Г. Ф. Лавкрафт «Зов Ктулху»

«Зов Ктулху» — это текст, который знает каждый, кто хоть сколько-нибудь соприкасался с лавкрафтовской мифологией. И именно поэтому его легко недооценить. Когда имя Ктулху стало мемом, фигуркой на полке, названием рок-группы и текстом на футболке — сам рассказ, из которого всё выросло, оказался заслонён собственным культурным следом. А между тем это — фундамент. Не потому, что здесь впервые появляется Ктулху (он появлялся и раньше, в черновиках и упоминаниях), а потому, что здесь Лавкрафт впервые выстраивает полную, замкнутую систему своего мироздания — и делает это с точностью, которой не всегда достигал в более масштабных вещах.

Структура — вот первое, что поражает. Повесть состоит из трёх частей, каждая из которых — самостоятельный рассказ, и все три связаны не сюжетом, а нарастанием. Первая часть — «Глина и ужас» — рассказывает о находке барельефа, сделанного студентом-художником Уилкоксом после серии сновидений, в которых он видит город под водой и слышит слово, которое не может произнести. Вторая — «Крысы в стенах» — нет, не та, другая: инспектор Леграсс находит в болотах Луизианы культ, чьи участники поклоняются идолу, точь-в-точь похожему на барельеф Уилкокса. Третья — «Безумие с моря» — моряк Йохансен сталкивается с Ктулху лицом к лицу, в океане, на затопленном острове, который поднялся со дна. И Лавкрафт собирает эти три истории не как новеллы в сборник, а как осколки — осколки одной картинки, которую читатель должен собрать сам. И вот эта осколочная структура — не приём, а суть: Лавкрафт говорит, что истина о мире не дана целиком никому. Каждый видит фрагмент. И только когда фрагменты складываются — возникает картина, от которой хочется отвернуться.

Рассказчик — Фрэнсис Уэйленд Тёрстон, который разбирает бумаги покойного деда, профессора Энджелла, — не герой. Он — собиратель. И в этом его функция: он не переживает ужас напрямую, он находит свидетельства ужаса. И от этого — двойной эффект: с одной стороны, мы видим ужас через два слоя чужого опыта (Тёрстон пересказывает записи деда, который пересказывает чужие показания), и это создаёт ощущение дистанции, документальности, почти научной отстранённости. С другой — именно эта дистанция и делает финальное столкновение с реальностью таким сокрушительным: когда из-за всех слоёв пересказа, из-за всех архивных записей и академических формулировок вдруг прорывается — живое, непосредственное, телесное — Йохансен и его яхта, и остров, и Ктулху, — контраст между бумажной отстранённостью и физической встречей бьёт как током.

Первая часть — сны Уилкокса — на мой взгляд, одно из самых недооценённых мест у Лавкрафта. Художник, который не ищет приключений, не копает в архивах, не плавает к неизведанным островам, — а просто спит. И во сне слышит. И лепит. И то, что он лепит, — не плод его фантазии, а точная копия идола, найденного за тысячи миль, в болотах, людьми, с которыми Уилкокс никогда не встречался. И вот этот момент — когда искусство становится каналом, через который древнее просачивается в современность, — работает тоньше, чем любой монстр. Потому что Уилкокс — не жертва и не герой. Он — радио. Приёмник, который настроился на частоту, которой быть не должно. И от этого — страшно: ты не можешь защититься от того, что приходит во сне. Не можешь закрыть дверь, не можешь уехать, не можешь не спать. Сон — единственное место, где человек беззащитен абсолютно. И Лавкрафт это знает.

Вторая часть — культ в болотах Луизианы — даёт ответ на вопрос, который первая часть только задаёт: если Ктулху снится, значит, он реален? И если реален — значит, кто-то ему поклоняется? Леграсс, полицейский, который находит культ, — типичный лавкрафтовский рациональный наблюдатель, но здесь он выполняет важнейшую функцию: он — свидетель, чьи показания невозможно отвергнуть. Идол, закадровый текст песнопений, пленные, убитые в ритуале, — всё это материально, осязаемо, задокументировано. И когда профессор Уэбб опознаёт в идоле Леграсса ту же фигуру, что и на барельефе Уилкокса, — два осколка складываются, и картинка начинает проступать. И от этого — не страх, а предчувствие: если два независимых источника говорят об одном и том же, значит, это не вымысел. Значит, это — фон. Фон нашей реальности, который мы просто не замечаем.

Третья часть — Йохансен и остров — это вершина. И вот здесь Лавкрафт делает то, чего не делал ни в одной другой своей вещи: он показывает Ктулху. Не намёком, не через последствия, а — напрямую. Остров Р'льех поднимается со дна океана, и Йохансен и его команда видят его. Геометрия — невозможная: углы, которые не должны существовать, поверхности, которые обманывают глаз. И Ктулху — живой, двигающийся, тянущийся вверх. И вот что здесь гениально: Йохансен не герой. Он не сражается с Ктулху, не побеждает его. Он таранит его яхтой — и Ктулху разлетается на куски, но тут же начинает срастаться. И Йохансен бежит. И в этом бегстве — вся правда о человеке в лавкрафтовском мире: ты не победил. Ты просто убежал, пока он собирался заново. И он соберётся. И когда-нибудь ты не успеешь убежать.

