Третий номер 1989 года делают те же люди. Тираж журнала – 167 тысяч экземпляров. На передней обложке – репродукция картины английского художника (киприота по происхождению) КРИСА АХИЛЛЕОСА/Chris Achilleos. Этому классику европейской фантастической иллюстрации предоставлена в распоряжение вся «Галерея» (внутренняя сторона передней обложки с небольшой статьей Анджея Бжезицкого о художнике, а также стр. 7, 10, 18, 47, 50). Внешняя сторона задней обложки представляет собой обложку повести А. и Б. Стругацких, публикация которой завершается в этом номере.
Содержание номера следующее.
Czytelnicy i “Fantastyka”
Lądowanie LXXIII 3
Opowidania i nowele
John Morressy Murphy pokazuje, co potrafi 4
Andrew Weiner Obca stacja 14
Karl Michael Armer It’s all over now, Baby Blue 16
Powieść
Arkadij i Borys Strugaccy Pora deszczów (3) 23
Komiks
Larkis – pierwsza śmierć (3) 31
Z polskiej fantastyki
Andrzej Sapkowski Ziarno prawdy 43
Krytyka i bibliografia
Następcy czy kontestatorzy? 54
Słownik polskich autorów fantastyki 56
Bibliografia utworów fantastycznych 58
Recenzje 59
Parada wydawców
Amatorskie pismo dla zawodowców 60
Nauka i SF
Projekt GENOM 62
Film i fantastyka
Trochę śmieszy, troche straszy 64
Poezja i fantastyka
Stanisław Franczak Wiersze
И вновь напоминаю, что выкладываемые репродукции в данном случае характеризуют больше журнал, чем художника, и что в Сети, разумеется, можно найти репродукции картин КРИСА АХИЛЛЕОСА гораздо более высокого качества. Например, такую:
Или вот такую:
Или вот такую, которая уже украшала обложку одного из более старых номеров нашего журнала:
12. В замечательном «Словаре польских авторов фантастики»Анджея Невядовского размещены персоналии Яцека Савашкевича/Sawaszkiewicz Jacek (род. 1947) – журналиста, автора НФ; Юзефа Юлиана Сенковского/Sękowski Józef Julian (1800 – 1858) – переводчика, литератора, философа; Ежи Северского/Siewierski Jerzy (род. 1932) – журналиста, историка, литератора; Вальдемара Славика/Sławik Waldemar (род. 1915) – журналиста, автора НФ и других рассказов. Здесь же, в подрубрике «Пожелтевшие страницы», напечатан отрывок из романа Юзефа Юлиана Сенковского «Фантастические путешествия барона Бромбеуса» (Józef Julian Sękowski “Fantastyczne podróże barona Brombeusa”, Warszawa, 1840, przeł. W. Olechowski, wyd. S.H. Merzbach).
13. Статья Лешека Бугайского/Leszek Bugajski – юбилейная, о чем говорит уже само ее название: “Hollanek – 30 lat twórczości literackiej/Холлянек – 30 лет литературного творчества”.
14. В рубрике рецензий юбиляр Адам Холлянек/Adam Hollanek, который в последнее время все чаще обращается к тематике, связанной с историей дорогого для него города Львова, рассматривает «Дневники» Эугениуша Ромера (Eugeniusz Romer “Pamiętniki”. Spoleczny Instytut Wydawniczy “Znak”, Kraków,1988) и двухтомник Яна Эрнста «Две линии жизни. Т. 1. Я и мой Львов. Т. 2. Варшава, Лодзь, Люблин» (Jan Ernst “Dwie linie życia. T. 1. Ja i mój Lwów. T. 2. Warszawa, Łódź, Lublin”. Wydawnictwo Lubelskie, 1988).
Журнальный номер завершает еще одна рецензия – Гжегожа Филипа/Grzegorz Filip на прекрасно изданную монографию-альбом Адама Конопацкого «Уильям Блейк» (Adam Konopacki “William Blake”. Wydawnictwo “Arkady”, Warszawa, 1987).
