мир и Сердце»).

...Встречи с Плеромой и явленность Сердца не только сравниваются с половыми актами и чувствованиями страсти меж мужчиной и женщиной, но и дают о себе знать эти трансцендентные силы тоже посредством совокуплений, во время соитий. Не буду в качестве примера приводить весь обширный фрагмент текста, но сошлюсь на него — встреча в полусне рассказчика (ближе к финалу) с Пэм-Финиссой. Отношение просто Пэм как (как выяснилось) хранительницы Сердца (и дальше очень важный СПОЙЛЕР) с... вновь рассказчиком. Попытки, видимо, проникнуть в Плерому или установить контакт с ней проводимые Йексли, Лоусоном и Дэвидом посредством... скажем так, одной слишком юной особы. И семейно-любовно-эростические описания мировой поступи Плеромы-посредством-Сердца-в-Мире Майкла Эшманна — все это явственные примеры проявленности потустороннего в посюстороннем через действия сексуального характера. И вот тут уже можно попробовать «сорвать маски». Плерома в предложенном мной интерпретационном сценарии-стратегии — это Желания, Страсть, Эрос. Мир — это Профанная, Обычная, Тривиальная, Спокойная Жизнь, Работа-Дом-Семья-да-Дети. Сердце же... это «слон в посудной лавке»: проникновение Страстного Начала в Повседневное Бытие. Это контакт, который люди, испытывающие и проживающие оный, стараются как-то согласовать, спрессовать, сокрыть одного от другого, изолировать и притом сохранить и то, и другое. Выражаясь вновь словами самого же автора «Курса сердца», точнее Лукаса-Эшманна: «Сердце — посредник между Миром и Плеромой. Оно управляет диалектикой их взаимоотношений. Пребывая в Плероме, оно неспособно к пребыванию в Мире. Пребывая же в Мире, не может находиться в Плероме. Но невозможно ему долго пребывать в одной сфере за счет другой. Сам факт его исчезновения из Мира — надежнейший провозвестник возвращения. Его присутствие в Мире — ясный признак скорого Падения. Оно меньше чем страна, или даже состояние ума, скорей противовес, подпорка, обязанная постоянно колыхаться между Миром и Плеромой во имя равновесия, природа которого нам недоступна». Люди, персонажи Харрисона, стараются усидеть на двух стульях и найти некий компромисс между двумя жизненными стратегиями, двумя онтологическими магистериями, двумя ценностными царствами: Страстным Огнем и Семейным Очагом. И, к сожалению, никогда долго это равновесие не удается удержать: один порядок в жизни одного человека обязательно коллапсируется в другой. Наилучший вариант развития Страсти — трансформация в Семейность. Но такие персонажи, как Лоусон или рассказчик не могут оставить грезы об Эросе. Они гонятся за ним, стараясь как бы мистически, но притом вполне буквально по-телесному причаститься Эротическому Инобытию, посредством либо инцестного педофилического акта, либо адюльтера с экс-женой своего друга. Персонажи по типу Йексли настолько теряют доступ к Эросу, что вынужденны прибегать к, кхм, весьма специфическим практикам для возбуждения (буквально и первостепенно) и проведения ритуала (символично и во вторую очередь). Главный герой — опять же буквально — мечется между семьей, ребенком и женой, и парой давних друзей, одного из которых — одну из которых — он любил, любил телесно, страстно, подлинно в юные, далекие, почившие деньки. Эрос рассказчика остался в прошлом и в частично утраченных воспоминаниях, Эрос Йексли — в отсутствующей от «чрезмерых стараний» потенции, а Эрос Лукаса... Хороший вопрос. Между ним и Пэм, кстати, никакого секса на протяжении всего романа не описывается ни разу. Мы видим много секса, много его частичных или более подробных, процессуально-покадровых, описаний, между рассказчиком и его женой, между историческими или квазиисторическими персонажами (Финиссой и ее генералом, к примеру), «заблюренные» намеки на происходившее между Лоусоном и понятно кем, между рассказчиком и его подругой страсти в разные времена, но никогда между Пэм и Лукасом. Единственный подробный акт, который волнами, с повторениями и продолжениями, буквально фрикциями, встречается в «Курсе сердца» — это сцены взаимного сочинительства книги как-бы-Майкла-Эшманна. Книги, посвященной Пэм. И, вспоминая платоновский же (вновь и снова Платон — куда же без него! но, кстати, обращение к этому тексту для интерпретации иного текста, фантастического, я уже ранее предпринимал в случае Вулфа: https://fantlab.ru/work36518#response478881) «Пир» Эрос — не только телесная, половая, сексуальная страсть и тяга к совокуплению, но и, под другим углом (или, даже скорее, на ином, более высоком, уровне) стремление, направленность на творчество. Нечто духовное. Это буквально — по-фрейдистски — выбор в пользу сублимации вместо фрустрации, в которой пребывает большинство романных героев Харрисона здесь. Более того: Лукас-Эшманн исчезает. Не возносится в Плерому, но просто улетучивается из посюсторонней и даже потусторонней видимости: «Еще через несколько дней он написал: У меня трудности на границах. Но не оставил мысли спуститься по Дунаю в Восточную Хорватию. Он сообщал, что там намечаются проблемы, а Запад по-прежнему пытается утихомирить враждующие фракции. Он выйдет на связь, как только все устаканится. А мне советовал держаться. И потом: Иногда мне кажется, что я достиг настолько ясного понимания! Больше я не получил от него ни слова». Кажется, что он единственный из персонажей смог спастить, не убежать, но преодолеть Великую Диалектическую Борьбу между Миром-Серыми-Буднями и Плеромой-Страстным-Угаром: он пошел по третьему пути, как метко заметил предыдущий отзывист: «Харрисон — хитрец! — предлагает третий вариант: да, выход как бы есть, но на самом деле нет. Выход так же невыносим, как и мир, из которого мы выходим». Но дело тут обстоит как раз позитивнее, чем слабофилософские выводы темного экзистенциалиста Лиготти, наследника Шопенгауэра и Майнлендера. Вместо онтологического пессимизма о том, что мы — лишь безвольные орудия Воли, или смердящие фрагменты разлогающегося трупа самоубившегося бога, или несчастные марионетки физиологического детерминизма, Харрисон, написавший до боли мрачный текст, дарует Сублимацию почти по Бэнксу: переход на новый уровень. Он предлагает не растворяться в обыденности и не уходить целиком и полностью в разрушительные оргии. Британский фантаст-новоклассик предлагает вместо того творить: писать ли, сочинять что-то, снимать нечто. Подобный Творческий Эрос настолько воспаряет над Эросом Телесным, что является чем-то совершенно иным. Третьим, даже Четвертым между Плеромой, Миром и Сердцем. Творческим Острогом, Замком Воображения, Норой Сочинителя, Башней Творца... Интересно, что это почти сартровский ответ-совет — только не против Плеромического Сверхбытия или Мирского Простобытия, но Небытия Физичности (вспоминаем финал «Тошноты»).