15. В рубрике «Nauka i SF» Збигнев Бляня-Больнар /Zbigniew Blania-Bolnar в статье «Czy możliwa jest lokomocja międzygwiezdna?/Возможно ли межзвездное сообщение?» рассматривает возможность межзвездных перелетов с помощью известных современной науке или прогнозируемых ею движущих средств. И утверждает, что такие перелеты невозможны. Правда, это не абсолютный запрет – ведь кто знает, что будет изобретено или открыто в будущем.
16. Польский знаток, библиограф и писатель фантастики Яцек Изворский/Jacek Izworski публикует следующую часть своей великолепной библиографии «Фантастические произведения, изданные в Польше после 1945 года/Utwory fantastyczne wydane w Polsce po 1945 r.» -- только книжные издания. В этой части библиографии приводится окончание описания 1982 года и открывается начало описания 1983 года. Отметим, что библиография насчитывает уже 1788 наименований и вступает в современную журналу «Fantastyka» эпоху.
10. В рубрике «НФ в мире» публикуются краткие сообщения о состоявшемся в Будапеште конвенте World SF, кончине Альфреда Бестера, лауреатах премий «Небьюла» и «World Fantasy» за 1987 год, а также о… постановке танцевальной сюиты «Солярис» на сцене Gulbenkian Studio Theatre в Ньюкастле (Англия).
11. Продолжается публикация комикса «Larkis. Pierwsza śmierć/Ларкис. Первая смерть». Сценарий Яцека Родека/Jacek Rodek и Виктора Жвикевича/Wiktor Żwikiewicz; художник А. НОВОВЕЙСКИЙ/A.O. Nowowiejski.
12. И вновь примета времени – на внутренней стороне задней обложки редакция сообщает о повышении со следующего, 3-го номера цены на ежемесячник «Fantastyka» -- 300 злотых за экземпляр.
4. Более широкое, чем когда бы то ни было, присутствие Сатаны в современной массовой культуре, переиздание некоторых произведений могут указывать на оживление религиозных инстинктов и потребностей, удовлетворяемых пока еще стыдливо, окольными путями, иногда даже без осознания этого.
Недаром ведь современные критики говорят о том, что надвигается неосредневековье. Мы открываем средневековье не как символ темных времен, а как эпоху сильной и искренней веры и целостного мировоззрения. Лет 10-12 назад такую тенденцию, по крайней мере в Польше, невозможно было себе и представить. Фильм Р. Доннера «Omen» (1976) это, пожалуй, единственное сатанистическое произведение, которое мы сумели посмотреть на наших экранах в 70-е годы.
Однако на решение о закупке этого фильма повлияли, наверное, соображения пропаганды; Доннер ведь показывает Сатану в Белом доме – таких возможностей тогда не упускали. Ибо «Дьявол» А. Жулавского в те самые годы на наши экраны уже не попал.
Давайте вернемся, однако, к религиозным инстинктам. Они всегда существуют, хоть и обретают разные формы и следовать им можно многими способами. Это Колаковский, кажется, говорил о том, что у резонеров и мистиков разные боги. Но существуют также и боги ученых, интеллектуалов, политиков, идеологов… А боги фантастов? Есть, наверное, тоже. Я думаю, что Бог и Сатана, изгнанные в 60-70-х годах из массового искусства, оживали в то время на страницах фантастических книг и в научно-фантастических фильмах в облике доброго или злого Чужого. З. Калужиньский, рецензируя фильм «2001 год. Космическая одиссея» С. Кубрика, прямо писал о «Боге-Параллелепипеде». Светозарные Чужие из «Близких встреч третьего уровня» тоже выглядят божественными, ну или по меньшей мере ангельскими существами. Подобным образом выглядят Пришельцы из фильма «Кокон» Р. Ховарда. Также прогремевший в 70-х годах научно-фантастический роман «Робот»А. Висьневского-Снерга, если прочитать его под таким углом зрения, оказывается криптотеологической книгой, а сформулированная в нем Теория Сверхсуществ (помню, как жадно, почти мистически я ее воспринимал) – закамуфлированным или (что более вероятно) невольным религиозным субститутом. Своего рода опиумом для атеистов.