Завершая. Возможно, моя интерпретация слишком низводит немейнстрим Харрисона до мейнстрима Бэнкса — у последнего как бы фантастическое оказывается вовсе не фантастическим. Соглашусь. Но слишком — за некоторыми, редкими, шероховатостями — и больно уж хорошо ложится платоновская структура на структурность харрисоновскую. Как у Платона, так и у Харрисона можно выделить лейтмотив и подчиненный ему внешний нарративный слой. В случае «Курса сердца», повторюсь, лейтмотивная смысловая колея — это рассмотрение страстной любви, ее тупиковости, неоднозначности, противоречия спокойствию жизненного уклада, и вместе с тем поиск многими в этом спокойном мире именно этого страствующего неуспокоения, которое ведет (лишь) к трагедии (чем в итоге завершились мытарства рассказчика? верно: узнаванием того, что жена последнего участвовала в точно таких же качелях, что и он; его неподлинность не давала ему, главному герою, разглядеть аналогичную неподлинность и сокрытость собственной спутницы жизни; и это лишь один из примеров трагичных развязок в поисках Эроса), а слоистый оберточный и (частично) отвлекающий нарратив — это гностические приключения и альтернативно-исторический гностицизм же. Последний в валентиниано-харрисоновском изводе живописует Темный, Мрачный и Пугающий Гнозис, демонстрируя Нестерпимую Жажду, Неудовлетворяющееся Желание, Чувственную Идею Фикс, которая — будто, ха-ха, тюрьма бытия гностиков — сковывает тех, кто причастился к этому гнозису. Удивительно, но в создаваемой писателем картине Гнозис не освобождает, но заковывает похлеще Мира («Плерома не то, чем считали ее гностики. Она ужасает. Она непостижима. Без чего-нибудь вроде Сердца, чтоб ее буферизовать, Небеса вынести тяжелей, чем... — беспомощный жест, — все это. Мир»; буквально без временного обладания Сердцем — т.е. половых контактов с объектом вожделения — познавший Плерому-Эрос не может быть спокоен). Но выход есть: выход за пределами безутешных отпеваний-наветов человечеству от пророков современного Темного Просвещения (тут более даже не Ник Ланд, а уже упомянутый Лиготти). И это творчество. Но и, кстати, иные виды любви или их честные, не лицемерно-лживые сплавы. И тут, на самом-то деле, можно сравнить Харрисона из «Курса сердца» с Толстым... не из «Крейцеровой сонаты» (хотя...), но «Анны Каренины», где несчастья заглавной героини тоже связано с попаданием под силу притяжения Эротической Плеромы и забвения иных форм любви (родительской, дружеской, семейной и проч.).

На этой ноте я и оставлю вас с курсом за пределы одной любви и к выходу на любовь иную, минуя небезинтересные сопоставления роз-да-символизма Харрисона в обсуждаемом романе с классикой Высокого Средневековья по типу «Романа о Розе» де Лорриса и де Мена или «Книгу о Граде женском» Пизанской, а также более подробные исследования различных форм любви у Толстого в сравнении с Харрисоном (в т.ч. вопрос: а в каком виде любви нуждалась Пэм всю свою жизнь?). За бортом рассуждений-рассмотрений я также оставлю средневековые теории уровней интерпретации (я не даром часто употреблял слова «буквально» и «буквальный»: вперед, к Фоме Аквинскому, или статье Эко https://fantlab.ru/work1952971 или видеолекции Доброхотова https://www.youtube.com/watch?v=wrc54HAM8Uw&t=632s) в их применении к моему собственному интерпретативному и слишком дотошно расписанному варианту трактовки «Курса сердца»... И еще много чего оставлю вне этого отзыва-рецензии. Скажу лишь одно: с этого мне и следовало начинать изучать Харрисона. Прошлые попытки были неудачны, но они бы воспринимались в совершенно ином свете при заранее прочтенном вот именно этом романе. В осенние деньки, с хронической уже меланхолией и практически диагностированной тоской, уже самые первые романные страницы приковывают к прочтению до самого конца. Тем более что конец лежит в начале — в одном из самых трогательных, светлых и романтических начал из всех, мною прочтенных.

П.С. Забыл предложить в чем-то пародийную интерпретацию символичности роли Йексли в романе как... Купидона. Эту ролевую функцию можно увидеть в извращенном как-бы-сводничестве во время описанного ритуала и предположить в период ритуала неописанного — того самого макгаффина, который инициировал романные события.

Заключая сделку с духами, молодой шаман Мишка просил одного — выжить, вернуться с войны домой. И духи слово сдержали, — Мишка действительно выжил. Но был один нюанс...

Великолепный рассказ. В сверхкомпактную форму автор ухитрился вместить целого Фауста. Да, антураж далек от классического, но главные герои — вполне узнаваемы. И сюжет, в общем-то, — вполне классический. Да, хоррора как такового тут вроде бы нет, но от финала по спине бежит вполне отчетливый холодок.

Давным-давно, в незапамятные времена, когда тигры ещё курили, а вороны и сороки говорили, жил в одном селении знатный господин, который мечтал о наследнике. Но так уж получилось, что жена принесла ему подряд шестерых дочерей. Но в старину, по злосчастному закону, истинным наследником считался только сын, и, если жена не могла родить мальчика, муж мог её вообще из дома прогнать. Закручинилась несчастная женщина, лила горькие слёзы. Но проходивший мимо буддийский монах посоветовал сделать жертвенник духу Большой Медведицы и усердно молиться три месяца и десять дней, и тогда уж точно на свет должен появится наследник. Выполнив все наказы монаха и усердно молившись необходимый срок, увидела, наконец, женщина во сне двух драконов, синего и жёлтого, которые вложили ей в рот белую жемчужину. Женщина проснулась, рассказала мужу свой сон, а он и рад: то же самое и ему во сне привиделось. Какого же было негодование мужчины, когда снова родилась девочка! Разгневанный хозяин дома приказал жене избавиться от ребёнка и та была вынуждена отнести девочку в горы, где её её приютили дикие звери, и даже сам Журавль её кормил. Прошли годы и занемог отец Брошенки, но ни одна из дочерей не согласилась отправиться в Индийское царство-государство, в Травяные горы, где, как говорили, есть целебная трава, которая только и могла помочь больному. Матери ничего не оставалось, как пойти искать Брошенку, которая сразу же согласилась помочь. Сплела она семь пар соломенных башмаков, повесила себе на спину, туго обвязала голову платком и пустилась в путь-дорогу...

Далее будут приключения по всем канонам сказочного жанра — испытания уровня «отмыть уголь до белизны» и волшебные помощники, готовность пойти на определённые жертвы и совершенно своеобразное течение времени («- Ну, что ж, выйдешь за меня замуж, родишь троих сыновей — дам тебе целебной воды»), обретение чудесных предметов (цветы живокровка, животелка и живодух особенно порадовали) и счастливый финал. Хорошая, одним словом, сказка.

Мораль: не надо относить в лес нежеланного ребёнка, даже если очень хочешь сына, а получаются одни дочери.

В детстве у нас не то что интернетов этих ваших со смартфонами не было, но и видеомагнитофонов (Они появились, когда я уже отроком был), зато у нас были диафильмы, транслируемые через проектор на белую простынь, развешанную на стене. И как раз «Сказка о царе Салтане» была одним из моих любимых диафильмов. И мультфильм отличный, хоть и старый уже и в мои младенческие годы. А когда я был совсем мелким, пяти-шести лет сказки Пушкина на ночь читала мне матушка (Царствие ей Небесное!).

И это очень правильно. Пушкина надо читать детям в самые юные годы, даже если они мало что понимают. Зато волшебный язык его впитывают, как губка! А язык — это мышление. И интеллект ребятенков растет не по дням, а по часам, что твой князь Гвидон!

Однако, Александр Сергеевич недаром осерчал, когда его пожурили, мол, в детство, что ли впадаете, раз за сказки взялись?

Вот «Сказка о царе Салтане» — совсем не детское произведение, хотя и легко адаптируется. Важные вопросы в жизни человека в ней поднимаются. Например, об отношениях отцов и сыновей.

Как известно, у Пушкина с отцом были ,мягко говоря, очень сложные отношения (национальный гений ни одной поэтической строки своим родителям не посвятил, его семьей был Лицей, а отцом — Жуковский). Одно время «скупой маиор» Сергей Львович даже негласный надзор за сыном осуществлял по заданию Третьего отделения.

Пушкин отлично оказывает, как сложно сыну добиться признания отцом его жизненных успехов. Подчас проще весь мир удивить своими достижениями, чем собственного батю.

Ну, конечно, после женитьбы на первой красавице России, вопросы счастливого и прочного брака поэта тоже волновали. И он как раз считал нормальным, если жена будет верной опорой и умелым управленцем в делах мужа. Соратницей, и часто руководительницей, в тонких вопросах ведения хозяйства и налаживания важных личных контактов.

Ему самому так с женой не повезло, но у других бывает. Пришлось ему быть философом)))

В общем, очень пользительно не только для души ума взрослым читать пушкинские сказки. И наматывать мудрость на ус, обмоченный на поэтическом пиру медом гениальной лирики.

Поначалу нудновато показалось. Нытьё и душевные метания героя чуть раздражали. Но рассказ-то подражает стилистике столетней давности. А в духе классики так и неплохо. Чем-то навеяло мистические рассказы Конана Дойла. Жалко, что автор так и не вывел из тени таинственного лекаря. Достойный рассказ антологии.

8 не меньше.

Ну, по-детски написано. Автору, конечно, хотелось поэксплуатировать фольклёрного персонажа. Но всё плоско и тупо, извините. В песнях Короля и шута в трёх куплетах больше смысла и жути. Тем не менее, рассказ в бумажной антологии и автору теперь есть чем перед внуками стыдиться. Бу-га-га.

2 за старания.

Что-то как-то… Как в анекдоте. Немцы против чукчей. Ну не страшный, а какой-то поверхностный. Злой презлой оберштурмбан…ванн ( как об порожек спотыкался весь рассказ) лично часами мучает заговорённого шамана, а тот ни в какую.

Я злой учитель. Два, садитесь

Страшные сказки, вложенные друг в друга, как матрешки. Очень умело и подробно прорисованные миры, с их пересечениями, переплетениями и проникновениями друг в друга. Относительно уместно, вполне удачно вплетен в историю

Теплый и добрый, уютный рассказ. Эти вещи в большом дефиците сегодня, возможно именно поэтому он получил столько премий. Непонятно, почему от количества премий у многих так подгорело.

Без списка персонажей тяжело орентироватся в этой прекрасной серии. Читаю много — обычно интереса хватает на 1-2 книги серии ...Тут я в изумлении, 7 книга серии пошла интерес только возрастает. Автор замечательный. сюжет моторный, Я очень удивлён что автор неизвестен и отсутсвует рейтинг.

Герой Григория Горина, конечно, совок, но обыкновенным советским человеком его назвать нельзя. Потапов человек необыкновенный, редко встречающаяся личность, если можно тут употребить такое высокое слово. Отличительная черта Потапова — то, что он всё время врёт, врёт, как дышит. Нормальный совок врёт всё-таки в меру, Потапов же меры не знает. Обманывает всех подряд: жену, неизвестного человека, позвонившего ему на работу, завуча в школе, людей, собравшихся на похороны товарища, бывшую любовницу, не разлюбившую его, к сожалению. И ему все верят, он хорошо играет роль порядочного человека, иногда выполняя то, что обещал. Но и правду может отчебучить такую, что у женщины от неё возникает истерика. И сын у него растёт весь в отца за одним, может быть, исключением — он плохо учится. Потапов-старший сумел поступить в институт и закончить его, т.е. учился в школе не слишком плохо. Остановить Потаповых невозможно, они размножаются быстрее моли — дуста не хватит!

И эти моли становятся наглее, лицемернее и подлее. Если в обществе количество потаповых превзойдёт некий ( знать бы, какой) порог, такое общество погибнет. Закат Европы (почти по Шпенглеру) грядёт неотвратимо, поскольку потаповы там пришли к власти, явно преодолев этот порог. На этой оптимистической ноте свою заметку заканчиваю.

Сказкой тут и не пахнет. И за притчу не сойдёт. Ничего примечательного в рассказе на мой требовательный взгляд нет.

Женщина не рассчитала сил, за что и поплатилась. Она была всегда весёлой, общительной и энергичной, что сделал её любимицей квартала. Она была красивой и изящной, что сделало её любимицей мужчин. Шла женщина по жизни легко, радовалась и получала удовольствий, сколько могла принять. Вдруг возгордилась, решив соперничать с собственной дочерью. Довольно глупо. Для почёта и уважения достижения героини, по-моему, недостаточны.

персонажи к серии Второгодка 1.2.3.4.5.6.

Союзники ГГ

Сергей Краснов («Бешеный»)Сергей Бешметов — главный герой

Тамара Алексеевна Краснова — мать

Чердынцев Александр Николаевич.Андрей Николаевич — комитетчик

Петр Алексеевич (Романов) — высокопоставленный мент

Сучкова Жанна Константиновна — следачка

Икар Артурович. Краб — тренер

Сергеев Сергей Сергеевич — опальный журналист

Миша. Генеральный секретарь — айтишник друг Сергей Сергеича

Друзья из прошлого

Кукуша — дядь Слава —

Калякин Эдуард Степанович — покойный автор досье на мафию +++

Мамай Александр Дмитриевич — б\афганец б\безопасник в МВД был комитетчиком сослуживец

Садык Владимир Кажимович Садыков — друг Мамая сослуживец ГГ комитетчик Генерал

Противники

Ширяй

Ширяй Лещиков Глеб Витальевич Ширяй — Магнат,скрытый Олигарх — тесть Нащокина\Кошелёк и Щеглова, и Нащокина

Давид Георгиевич — кавказец- безопасник и силовик Ширяя

Нащокин Евгений Андреевич или Евгений Максимович — депутат.хитрожопая скотина Деньги у него от тестя , отец Ангелины

Ангелина. Анжела Нащокина — одноклассница бывшего тела ГГ / студенка из москвы.дочка Депутата Нащокина внучка Ширяя

РПФК ИНВЕСТ- обшор Зелус 30%

Сава Мадрид — Савося\ Савоськин Александр Анатольевич — босс Председатель совета директоров РПФК ИНВЕСТ карманник аферист, подручный ШИРЯЙЯ

Кашпировский Максим Фёдорович Руднёв — Бандос, заместитель Александра Анатольевича РПФК ИНВЕСТ

Вера Михайловна — секретарь Кашпировского

Кузьминцев Иван Станиславович —

Стася — бугалтер

Никитос

Щеглов Никита Антонович — главный враг из прошлого, бывший лучший друг сослуживец

Усы.Усов Вадим Андреевич — Силовик охранного предприятия «Системная безопасность»

Рождайкин — майор Силовик охранного предприятия «Системная безопасность» +++

Загребов Иван Карлович — шеф Нюткина — заместитель губернатора

«Фараон Реалити»

Удалец.Удальцов.Мегрэ — майор комиссар, угрозы Сергееву и Юле

Аркадий Ландо — сват Удальцова — чёрный риэлтор

Кокс — наёмный убийца-бандюк +++

Мэт. Матвей Мотя. Шалаев — мажор\ сын Кати и незаконный Никитоса

Катя. Екатерина Викторовна Шалаева — мать Мэта гражданская жена Никитоса\ жена главы МВД области \вдова ГГ опера Бешметова

Шалаев — муж Кати\приёмный отец Моти — глава МВД области

Дубай

Женя.Евгения — подруга Кати вилла в Дубае

Яна-Джейн — часный детектив

София — секретарь подруги Кати

Цыгане

Нико — цыган нарко барон +++

Князь. Забела Жан- цыган мажор \племянник барона одноклассник

Лёшка Бомж — мент обласной +++

Андрей Мордой -новый цыганский барон

Сашко Пустовой -боевик н\барона

Ратобор. Конь-Огонь Акела — рейслер из «Белой Руси» КуКлусКлан — поддержка Маратика противники цыган

Афганцы типы

золотуха -бандюк +++

перебитый нос -бандюк +++

Персонажи

Назаровы

Назаров Григорий Александрович -отец Назара алигарх враг Никитоса+++

Драч. Варвара Александровна Драч — сестра Назарова старшего и тётка Прохора

Нюткин Давид Михайлович — адвокат Зам.губернатора ,два фронта его шеф Загребов

Назар — Прохор Назаров — наглый мажор,одноклассник устроивший наркотусу приставанием к Насте Глотовой.Назаров-старший отношения с Щегловым Никитой — Война не на жизнь, а на смерть.

Константин Нащёкин — друг Назарова

ШКОЛА

Юлька, Юлия Андреевна — подруга мамы ГГ училка \ларёчница

Альфа Алёна Алфёрова — училка Алёна классный руководитель

Витя — садист,ухажёр Алёны Альфы

Настя Глотова — одноклассница Сергея.