Злого Чужого, Чужого-демона, мы находим в фильмах «Чужой» Р. Скотта,
«Нечто» Д. Карпентера,
в «Звездных войнах» Д. Лукаса и кампании. А также в «Арсенале»М. Орамуса. Скрещенным с демоном богом выступает океан в «Солярисе»C. Лема. То, как действуют Арсенал и Солярис, их коварство, но также великодушие и искусность не позволяют говорить об абсолютном зле. Здесь следует подозревать существование высшей инстанции, которая обуздывает и регулирует их начинания. Я думаю об инстанции, подобной той, которая в «Мастере и Маргарите» сдерживала карусель дьявольских кар и возвеличений, безумствований и чудес, восстанавливающих порядок.
Миф борьбы добра и зла, миф Бога и взбунтовавшегося против Него ангела, миф сражения за человеческую душу, ведущегося между этими двумя силами и удивительного сотрудничества этих сил… и все это рассказываемое с помощью фантастических аллегорий в конвенции научной фантастики – это важная, но непризнанная пока тема, которая ждет своего тщательного исследователя.
То же самое относится и к самой проблеме существования души и демонстрации ее в научной фантастике. Долго избегавшаяся и замалчиваемая, это проблема пробивалась однако к читателю в опосредованных, аллегорических формах. Авторы, связанные по рукам и ногам обязательными в своем времени атеистической и рационалистической парадигмами, задумывались над человеческой душой, копаясь в холодильниках анабиозных камер, в механизмах роботов и вычислительных контурах компьютеров. Романы Ф. Дика«Убик» и «Мечтают ли андроиды об электрических овцах?» (великолепно экранизированный Р. Скоттом), «Голем XIV»С. Лема, а также упоминавшийся выше «Робот»А. Висьневского-Снерга – это, похоже, удачные в художественном отношении результаты таких поисков.
5. Сатанистический роман «Агент Низа»М. Вольского был написан в 1983 году. Прочитай мы его в 1984 – 1985 годах, он вместе с «Арсеналом» ознаменовал бы накатывание международной волны. Однако «плагиатный характер литературных переломов в Польше» (К. Ижиковский) ведет к тому, что даже редкие наши открытия считаются у нас фальстартами. Пока не дождемся санкции из-за границы, пока не накатит новая мода, о переломе нечего и думать. Так было, впрочем, и с «Дьяволом» А. Жулавского, явным предтечей «Сердца ангела», многие годы томившемся на полке.
Мне не хотелось бы превозносить книгу М. Вольского выше, чем она того заслуживает, но «Агент Низа» целиком укладывается в представленном здесь течении. В соответствии со своим темпераментом и амплуа, автор выбирает конвенцию кабаре и дарит читателям веселый Апокалипсис. Кроме этого он скрещивает дела божеские и дьявольские (как уже было сказано, в принципе неразделимые) с конвенциями романа ужасов и тщательно сконструированного документально-сенсационного романа в духе Форсайта, получая в результате дьявольский «День Шакала» с ангельской пуэнтой.
Вольский замечательно развлекается, читатель – тоже. Чтобы довести человечество до глобального атомного столкновения и конца света, Ад подтягивает себе на помощь из резерва таких подзабытых уже сатанинских тварей, как Вампир, Оборотень, Франкенштейн, Русалка, Гном… Замысел, на мой взгляд, неплохой и умело реализованный.
Дьявольский посланник Меф ищет этих помощников – сатирическое изображение различных злачных мест занимает немалую (и интересную) часть романа. А еще лучший сюжетный ход: выведение на сцену ангельских сил. Черти воюют в земных условиях с ангелами, устраивая друг другу ловушки и обмениваясь внезапными нападениями – как это делают агенты международных разведок. При этом у ангелов отчасти связаны руки требованием соблюдения этической чистоты, выдвигаемом их Высшим Начальником, поэтому они выходят из положения как могут.
Вольский бесстыдно ворует у Форсайта, Булгакова, немного у Чандлера; теологические шутки смешиваются в романе с шутками польского кабаре (см., например, эпизод с фальшивой дьявольской школой и господствующим в ней научным вампиризмом), но автор склеивает из этих позаимствованных элементов нечто безусловно свое… и наше. Как бы новое. Адам Холлянек, по-моему, не прав, когда пытается затереть генерационные различия в польской научной фантастике, однако он, пожалуй, весьма близок к истине в своей часто повторяемой теории фантастического пастиша (связывающей такие явления, как кино Махульского и Шулькина; проза Орамуса, Понкциньского и, в том числе, как раз и Вольского).
Вернемся к «Агенту Низа». Также и этот роман, несмотря на его несерьезную тональность и пару материалистических выходок, кажется мне похожим на замаскированный символ веры (или на сигнал о ее обретении) и шутливый теологический трактат. Автор перебирает временами меру с кабаре – хоть читатель и любит такое, несколько второсортных шуток снижают важность книги. Но Вольскому удается задеть еще одну дьявольскую струну, мало заметную в упомянутых выше произведениях. Сатана, согласно многовековым верованиям, эротоман. Тот, от лица которого ведется повествование в романе, -- тоже. Хотя книга писалась с так называемой божественной (то есть всеобъемлющей) точки зрения, сюжет «Агента Низа», большинство шуток, метафор носят у Вольского эротический характер, дрейфуя в сторону домашнего халатика, коньячка, постельки и долгих, роскошных любовных сражений. Читателей, интересующихся также другими аспектами жизни, это может утомлять, но, благодаря этой тональности, мы имеем бравурное завершение романа, в котором дьявольская распущенность Мефа неожиданно сталкивается с бесполостью ангела.
Разворачивая действие в разных значительных точках планеты, Вольский, кроме того, дает читателям замечательное ощущение всеобщности и универсальности происходящего. Хотя он в то же время близок польской традиции представления дьявола как существа хитрого, но не умного, лукавого, но всегда в конце концов обманутого. А. Жулавский пытался вырваться из этой традиции, но, к сожалению, получил по рукам. Протестантская, англосакская традиция выводит на передний план жестокость и коварство дьявола, подчеркивая опасность любых контактов с Сатаной. Наш дьявол обычно простодушен, зачастую он чужестранец или политический противник. Разумеется, такой взгляд на него излишне беспечен, поскольку огибает мрачные провалы человеческой души и судьбы, но вместе с тем он подчеркивает беспомощность дьявола перед достоинствами нашей веры, надежды, любви, мужества, благоразумия, умеренности, солидарности – что, несмотря на адское упрощение, не является полным вздором.
11. И еще один интересный материал в рубрике «Критики о фантастике» Это замечательное эссе Мацея Паровского/Maciej Parowski, посвященное рассмотрению отражения в современных на тот момент литературе и массовом искусстве (и прежде всего кино) религиозной (или околорелигиозной и псевдорелигиозной) тематики. Хотя с тех пор прошло почти три десятка лет, высказанные в эссе весьма даже оригинальные мысли и сегодня не потеряли своего значения. Это, вероятно, осознает и сам автор, назвавший даже не один, а два недавно изданных тома своей избранной публицистики подобным образом: «Małpy Pana Boga»…
ОБЕЗЬЯНА ГОСПОДА БОГА
(Małpa Pana Boga)
1. Склянка с чертями разбилась над Польшей и миром. По польским экранам кочуют фильмы «Сердце ангела» -- про дьявола, который домогается исполнения контракта о душе, и «Приверженцы зла» -- про секту сатанистов. Таким же сатанистам, только доморощенным, посвящает много внимания наша литературная пресса. В еженедельниках идут споры о фильме «Последнее искушение Христа» М. Скорцезе, а в ежемесячнике «Literatura na Świecie» (№ 12 за 1987 год) большинство текстов посвящено гнозе, в основе которой лежит утверждение о том, что наш мир родился из равновесной смеси элементов добра и зла.