Алиса — розовокудрая заметная девушка из лицейской компани однокласница подруга Князя и

Лиля — красотка подруга Алисы одноклассница

Грошева Аня — Анна Рекс «анорексия» незаметная, худая одноклассница

Рожков Илья — самбист однокласник

Дениска Дэн — програмист однокласник

Марат — 11класник преследовал Грошеву

Глитч Саня — однокласник

Бубен — 9и класник \ снимал там видосы — рилсы тупые

Медуза. Мезлина Лидия Викторовна — Директриса лицея

Разные лица

Соломка дядь Лёша — сосед ворюга

Борис Радионович Яшин — натариус

Харли Дэвидсон — автомеханик

Кузьминцев Иван Станиславович

Женька Родимова — из Дубая — подруга Кати Шалаевой

Кирил — сноб — талантливый мальчик Насти Глотовой

Аттила — злой драчун — друг кирила

Костик- свой клуб карате -приятель Алисы

Джейн- часный детектив

Женя- подруга Кати

Аникеевка — Яровые

Клавдия Андреевна Яровая -мать Олеси — тётка Щеглова Никитоса

Алексей Иванович — отец

Олеся Алексеевна — дочь

Книга добротная, хотя местами скучноватая. Но последняя часть — «Поездка в Берлин» — удивляет: шпионская повесть со всеми клише пятидесятых годов. Может быть, автор просто хотел развлечься и написать пародию на романы Джона Ле Карре?

Рассказ – это срез жизни или один миг чьей-то истории. И «Кричащий череп» – это то самое мимолётное знакомство, случайный встречный. Рассказ не пытается стать другом, он пытается на секунду заглянуть в нашу голову, оставить там один образ и уйти. Рассказы внезапно начинаются и внезапно заканчиваются, как одномоментный укол, и в этом их главная особенность.

Это только те смыслы, которые смогла предположить я. А их вполне может быть больше, ведь в каждой паре глаз – своя правда. И я говорю лишь о том, что сама увидела и ощутила.

Входит в цикл «Джоркенс». История о встрече с психически больном человеке, который возомнил себя спасителем человечества во второй мировой войне да ещё и привнёс мотивы мифологии Древней Греции. Самый сумасшедший поступок не состоялся и позволил понять суть событий. А так было красиво повествование.

Не очень понятно за счёт чего автор пытался сделать этот свой рассказ о дефектном андроиде интересным и запоминающимся для читателя. Если рассматривать его как психологический этюд, в котором повторяющиеся раз за разом убийства свихнувшегося робота постепенно делают его хозяина законченным подонком и убийцей, так это совсем не так — человек, который не выдал своего андроида властям сразу же после первого убийства, уже тогда был мерзавцем и потенциальным убийцей.

Если же автор рассчитывал поразить читателя необычным финалом произведения, в котором новый робот как бы «заражается» от своего хозяина безумием, то такая ситуация явно высосана из пальца и ничего общего хоть с каким бы то ни было правдоподобием не имеет.

Единственное, что можно вынести из рассказа и что удивительным образом перекликается с современностью, так это мысль о том, что любой искусственный разум/интеллект нуждается в постоянном контроле. Вопрос только в том, кто и как это будет делать :).

Фантастически крутое фэнтези

Ребята, это бомба! До конца года два месяца, но у меня уже есть лучшее фэнтези-2026. Спасибо дорогой подписчице за Антона Орлова, который на самом деле Ирина Коблова — издателей не всегда устраивают настоящие имена авторов, так звезда отечественного детектива Виктория Соломатина стала Платовой, а дважды лауреат Большой книги Шамиль Идиатуллин в первых изданиях «Убыра» еще числится Наилем Измайловым. Если вы заглядываете в мой книжный блог, то знаете, что фантастика и фэнтези в нем на лидирующих позициях — вот очередной повод убедиться, что нельзя знать всех хороших писателей.

Тем больше радость, когда в отвалах руды сверкает алмаз. «Сонхийский цикл», Кобловой aka Орлов, о котором я буду рассказывать всю неделю, настоящая драгоценность. С отменно прописанным миром, одновременно фантастичным и узнаваемым. С людьми, живущими свою непростую и чуждую, но вполне понятную жизнь. С системой верований, устройством государственной власти, мифологией, внятными товарно-денежными отношениями. С магией, по преимуществу враждебной или равнодушной к людям, но изредка доброй. С осколками нашего мира, «сонными хоромами», смертельно опасными для местных, но некоторые могут ходить туда как Шухарт в Зону, и выносить странные предметы.

Один из таких сноходцев мальчик Рис. Подросток, выживает в опасном мире города в одиночку, не прибиваясь ни к одной из банд. Хотя заполучить его была бы рада любая. Он умеет просчитывать вероятности. На понятном уличной шпане языке — скажет, какое дело выгорит, а на каком их повяжут или вовсе убьют. Рис откуда-то знает множество вещей, которым не находит объяснения, он даже три года учился в магической школе, откуда был изгнан за бесталанность. Непонятно, чем мальчишка успел досадить принцессе Ларне (вечно юной и прекрасной как весна, несмотря на полных 120 лет паспортного возраста), но она объявила тендер охоты на него, выплатив сразу пяти наемным убийцам по две тысячи золотых авансом и пообещав еще десять тому, кто принесет сердце парнишки.

Принцессу население любит примерно с той же силой, с какой ненавидит Гонбера, чудовище под ее особым покровительством. Хотя нет, ненависть к Мяснику, Живодеру, Людоеду и еще множество в народе для него прозвищ, страх перед ним не сравнится ни с какой любовью. Выглядит как щеголеватый красавчик, но кому не посчастливилось встретить его, не выживает. Находят от человека после окровавленные ошметки со следами пыток. Говорят, он напитывается чужим страданием, раздувается как клещ, преобразует в свою грязную магию. Убить его пытались многие и много раз, но тварь воскресает и жестоко мстит.

Один из отряженных принцессой охотников за головой Риса, Тибор, схватит неуловимого мальца, но узнав, что тот живет на свете затем, чтобы избавить мир Сонхи от Гонбера, не отдаст заказчице, решит обучить всему, что умеет в ремесле наемного убийцы сам — за смерть мясника великое множество правителей объявили награду, а Рис — чувствуется — сможет. В это же время Гаян, другой наемник в чрезвычайно стесненных обстоятельствах встречает на берегу моря женщину, которая выглядит от плеч до ног как пустой бурдюк, еле может ходить и на шее зарастающие жабры. Одета однако богато и у пояса тугой кошель.

Морская госпожа, редчайшая диковина в Сонхи. Счет девушек, отданных прибрежными селянами на откуп Морскому царю, идет на тысячи, но возвращаются, прожив в подводном мире десять лет и родив владыке сыновей, единицы. Почти все погибают в родах, морские чудища разрывают внутренности своих матерей, но та, что сумела выжить, ни в чем не будет нуждаться и навсегда под защитой морских обитателей. Лиум одна из этих немногих, к ней нанимается в помощники и телохранители Гаян, теперь его дела устроены. А молодая женщина (ей всего-то 26), едва начав снова говорить и ходить вперевалку, по-утиному, ни о чем не мыслит, кроме мести обрекшим ее и убившим маленького братика Кибриса деревенским. Пятилетний герой вступившись за сестру, порезал старосту.

Ох, а там еще волшебница, которая из обычных людей делает красавцев. И легендарная воительница этого мира с тигриными волосами. И тролли. И пес северного ветра, ах, какой пес! И легенда о подлом предательстве, после которого Стража Сонхи покинул этот мир, о погибшем в эпической битве городе Марнейя — «Пепел Марнейи» из названия отсюда. Так много дивно заплетенных сюжетных линий, такие герои, в которых нельзя не влюбиться!

Если ищете по-настоящему классное отечественное фэнтези — это то, что вам надо! На самом деле, это не жанровое, здесь куда больше признаков большой литературы, чем в ином номинанте/победителе литпремий. Господа издатели, смотрите сюда: сокровище вместо тонн выпускаемого вами шлака.

Незамысловатый сюжет, главным достоинством которого стало то, что Джоркенс остался жив. Попадешь в лапы спецслужб, могут обвинить в чем угодно да ещё посадить в тюрьму, что и произошло с Джоркенсом.