В книжных магазинах: «Ребенок Розмари»А. Левина, «36 доказательств существования дьявола»А. Фроссара, «Дьявол и Дэниел Уэбстер»C. В. Бенета, «Путешествие на Землю»Р. Шекли, «Агент Низа»М. Вольского, «Имя розы»У. Эко; в телесериале «Бержерак» -- сатанисты; на видео такие фильмы, как «Сияние» С. Кубрика, «Иствикские ведьмы» Г. Миллера, «Легенда» Р. Скотта… И везде черти, демоны, суккубы, инкубы и прислуживающие темным силам люди – у них тоже важные роли. Даже в комиксах. В «деникеновском» цикле Мостовича-Польха выступает некий Сатхам – существо прометеева ранга и вместе с тем дьявольское – в основном олицетворяющее зло, но и еще нечто такое вдобавок, что, пожалуй, можно назвать цивилизационным прогрессом.
Сатана, таким образом, -- персона парадоксальная и многозначная. Он всегда был таким. «…Так кто ж ты, наконец? Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо» -- такие строки из «Фауста»Гете поставил эпиграфом к «Мастеру и Маргарите»М. Булгаков. В романе сам Бог пользуется услугами чертей, чтобы защитить Мастера и его рукописи и сурово наказать нескольких москвичей – каналий и атеистов. В библейской «Книге Иова» Бог открыто позволяет Сатане подвергнуть Иова испытаниям, дабы в страданиях его еще отчетливее выявились добродетели.
Независимо от того, смотрим ли мы на это с ортодоксальной точки зрения (иудаистской или католической) или с точки зрения гностики, видно, что Бога и Сатану соединяет нечто большее, чем разорванные связи между Творцом и взбунтовавшимся ангелом – Его творением. Впрочем, будем придерживаться ортодоксии – я даже думаю, что в ее рамках можно допустить, что хотя Бога и огорчил бунт Сатаны, но он не застал Его врасплох. Это значит также, что и Сатане, и преисподней предусматривалась важная роль в Божественном плане творения. Какая? Используя современные сравнения, скажем, что преисподняя похожа на внеземной Алькатрац, то есть позволяет собрать все тухлые яйца в одной корзинке. А дьявол, который «ходит, как рыкающий лев, ища кого поглотить» (Св. Петр) выглядит не только противником Бога и человека, но и полезным «собачником», который, хочет он того или нет, служит Господу.
2. Таким «божеским собачником» и выступает Луи Сифр – дьявол из кинофильма «Сердце ангела» А. Паркера. Он приходит за душой мерзавца, потому что она принадлежит ему в соответствии с договором и в результате ужасного злодеяния героя киноленты.
Сатана в этом фильме отличается достоинством и элегантностью, он дьявольски (sic!) интеллигентен, а вдобавок – становится орудием в руках высшей справедливости. Это он ставит убийце изощренную западню; правда, счеты сводит чужими руками, но потоки крови льются в фильме в соответствии с высшим законом. Чаша переполнилась, и дьявол жестоко карает нескольких негодяев сразу. Возможно ли, что он делает это лишь от своего имени?
Иначе обстоят дела в фильме «Ребенок Розмари» Р. Полянского. Здесь дьявол однозначно противник Бога. Он оплодотворяет Розмари, которая должна выносить и родить ему Антихриста, за чем присматривает покорная ему секта сатанистов, а союзники беременной Розмари, пытающиеся ей помочь и преследуемые за это Сатаной – благородные рыцари, гибнущие за правое дело.
Быть может (я говорю “быть может” потому, что и Паркер, и Левин оставляют такую возможность), что дьявол потерпит с Розмари и ее ребенком такое же поражение, какое потерпел с библейским Иовом. А запланированное им зло обернется добром, как того желали Гете и Булгаков.
3. Андре Фроссара в упоминавшейся выше книжечке беспокоят современные интеллектуалы. Они равнодушны к речам о Боге, но оживляются, стоит в них проскользнуть упоминанию о Сатане. Конечно, может так быть, что здесь мы имеем дело с религиозным извращением или с неверно понятой модой. Но, возможно, и напротив – с меткой интуицией. Когда заходит речь о Сатане, рано или поздно всплывает проблема Бога. И Фроссар, как автор «36 доказательств существования дьявола», идет той же дорогой.
Ибо Сатану можно обозначить через добро, которое он старается уменьшить, но вместе с тем, сам того не осознавая, очищает. «Зло без добра, кроме как в добре, существовать не может», -- повторю я слова Cвятого Августина. Если зло не причиняет порчи, то оно и не является злом. Если причиняет, то лишь потому, что существует добро, которое умаляется. Если добро целиком истрачивается порчей, то ничего не остается от природы, которая подлежала порче. Тогда и зла, которое причиняло порчу, уже не будет – ибо не останется природы, в которой оно могло бы существовать.
Но зло существует, потому что существует добро, которое, к счастью, нельзя превозмочь. И в мире, который мог бы быть добрым и мудрым, но по разным причинам бывает жестоким, ужасающим, несправедливым, нелогичным – гипотеза существования дьявола многое объясняет. Вот почему люди, всерьез признающие, что дьявол действительно существует, не только поддаются нездоровому очарованию, но и проявляют, во-первых, глубокую веру и, во-вторых, -- интеллектуальную трезвость. Именно образ дьявола (“Повелитель мух”) помог У. Голдингу объяснить причины моральной деградации общества подростков на необитаемом острове. Или, прибегая к аллегории, -- деградации каждого людского общества. Над ролью слуг Сатаны в порче мира размышлял и польский политический фантаст Я. Зайдель в интервью, данном представителю журнала «Fantastyka» (№ 7/1983). С образом дьявола соприкасается и М. Орамус в «Арсенале», причем его дьявол-чужой – высшее существо, способное на некоторое великодушие.
Дьявол пугает и искушает, отталкивает и очаровывает. Хотя он всего лишь тень, противник, передразниватель, портач, обезьяна Господа Бога (поскольку обезьянничает, подражая Ему, и безотчетно Ему служит). Он кажется более колоритным, чем Бог, меньшим Его, поэтому более легким для охвата умом. Возможно, поэтому он гораздо чаще, чем Бог, гостит в произведениях человеческого искусства. Ведь в своем бунте против Бога дьявол напоминает самого человека, который иногда грозит кулаками небу.
Однако тут есть существенная разница. Дьявол не сомневается в существовании Бога. Трудно не верить в того, с кем борешься, поэтому, как это ни парадоксально, никто не может сравниться с дьяволом в силе веры. И в «Мастере и Маргарите», и в «Сердце ангела», и в «Агенте Низа» дьявол с сочувственным удивлением взирает на атеизм людей. Это повторяется, Сатана-противник в то же время походит на своеобразного посредника между Богом и человеком, на дополнение Бога также в плане логики. Теорема К. Гëделя о неполноте, примененная к теологии, приводит нас к утверждению, что Бога без дьявола разъяснить невозможно и наоборот.
Поэтому я подозреваю, что Фроссар зря тревожится. Хотя во всех названных здесь произведениях дьявола рисуют по-разному, однако нигде его образ не выламывается из рамок религиозной интерпретации. Режиссеры, художники, сценаристы, писатели входят в великий библейский миф, идут по тропе Зла, занимаясь при оказии безупречной теологической пропагандой. И таким образом болезненное очарование дьяволом крутит жернова Господних мельниц.
9. В статье «Po prostu Staszów!/Попросту Сташув!»Анджей Невядовский/Andrzej Niewidowski рассказывает о международной конференции «Фантастика: произведения – переводы – восприятие», состоявшейся в октябре 1988 года в г. Сташув. В этой конференции приняли участие около 80 поляков – представители издательств, критики, авторы, а также европейские переводчики с польского, в том числе МИРА ТЕЕМАН-ХАЛЬДЕН/Mira Teeman-Halden из Швеции, ЕВГЕНИЙ ВАЙСБРОТ из СССР, ЭЛИЗАБЕТ СТЕМБОР/Elizabet Stembor из Голландии, ЯРОСЛАВ ОЛЬША/Jaroslaw Olsza и ПАВЕЛ ВЕЙГЕЛЬ/Pavel Wejgel из Чехословакии, ВЕРА АТАНАСОВА из Болгарии, ПЕТРА ФРАНЧЕСКА ПОЛИ/Petra Francesca Poli из Италии. Некоторые из прозвучавших на конференции докладов позже будут опубликованы в журнале. Один из них нашел себе место буквально на следующей странице.