Роман-хроника, чем-то напомнил Селина, его «Смерть в кредит» или «Путешествие на край ночи». Но вот что удивительно, тон автора здесь гораздо мягче, а описания и события в разы жестче. Не вижу смысла описывать весь контекст романа, даже поднятые автором социальные проблемы. Потому что сам автор не предлагает здесь никаких решений этих проблем, он просто описывает. Для меня самая важная часть романа это главные герои, их жизнь, связи.

Предупреждение: это очень реалистичный и жестокий роман, некоторые сцены могут вызвать... в общем ничего хорошего они точно вызвать не могут.

Смело могу сказать что это один из лучших когда-либо прочитанных мною романов. 10

Однажды застигла путника в дороге ночь. Увидел он неподалёку несколько могил на поляне, поросшей мягкой пушистой травой, да и решил там переночевать. Посреди ночи услышал он голоса из-под земли и узнал, что местные духи собрались на поминки в соседнем богатом доме, но присутствие незваного гостя им мешает. Тогда один из духов предложил взять путника с собой, а другой водрузил ему на голову волшебную шляпу, которая делала человека невидимым. Явились невидимые гости на поминки и давай уминать приготовленные яства, а поминальщики сидели от страху еле живы. Пировали они так до первого крика петуха, а на обратном пути путник подумал — зачем возвращаться в горы? Взял, да и припустил во всю прыть, прихватив шляпу с собой. С тех пор повадился он ходить по домам, где поминки устраивают, и уплетать жертвенные блюда. Но однажды забыл мужчина дома волшебную шляпу, а жена взяла, да и сожгла её. Но очень уж привык наш герой таскать еду с поминальных столов, поэтому обсыпался он с ног до головы золой, которая сохранила чудесные свойства, и отправился на ближайшие поминки, но закончилось это для него не шибко хорошо...

Мораль: жадность — это плохо. Не поспоришь.

Как мы знаем, лаборатории по исследованию сна изучают также и обратную сторону: бессоницу. Перед нами очередной вариант эксперимента по лишению человека возможности заснуть: советское госудраство, вот-вот готовое вступить в новый для себя этап начала падения, продолжает проводить опыты над людьми, хорошо, хотя бы, что очень и очень плохими. За всем бдит злобный КГБ-шник несколько даже карикатурного толка, и норративы светлого коммунистического будущего все еще вплетаются в письменные доклады искренне (и не очень) верящих ученых.

Несмотря на некоторое ироничное описание происходящего, перед нами очень и очень крепкий мистический триллер, играющий на поле между наукой и необъяснимым потусторонним. Можно легко объяснить, когда один зевающий «заражает» зевотой окружающих людей, но тот ли самый процесс способен заразить неконтролируемой злобой и одинаковыми галлюцинациями? Или же это действительно одержимость злым духом? Или неизученные возможности нашего мозга со способностью внушения?

Авторы достаточно хорошо обыгрывают тему, напускают тумана с поиском триггера в прошлом глвного героя и все-таки под конец выводят нас на откровенно мистический вариант событий. Или просто пока наука не способна принять и объяснить то, что мы сейчас считаем мистикой?

Достойный околонаучный хоррор с маньяками, рефлексирующими учеными, суровыми работниками советских силовых структур и маленькими девочками с большими белыми бантами. Читается с неугасающим интересом до самого конца.

Неплохое фентези с неожиданными поворотами и твистами. Некоторые угадала, некоторые нет. Герои не плоские. Присутствует юморок. Книжка с огоньком. И ни разу не возникло ощущения, что я уже где-то и когда-то это уже читала. Рекомендую. Тем, кому нравится цикл про Магьер понравится.

Как ни удивительно, но редкий римский орёл является штандартом легиона. Были орлы из золота, из серебра, из бронзы, с позолотой. Были орлы когорты, орлы центурии...

Одним словом: «вспомогательная армия Спартака захватила пять орлов», отнюдь не обязательно означает : «даже не главные силы Спартака разбили пять легионов, только представьте сколько легионов сокрушил сам Спартак».

И, наверное, не следует забывать, что, чем дальше от нас историческое событие, тем обширнее многовариантность решения задач. Плутарх, упоминающий полчища германцев, может означать, как минимум три возможных (и логичных) объяснения, а не одно-единственное: он видел много германцев и решил, что двести лет назад их тоже было много.

В целом же, книга интересная. Лучше прочитать, чем пропустить.

По сравнению с рассказами из сборника Джо Хилла получше, но с лучшими старыми рассказами самого Кинга не сравнить. По-моему, «королю ужасов» следовало бы прекратить писательскую карьеру лет эдак 30 назад. А то он своё творчество изрядно дискредитировал. Ну и зачем эти третьесортные страшилки, в которых минимум оригинального?

Странный Вилли и странный дедуля. Финал вполне предсказуем. А ведь реальность более странная и многообразная...

У старины Стива полно времени (было), чтобы ознакомиться с лучшими образчиками мировой литературы. Это бы позволило ему расшевелить фантазию. Со стилем у него и так неплохо. Уверен, что он, если и ознакомился с чем-то, то вовсе не с самым подходящим и уж точно не в нужном объёме. Так говорит моя интуиция.

Писателю нужно развиваться. А игнорировать обратную связь и выдавать скучные или вообще раздражающие примитивом и нелогичностью опусы — неуважение к читателю. И без того его произведения не в коей мере не могут служить примерами «высоколобого» чтива, зачем же падать до бульварного уровня?

Читателей, продолжающих лепить новинкам «мэтра» девятки-десятки, не понимаю. Я решил впредь, дабы сберечь нервы, лишь время от времени обращаться к чему-нибудь из более зрелого периода его творчества. Да и в этом случае есть опасения впасть в разочарование.

Это одно из высших достижений зрелого гения Пушкина. Как и в других его эпических произведениях последних десяти лет творчества, здесь в единый и нерасторжимый узел увязана общественная проблематика — лицемерие в политике и оправданность суровых законов и их правоприменение, и личная — психология человека, попавшего в беду, и его морально-нравственный облик.

Каждая тема поэмы сейчас невероятно важна и остроактуальна в наши дни. Как должен себя вести чиновник, поставленный наблюдать за неукоснительным действием законов? Какова мера ответственности каждого члена общества перед этим обществом? Что человек имеет право требовать от своих близких в годину суровых испытаний, а чего нет?

Вот личное. Пушкина в зрелые годы невероятно волновали вопросы чести, чуть не в каждом произведение они поднимаются, вплоть до «Капитанской дочки». В «Анджело» сам предмет спора на нынешний взгляд не стоит и выеденного яйца. Современная женщина (тем более, незамужняя) может согласиться на... прелюбодеяние, когда меньшее стоит на весах, чем жизнь брата (чтоб, ребенка взяли в хорошую школу, например))). Но разве вопросы чести для нас вовсе стали пустой, незначительной выдумкой? А сколько горя и страданий претерпели мы в общем и лично за истекшие годы из-за того, что кто-то поступился честью, проявил бесчестие, обманул доверие и продал свою совесть за алтын?

Так что проблема Изабеллы, которую принуждают поступиться личной, семейной и общественной честью (вступить в сговор с политическим преступником), это и наша ежедневная проблема.

И это увязывается с проблемой лицемерия в политике. Казалось бы, это же та самая эпоха, когда и зародился макиавеллизм, а значит, правда и искренность — всего лишь одни из инструментов политика. Все по совету дядюшки Никколо!

А не тут-то было: солгал — и вот тебе нестроение в государстве. И ропот, и волнения в народе.

Вот прям как сейчас в Западной Европе. Духовные наследники Анджело на политической арене врали-врали, врали-врали — и вдруг(!) оказалось, что им больше никто ни на грош не верит, ни внутри их стран, ни снаружи, им не на кого опереться для проявления политической воли, и никто с ними ни о чем не собирается договариваться, потому что людишки эти без чести, и без совести. На них смотреть-то противно, не то что руки им пожимать перед началом встреч и переговоров! А на улицах массовые протесты и массовые же погромы от потерявших нравственные ориентиры граждан. Вот тебе и весь макиавеллизм!