10. Этот доклад сделал член редакции журнала «Fantastyka», известный редактор-составитель антологий и переводчик c английского и русского языков Лех Енчмык/Lech Jęczmyk,
и называется он:
УНИВЕРСАЛЬНЫЙ ЯЗЫК КОСМОСА
Контакт с другой космической цивилизацией – один из самых старых и наиболее эксплуатируемых мотивов научной фантастики. Можно долго говорить о символической роли этого мотива, о связи между тем, как трактуется контакт-конфликт в произведении и тем, из какой страны происходит его автор и как давно это произведение было написано. Здесь, однако, я хотел бы остановиться лишь на одном аспекте контакта – на способе коммуникации.
Прежде всего, я сделаю одно замечание относительно происхождения научной фантастики. Это правда, что научная фантастика – дитя научно-технической революции, вот только с самого начала обозначились два разных подхода к ней: при одном подходе, рациональном и позитивистском, технологический прогресс воспринимался с энтузиазмом и безусловным одобрением, при другом, романтическом, -- недоверчиво или неприязненно.
Для представителей первого подхода, доминировавшего вплоть до конца пятидесятых годов, встреча разных существ – это встреча разумов. Хорошим примером тут может служить роман Владислава Уминьского«На другую планету», в котором используется идея немецкого математика, физика и астронома Гаусса (умер в 1855), предлагавшего послать сигнал марсианской цивилизации, вырубив в сибирских лесах просеку в виде гигантского треугольника, иллюстрирующего теорему Пифагора.
Не рационалисту трудно взять в толк, зачем затрачивать столько усилий, чтобы отправить такую убогую весть о себе. Кстати сказать, рационалисты очень долго верили в марсианскую цивилизацию и скорую встречу с нею. Например, один из самых выдающихся практиков научного мировоззрения нашего столетия, российский министр тайной полиции и гордость польского революционного движения в одном лице, Феликс Дзержинский, был также главой Комитета по делам межпланетных сообщений. Мне очень хотелось бы почитать рассказ, в котором пришельца из космоса тащат на Лубянку к председателю ЧК.
О рационалистах можно говорить сколь угодно долго, давайте, однако, посмотрим, как подходят к проблеме контакта романтики.
Забытая сегодня американская писательница Зенна Хендерсон в повести «Pielgrzymi/Странники» показывает, как пришельцы вступают в контакт не с интеллектуалами, а с простыми американскими фермерами, причем этот контакт осуществляется, что характерно, детьми обеих рас. Разные по происхождению существа предлагают друг другу не математические формулы, а понимание, симпатию и взаимопомощь.
(Пан Лех мог бы назвать и другое произведение Зенны Хендерсон на ту же тему -- рассказ «Subcommitee», а в переводе на польский язык «Podkomitet», который был напечатан в одном из знаменитых сборников «Kroki w nieznane», им же и редактировавшихся. Этот рассказ переведен и на русский язык под адекватным названием «Подкомитет». W.).
Позже такое понимание контакта – как соглашения сердец, а не разумов – стало появляться все чаще и чаще, и очень часто орудием контакта становился ребенок или чудак – результат «позитивной дезинтеграции» в терминологии профессора Кемпиньского – какой-нибудь сверхчувствительный изгой вроде тех, о которых пишет Мария Янëн/Maria Janion. Хорошим примером здесь может служить эмпат из рассказа Урсулы Ле Гуин«Обширней и медлительней империй». Ему мучительно пребывание в обществе агрессивных и толстокожих людей, и он с радостью навязывает эмоциональный контакт с растительным разумом другой планеты.