Так что Пушкин невероятно актуален, потому что проблематику всегда копал на глубину экскаватора и рассматривал предельно ясно — «солнце» же!)))

С точки же зрения формы, помимо великой поэзии, это — как говорят пушкинисты — очень точная стилизация итальянской новеллы 16 века и по букве, и по духу. Вот вам и «всемирная отзывчивость» русского человека, в ее гениальном проявлении!

П.С. Вчера поэму не прочитал, а прослушал в виде радиопостановки (текст полный, без купюр) в великолепном исполнении советских артистов — Алексей Консовский, Юлиана Бугаева, Вячеслав Захаров. Настоятельно рекомендую! Юлиана Бугаева в роли Изабеллы просто богическая! На трекерах легко находится по запросу: Александр Пушкин Поэмы. Там и другие великолепные материалы есть.

История повторяется в третий раз как экспериментальный театр.

И снова я открываю книгу прежде незнакомого американца с азиатскими корнями, услышав заветные слова «лингвистическая фантастика». Кванг, Хуанг, теперь вот Юн Ха Ли. (Технически, прежде них всех был ещё Тед Чан, к которому я пришёл благодаря «Истории твоей жизни», но Чан — всё же совершенно несоизмеримая величина.) Кажется, понемногу это входит в моду — и меня, как филолога, это не может не радовать. Лингвистика становится интересна широкому читателю; конлангеры выходят из подполья, понятия из семиотики и типологии языков понемногу просачиваются в мейнстрим, как когда-то астрономические и палеонтологические trivia, а гипотеза Сепира — Уорфа перестаёт быть главным фантдопущением в этой области, но популярности всё равно не теряет (и правильно, грех такой красивой концепцией разбрасываться, скольких бы оговорок она ни требовала). Но я отвлёкся. Про общую ситуацию рассуждать можно долго, но тут всё же отзыв на конкретную книгу.

Замечу сразу: это не научная фантастика. Это, как откровенно признаётся и сам автор, скорее «научное фэнтези», и как-то так это и нужно воспринимать. У меня в голове во время прочтения навязчиво вертелись две ассоциации, и одна из них очень хорошо объяснит, с какого ракурса лучше всего подходить к этой книге: «Создания света, создания тьмы» Роджера нашего Желязны. Точно так же ярко, мозаично, фантасмагорично и, при сохранении внутренней логики, напрочь безумно. Вроде бы космос, дальние планеты, все дела — а ещё рукопашный бой, основанный на путешествиях во времени, лошадиная тень, содержащая бездну, и тому подобное, просто потому, что это Желязны. Ну или потому, что достаточно развитая техника неотличима от магии. Здесь вступает в дело другая моя ассоциация, Ханну Райаниеми — только вместо квантово-информационного кларктеха здесь лингвосемиотический с примесью математики. Так сказать, не «Каузальный ангел», но «Морфосинтаксический лебедь».

Здесь сходство касается и стиля изложения, причём читать Райаниеми в подлиннике, возможно, было в чём-то даже и попроще. Порой можно услышать мнение, что наилучший стиль — тот, которого не замечаешь. Так вот, «Код и кодекс» — полный антипод подобного невидимого стиля, эдакий манифест формалистского остранения. Язык в этой книге настолько рефлексивный и автореферентный, что того и гляди обретёт самосознание. Это, в общем, и неудивительно: история до такой степени о языке, что он практически может считаться персонажем, который пронизывает собою всё, причём буквально. Добрая половина метафор здесь так или иначе связана с грамматикой, речью, письмом, типографикой, переплётным делом и тому подобным — причём в некоторых случаях оказывается, что понимать это следовало далеко не метафорически. Рассказчик то и дело обращает наше внимание на использование грамматического времени, наклонения, залога — причём крайне редко углубляется в пояснения, предполагая, что азы читатель знает и без того. Я их, по счастью, знаю, причём достаточно, чтобы видеть, как временами он натягивает сову на глобус («я не лингвист, это просто фантазия на тему» — смиренно напоминает автор в послесловии) — но прощаю, потому что словами он жонглирует лихо, подчас головокружительно. Тут хватает и неплохих каламбуров, и хороших шуток, и афоризмов, которые можно тащить на цитаты, и просто поэзии. Мат используется редко, зато метко, по существу. Если вы из тех, кто готов на минутку зависнуть над фразой, чтобы докопаться до смысла и заодно по достоинству оценить, как изящно она завёрнута, то здешняя пурпурная риторика может прийтись вам по вкусу.

Но язык, естественно, не единственный персонаж романа — и открывающее отзыв сравнение с экспериментальным театром вполне уместно, поскольку состав участников тут довольно камерный, причём, как и в пьесе, ключевые лица перечисляются в самом начале. Их всего пять, и четверо из них принимали участие в свержении предыдущего Павлина, правителя Цензората. Аурелия, его преемница; Валентина/Вал, получившая должность Лебедя; адмирал Мелисанда — Ложный Василиск, заступающая место Дженнера, Василиска настоящего, который сидел в тюрьме ещё задолго до переворота. И — рассказчик (рассказчица?); всеведущий, как хор в античном театре, но далеко не бездеятельный (бездеятельная?). Но почти всё, что можно сказать о рассказчике — изрядный спойлер, сообщу только имя (Джесс), кое-что о биологии (Джесс не человек, все используют местоимение it, отсюда проблемы с идентификацией) и характере (тролль — Джесс сам(а) так себя характеризует, и заслуженно). Есть ещё кое-какая массовка, включая серву (искусственный интеллект) на службе у Валентины и ею же подобранную крылатую кошку, но сюжет в первую очередь вертится вокруг этих пяти.

(Хотя, если поразмыслить, то всё-таки четырёх. Мелисанда всё же скорее второстепенный персонаж, и определяется в первую очередь отношением к ней других героев, а не наоборот. Ни в одной из сцен она не выступает в качестве протагониста, и даже её главный сюжетообразующий поступок — это, по существу, выбор бездействия в ключевой момент. Хм, похоже, она связана с поэтикой лакун сильнее, чем мне казалось изначально, и ранние слова Джесс(а) «мы не говорим о том, что с ней стало» приобретают новую окраску.)

К слову, троллит Джесс не только остальных персонажей, но и, в первую очередь, читателей, как уже можно было понять. Повествование нелийнейно, разворачиваясь в двух основных временных пластах: прошлое, где мы следим за биографией Аурелии и Валентины, за путём, что привёл их на вершину; и настоящее, где Валентина выполняет для госпожи опасную миссию... которая почти сразу переходит в другую, а та оказывается на поверку совсем не тем, чем казалась. Чтобы усложнить нам жизнь и сделать её интересней, Джесс прихотливо тасует порядок изложения эпизодов, то и дело намекает на события будущего, возвращается в далёкое прошлое с историческими и метафизическими экскурсами, пускается в длинные отступления, беседует с Аурелией, рефлексирует над чужими и своими ошибками — в общем, постоянно тянет одеяло на себя, при этом по мере сил сохраняя инкогнито и придерживая карты втёмную. Да, рассказчик ко всему прочему и ненадёжный. А чего вы хотели от тролля?

Но главная героиня, пожалуй, всё-таки Валентина. Первоначально — девочка из бедной семьи, которую продали благородному дому деа Регина в качестве компаньонки и защитницы их единственной наследницы, Аурелии — барышни болезненной, капризной, скверно социализированной и чудовищно одарённой в лингвистическом плане. В каком другом мире или даже стране это могло бы быть не столь страшно, но официальный язык Цензората, lingua rubra — дело особое. Этот логический конланг буквально определяет реальность на территории, где на нём говорят — не просто восприятие её, как вытекает из гипотезы языковой относительности, но реальность как таковую, её законы и свойства. Чтобы эта парадигма работала, примеси посторонних наречий приходится тщательно вымарывать, изничтожать, для чего существует специальный институт цензоров, зато на охваченной языком Цензората территории становятся возможными поразительные вещи, здесь оживают абстрактные понятия и творится то, что иначе как магией и не назовёшь. Занятие того или иного государственного поста даёт его обладателю уникальную сверхспособность: Василиск владеет убийственным Взором Гильотины, Лебедь поёт Песню Леты, заставляющую слушателя жертвовать собой, а Павлин видит чужими глазами. На повседневной жизни это сказывается не так уж сильно, для большинства lingua rubra — просто разговорный язык... но не для всех. В устах Аурелии каждое высказывание перформативно; любое утверждение становится реальностью, приказ исполняется, а вопрос не может остаться без ответа. Она может менять не только мировоззрение окружающих, но и, если заблагорассудится, их облик; именно так у Валентины появилась мужская ипостась, Вал.