При рассуждениях такого рода могут оказать немалую помощь кинофильмы, потому что они подхватывают и доводят до банальностей уже обозначившиеся в литературе тенденции.
В фильме «Инопланетянин» представительница рационализированного мира взрослых в лице матери не замечает пришельца, хотя разве что не спотыкается об него. Ее глаза попросту не видят того, чего ее логичный язык не может назвать. Иначе ведут себя дети, чье мышление еще не полностью сформировалось, не втиснулось в схемы. Они видят, как сказал бы святой Павел, «ясными очами сердца», их чувства еще берут верх над логическим мышлением, и контакт между двумя космическими цивилизациями может быть навязан в области эмоций.
Не случайно Ип выходит к детям из-за плюшевых медведей и прочих игрушечных страшилок, с которыми – несмотря на их гротескный внешний вид – дети поддерживают эмоциональную связь, заходя за черту человек-не человек.
Хороший вариант развития этой темы предоставляет Джеймс Уайт в рассказе «The Interpreters/Переводчики». Он использует в нем результаты двух наблюдений: что чем моложе дети, тем легче они находят общий язык со своими ровесниками из других стран, и что дети лучше «понимают» своих маленьких братишек и сестренок, чем родители. В рассказе контакт осуществляется на уровне младенец-младенец, затем малолетний ребенок передает сообщение родителям, а уже те связываются с властями.
И в заключение серии примеров – два отечественных романа. В «Солярисе»Станислава Лема иноземный разум контактирует с землянами также на эмоциональном уровне. И, похоже, это аккурат одна из тех немногих областей, в которых Лем слабо разбирается.
Материализованная эмоциональная жизнь героев Лема вращается вокруг мочеполовых процессов и сотворенных в молодости мерзостей. Никто из них не выбрался за рамки своих гнусных личных проблем, никто даже не выкрикнул «Кингсайз для каждого!» (Поскольку, как я уже говорил, НФ-кино по натуре своей творение не оригинальное, отмечу, что это перифраза того удивительного восклицания, которым завершается «Пикник»: «Счастье для всех даром!»)
Подобный, хотя гораздо глубже раскрытый контакт с существом высшего порядка описывается в «Арсенале»Марека Орамуса. Герой этого романа значительно более интересен, более сложен, да и сам контакт также представлен значительно интереснее и несет в себе богатый теологический подтекст. Человек отдает всего себя контакту, чужак же для общения с низшим существом создает специальные эманации, посредников, которые, испытывая к человеку жалость, выпрашивают для него помилования, а точнее говоря – воскрешения индивидуума, «перегоревшего» в результате соприкосновения с намного более могучим существом.
Так как, согласно Бердяеву, наша цивилизация вступила в эпоху нового средневековья, тему контакта с Иным можно рассматривать как модель связи Человек – Бог. Если мы представим себе Бога в виде суперкомпьютера (коль уж мы обречены на мышление аналогиями, почему бы нам не расширить их круг?), то для связи с ним нам нужны язык и терминал, приспособленный к нашим возможностям. Таким терминалом, путем к неисчерпаемым запасам суперкомпьютера, является для людей Христос. Он так и говорит об этом: «Я есмь путь» и «никто не приходит к Отцу, как только через Меня». Он же является также языком и выступает в этой роли под названием Логос. Язык, которому Христос учил нас, это, как известно, язык любви. Святой Павел подчеркивает решающее значение знания этого языка, утверждая: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я медь звенящая, или кимвал звучащий».
И это логично. Интеллектуальный контакт между находящимися на разных уровнях существами крайне не удовлетворителен для обеих сторон. Но когда рациональный язык подводит, можно продолжать воздействовать друг на друга любовью. Вспомним, сколько радости дает нам общение с братьями нашими меньшими – собаками, хотя ведь не слишком много наберется тем, которые мы можем с ними обсудить.
Так что универсальный космический язык существует и мы ему обучены, а в конце концов нам придется сдавать по нему экзамен.
облако тэгов