Если вам кажется, что большей власти и помыслить нельзя... что ж, вам только кажется. Амбиции Аурелии простираются куда дальше, и ей хватает как способностей, так и беспринципности их воплощать. Местом Павы и прилагающимся всевидением она тоже не насытится; у неё большие планы... и поставить себе на службу подлинного Василиска — только малая их часть.

Джесс не будет торопиться с тем, чтобы раскрывать карты, по возможности дожидаясь самого эффектного момента. До самого конца будут всплывать новые детали, переворачивающие наше представления о происходящем. Всё равно останутся лакуны... но это неизбежно: как и многое другое, в мире «Кода и кодекса» понятие лакуны носит онтологический характер. В полном соответствии с теоремой Гёделя, язык Цензората как аксиоматическая система не может охватить всё — и на полях вселенских страниц, в незаполненных уголках карт остаются лакуны, пугающие, непостижимые отсутствия, которых вроде бы нет и не должно быть, но в которых временами исчезают корабли. Так сказать, hic sunt dracones («драконами», кстати, лакуны тоже называют). И, как подобает неведомой хтони, они втихую грызут корни земли и основания сюжета, оставляя пробелы для заполнения.

Можно было бы распространяться ещё долго, например, провести параллели между монокультурностью Цензората и его биологической бедностью, или углубиться в историю и психологию персонажей, или посетовать на то, чего мне не хватило — к примеру, одна из лакун касается собственно переворота, и мы так и не узнаём, когда к троице заговорщиц присоединилось Джесс. Ну да ладно, а то мой отзыв мог обойтись без лакун? Подытожу: роман красив, но сильно на любителя. Ожидать перевода в обозримом будущем не стоит — взаимоотношения персонажей очень затейливы и весьма нескрепны. Рекомендовано филологам и любителям странной фантастики, которые не боятся причудливого языка.

По сути это сборник забавных коротких рассказов-зарисовок из жизни английского общества конца 19 века, связанных историческими и географическими экскурсами.

Почему-то я ожидал, что это будет история про путешествие со смешными приключениями, что-то наподобие Золотого теленка на английский лад. Но как говорится: мои ожидания — это мои проблемы. В целом, книга понравилась, но перечитывать, вряд ли, буду.

Первое, с чем я познакомился у Честертона. Я впечатлен. Я ОЧЕНЬ впечатлен! За такой небольшой объем показать английского, да и что греха таить – русского человека, это очень сильно! Язык очень красивый, мне почему-то Джойса напомнило. Слушал в озвучке Титова. Браво чтецу!

Как будто про своих предков послушал, а не про Англию. Чувствую, что это даааалеко не последнее произведение автора, которое я прослушаю/прочитаю

Входит в цикл «Джоркенс». Похожий сюжет уже был -колдунья, наговор на удачу, скачки, снова скачки, выигрыши и растранжирование удачи- финал. Автор добавил только действия конкурентов, выследивших игрока. Не хватило интеллекта у ГГ , чтобы сменить ипподром и немного остепениться. Хотел всё и сразу и получил ничего и медленно.

Входит в цикл «Джоркенс». Юмористический сюжет о привидениях, которые настолько реальны, что даже Джоркенс не сумел сразу отличить подделку под живого человека. Вывод автора -не ходите вечерами и ночью возле кладбищ.

Входит в цикл «Джоркенс». Прекрасный сюжет. Бывают случаи казни якобы преступников, но которыми они не являются. И по истечении некоторого времени обнаруживается, что они не виноваты, но уже казнены. ГГ повествования пришлось пойти на крайние меры , чтобы избежать казни и выжить. Настойчивости и сообразительности стоит позавидовать.

Произведение открыло для меня Аберкромби с новой стороны. Если другие доп книги были в одном стиле с трилогией (читал героев уже после красной и подают холодным), герои же произведение которому действительно нет аналогов. Начало шло тяжело, все персонажи по своему отталкивающие, переживать не за кого. Но по мере прочтения возникает понимание, что в этом и была задумка, показать всё как есть. Не больше и не меньше. Эта книга может открывать глаза на реальный мир, тому, кто готов их открыть. Герои это не хорошо. Герои это убийцы, просто более удачливые, чем другие. И победителей в войне нет. Чтобы это прочувствовать, нужно полностью прочитать книгу. Самое интересное было понимать, что погибнуть может реально любой персонаж, жалеть никого Джо не стремился

Поначалу раздражали очевидные пробелы текста. Ну, скажем, пятеро нападают на героя, стрела из кустов, и становится четверо против двух. Нет, понятно, что, стрелявший убил одного из нападавших, отбросил лук и стрелы, вышел из кустов, достал из ножен меч... Но в тексте-то этого нет.

Одним словом, восторга этот стиль не вызвал. А потом стали встречаться определённые, моменты. Как, например, солдат, который очевидно собирался сказать, мол, когда я отслужу двадцать пять лет, но говорит: «когда мне исполнится двадцать пять лет». То есть (возможно), стиль принадлежит не столько автору, сколько переводчику (переводчикам). Так что решила дочитать: общая мысль в любом случае просматривается.

Интересно, красочно, местами неправдоподобно и излишне перегружено. Озадачило пересечение и в то же время противоречие с другими авторами

Не шедевр, для позднего Лукьяненко приемлемо. Обычная схема для мэтра – создаётся мир романа, в том или ином формате. К миру пишутся законы. Продумывается сюжет. По сюжетной линии ставим боевые сцены, секс, психологию. Привычные для мэтра нотки детобоязни , с лёгким налётом педофилии, и готово. Можно бы сказать, что «все так делают», но ведь бывали времена, когда Сергей Васильевич не делал как все, а наоброт показывал всем, как надо.

А впрочем, не затянуто, читается легко. Раскрытие интриги к финалу чрезмерно банальное, и чрезмерно в духе времени. По крайней мере, в чём дело, я догадался уже к середине романа. Сам финал так же удалось предсказать.

Прочёл без восторга, но с интересом.

Коротенькая детективная история, в которой почти сразу понятно, кто именно взял супницу. Но пока читала, поняла, что это вообще не важно, что я готова простить этим книгам и всяческие расследования, и даже главы от лица Маргариты. Потому что читаю это не ради сюжета и даже не ради лора (который тут довольно интересный), а ради того тёплого чувства, которое вызывает новая встреча с полюбившимися героями. Не важно, что происходит, мне просто хочется ещё потусить в их компании. И этот рассказ — это приятный вечер с семьёй Авериных и их дивами.

По названию можно предположить, что эта книга как раз о том, чего мне хотелось больше всего. Как бы странно это ни звучало, я очень люблю предыстории. Каждый раз, когда в книге упоминается бурное прошлое героя, артефакта, государства, организации, ещё чего-то, интереснее всего мне именно это. Я жадно вчитывалась в «Новую весну» Джордана и «Кольцо Соломона» Страуда. В Хрониках Чёрного Отряда я больше всего люблю книги, в которых раскрывается история и происхождение Отряда. Даже у Дашкевича интереснее всего мне читать именно об очередных тайнах рода Авериных или прошлом каких-нибудь древних дивов. А из всего, что Перумов мог бы добавить к циклу про Упорядоченное, больше всего мне хочется увидеть молодость Хедина и Ракота.

Но этот роман не про Хедина. И даже не про Ракота. Он про Старого Хрофта.

А ещё, приквелы бывают разными. От некоторых появляется ощущение, что сейчас я во всех деталях узнаю то, о чём раньше слышала лишь краем уха. А от других — что кто-то взял и выдумал предысторию. Здесь, к сожалению, второй случай. «Молодой маг Хедин» вышел спустя девятнадцать лет после «Гибели богов», то есть был написан уже другим человеком. И это чувствуется.

Рассказывают нам здесь не о том, как Хедин строил свою Ночную империю, не о том, чем он занимался в изгнании, не о его дружбе с Ракотом или отношениях с Сигрлинн. Это всё ещё история, записанная старым Хрофтом. И говорит он о том, как учил и наставлял Хедина, направляя на нужный ему, Хрофту, путь. Довольно забавно читать о том, как Хрофт пишет, что «поймал в ловушку» Хедина и теперь молодой маг будет делать то, что нужно старому богу, а дальше Хедин, читая это, отмечает, что это он «поймал в ловушку» Хрофта, получил от него то, что хотел, и продолжил делать то, что нужно было ему самому. Но читатель понимает, что на самом деле они оба хотели примерно одного и нужно было не пытаться друг друга переиграть, а просто нормально поговорить. Постепенно эта перепалка перестаёт забавлять и начинает раздражать. Одна из вещей, которые никогда не нравились мне в книгах Перумова, — это то, что у него каждый пытается переиграть других и манипулировать ими и очень расстраивается, когда понимает, что кто-то манипулировал им. И вот это желание обмануть и не быть использованным пересиливает в них стремление к собственным целям, что довольно глупо. А тут друзья и соратники пытаются даже не использовать друг друга, а интерпретировать события общего прошлого так, чтобы представить товарища обманутым. Зачем? В «Гибели богов» такого не было, там Хедин и Хрофт честно сотрудничали, не всегда посвящая друг друга во все детали планов, но осознавая, что у них общая цель и общий враг.

Но главная проблема этой книги не в том, что описано выше. Тут нет полноценной истории. Ни завязки, ни развязки, ни кульминации. Просто набор эпизодов, которые никуда не ведут. И ладно бы, если бы они, например, лучше раскрывали героев «Гибели богов» или показывали другие события той же истории. Такое сейчас встречается сплошь и рядом, и те, кто любил исходную книгу, получают от этого удовольствие. Но нет. Герои здесь совсем не те. А события… событий тут попросту нет. Я читала и ждала, что вот-вот начнётся то самое, что осталось за кадром в «Гибели богов». Но оно и в этой книге оказалось где-то далеко.

Чувствую себя обманутой.

Редкий случай, когда книгу упрямо читал, но так и не осилил. Видимо, я привык к сложным предложениям, юмору и построениям фраз в стиле Пратчетта, и посему данный текст кажется простоватым, предложения рубленными, читать это неудобно. Сам сюжет, вероятно, был бы захватывающим повествованием лет так 1000 назад, но сейчас он выглядит не особо интересным. Для примера, повествование выглядит примерно следующим образом (без спойлеров, это просто вариация на тему)

_________________________________

«На следующий день в Бё приехали двое всадников от ярла Торквинда. Хозяин учтиво встретил их и проводил в большой зал, где они до вечера сидели у очага, ели и пили. Вечером к Гесту пришел Эйстейн и позвал его в зал. В зале сидел огромного роста воин с топором, украшенным серебром. «Так ты и есть тот знаменитый Гест?» — спросил он. «Да, это я» — сказал Гест. «Ты не можешь больше находится здесь. Завтра тебе дадут лошадь, ты поедешь в Трондхейм и встретиться там с братом жены двоюродного дяди моего друга Торкви, он скажет тебе, что делать». Гест поблагодарил его и ушел к себе в комнату.»

_________________________________

Потом Гест едет куда-то, там сидит и вырезает по дереву пару месяцев, приезжает кто-то и говорит, что ему надо уехать, он уезжает ну и далее по кругу. Никакой привязанности к персонажам не возникает, сюжетных поворотов и интересностей нет, все максимально упрощено и линейно.

Наверное, это сделано автором намеренно для погружения нас в атмосферу тягучей скандинавской саги с долгими ночами, холодными равнинами, неспешным разговором у очага и старыми богами, которые уступают место новым, и все такое. Книга также рассказывает о любопытном моменте в истории Скандинавии, когда христианство начинает там укореняться, о быте того времени, социальной структуре и прочих житейских вопросах, это действительно может быть полезно тем, кто интересуется этой темой и периодом. Но мне такой стиль повествования не подошел совсем, хотя, Один свидетель, я пытался.

Субъективно — 6 из 10.

Повторю уже написанное до меня, поскольку мнение совпадает. Совершенно нелогичное произведение, в котором роялей в кустах нет исключительно по причине того, что из-за нехватки места для роялей все кусты пришлось вырубить. Подробнее могу заметить следующие моменты:

– чем больше сталкиваюсь с подобными явлениями, тем сильнее убеждаюсь, что качество работы над сюжетом обратно пропорционально количеству роялей в кустах и такой характеристике, как везение героя;

– читать книгу, в которой герой в новом мире с первых минут находит на дороге то, о чем большинство обитателей мира могут сказать лишь «...мой друг знает человека, брат которого встречался с тем, кто видел это своими глазами и даже один раз дотронулся», наделяется уникальными как по действию, так и по силе, способностями (причём в данном конкретном случае сразу оптом, по мощи превзойдя проживших и качающих свои Дары в Улье не один год, да ещё и освоив их без помощи каких-то там знахарей) и решает все проблемы не расставаясь с кружкой кофе в руке лично мне надоедает где-то к началу пятой главы, в редких случаях дотянет до середины книги. Затем хочется просто открыть эпилог, чтобы узнать чем вся эта клоунада закончилась;

– поведение, мотивы и логика в действиях ГГ настолько сумбурны и непонятны, что похоже их просто нет... Если с самого начала взглянуть на происходящее не вдаваясь в подробности:

...ну и далее всё в том же духе, можно написать ещё много, поскольку всё от начала и до самого конца притянуто за уши и склеено вкривь и вкось, кроме смысла и логики. Для них уже места не хватило.

Чувство юмора у Леонида отменное. При этом он явно стремится в своих произведениях выводить мораль. Он почти никогда не ограничивается действием, события и слова использует для выражения определённых идей, то есть, не смотря на озорство и стёб, на голову выше читателя, это ценно.

Робот Гамлет — персонаж интересный и привлекательный. За небольшой его одиссеей было интересно следить. Даже жалко, что всё закончилось быстро. Мне кажется, какие-нибудь дальнейшие приключения Гамлета публику вполне могли заинтересовать.

Не понимаю, почему это бессмертие должно быть злом и обязательно нужно что-то эдакое выдумывать для борьбы с тоской и усталостью от жизни. Если существование представляет интерес и ценность негативных последствий долгожительства не должно бы возникать.

Проблема в том, что в головах. Если у человека недостаточно воображения, он слишком бездеятелен и ленив, то ему и среднестатистической продолжительности много. Масса людей убивают себя вредными привычками, пороками, и образом жизни, который преждевременно изнашивает организм, кто-то счёты с жизнью сводит. Целые миллиарды человеко-часов тратятся на ерунду.

Решение, придуманное автором в этом рассказе не блещет. Да, оно оригинально, но вряд ли привело бы к тому результату, что он предложил. Вообще-то сейчас такое решение неактуально. Того мира, который наблюдает современный человек, полстолетия тому назад никто не мог предвидеть в полной мере. Вот и вряд ли получется вообразить, что будет через сто или несколько тысяч лет. На текущем уровне развития мало чего толкового о будущем можно сказать. Фантазии должны подкрепляться железобетонной логикой, чтобы не оказаться такими же серьёзными, как суеверия.

Сюжет мне показался несколько надуманным, сама идея не кажется такой уж правдоподобной. Стиль изложения неплох, поначалу чувствуется интрига, но с какого-то момента становится понятным, к чему идёт. Пассажи про поездку на заброшенный химический завод и «песочницу» какие-то примитивные что ли. На один раз эта история сгодится.