И вот здесь — то, что связывает «Зов Ктулху» со всем, что я писал выше про другие вещи Лавкрафта. В «Храме» командир идёт в глубину — один человек, один путь. В «Сиянии извне» цвет уничтожает ферму — одно место, одна семья. В «Вратах Серебряного Ключа» Картер выходит за пределы «я» — один опыт, одна личность. В «Зове» — масштаб другой. Ктулху видят во снах художники в Провиденсе, полицейские в Луизиане, моряки в Тихом океане, эскимосы в Гренландии, культисты на островах. Он — фон, общий для всего человечества. И от этого — не личный ужас, а глобальный: ты не можешь спрятаться, потому что то, что зовёт, зовёт всех. Просто не все слышат. Пока.

Знаменитая фраза — о том, что самые милостивые существа на земле — те, кто не пытается осмыслить хаос, и что в определённые эпохи из него проступают очертания, которые наш разум не может вместить — это не просто красивая формулировка. Это — тезис, который повесть доказывает от первой до последней строки. Лавкрафт показывает: знание — не спасение. Знание — опасность. Каждый, кто в повести узнаёт что-то о Ктулху, — страдает. Уилкокс сходит с лихорадки. Профессор Энджелл умирает — может быть, от страха. Йохансен умирает — не от встречи с Ктулху, а от того, что не может забыть. Тёрстон, рассказчик, понимает, что следующая цель — он. И когда он заканчивает свой текст, он понимает: он знает слишком много. И Ктулху не забыл тех, кто его разбудил.

Почему 10, а не меньше: потому что «Зов Ктулху» — это текст, в котором нет слабого звена. Структура — осколочная, и каждый осколок — самостоятельный шедевр. Язык — плотный, но не перегруженный, как в «Хребтах» или «Ред-Хуке»: Лавкрафт здесь нашёл тот ритм, который в «Сиянии извне» довёл до идеала, а в «Зове» — сохранил при большем масштабе. Тема — выражена полностью: человек — не центр вселенной, а случайность; знание — не сила, а проклятие; древнее — не зло, а факт. И финал — последние слова Тёрстона, который знает, что умрёт, и знает почему, — это не клиффхэнгер и не нравоучение. Это — признание. Признание человека, который сложил осколки и увидел картину, и теперь не может её забыть. И от этого — спать не будет.

Сравнивая: «Храм» — лаконичнее, но уже. «Сияние» — точнее, но локальнее. «Врата» — глубже, но философичнее. «Зов Ктулху» — это текст, в котором Лавкрафт собрал всё, что умел, и не переборщил ни в чём. Масштаб — глобальный. Форма — сжатая. Язык — выверенный. Ужас — неотвратимый. И когда закрываешь книгу — первое ощущение: всё сказано. Не потому что ответ дан, а потому что вопрос поставлен так, что ответ не нужен. Ктулху спит в Р'льехе. Он проснётся. И ты ничего не можешь сделать. И в этом — весь Лавкрафт. В одной повести.

10/10 — потому что это текст, после которого мир кажется тоньше. Стены — тоньше. Небо — ниже. А море — глубже, чем ты думал. И где-то в нём, на дне, в невозможной геометрии каменных башен, что-то ждёт. Не злится, не торопится, не замечает тебя. Просто — ждёт. И когда ты это понимаешь — не в уме, а в теле, в том месте, где рождаются мурашки, — ты понимаешь, зачем нужен хоррор. Не чтобы напугать. А чтобы напомнить, что ты — мал. И что малость — не повод для отчаяния, а единственно честное состояние, в котором человек может смотреть в небо и знать: небо смотрит обратно. И в нём — нет глаз.

Лавкрафт из тех авторов, у которых создание фантастической вселенной выходит на 11 из 10, а все остальные аспекты написания книг – как повезет. «Зов Ктулху» в этом плане эталон: сам Ктулху, мертвый город Р’лайх и Великие Древние давно стали частью поп-культуры, а сюжет и персонажей повести, скорее всего, не вспомнит большая часть тех, кто ее читал.

Причина в том, что сюжет и персонажи здесь ощущаются веревочкой, на которую автор нанизывает длинные монологи с лором вселенной – и рассчитывает, что за величием космического ужаса, раскрывающегося в этих отдельных микроисториях, никто неприметной и чисто функциональной веревочки не заметит. При желании, сюжетную веревочку и потерять не страшно. И не сложно – иногда связки между монологами разных людей восхитительны, например: рассказчик читает заметки своего дяди, который пересказывает слова инспектора полиции, который разговаривал со старым моряком, который услышал от какого-то китайца странную легенду. До инспектора как добрались еще понятно, а откуда выкопали моряка (и что моряк забыл высоко в горах, где сидел китаец) – предлагается не задумываться. Интересно ли читать разрозненные сообщения людей, столкнувшихся с непостижимыми сущностями и их культами – да. Легко ли это делать, учитывая, помимо вороха рассказчиков, еще и немалое количество флешбеков с флешфорвардами – может быть, кому-то, но не мне.

(Надо сказать, что еще и косяки перевода (от Елены Любимовой) подкинули сложностей. В одном месте я нешуточно залипла, пытаясь осмыслить момент: «Наконец полицейские добрались до мелколесья и увидели беснующееся племя. Четверо идолопоклонников кружили в танце, одному стало дурно, еще двое тряслись и рыдали, но, к счастью, их плач заглушала какофония оргии. [Инспектор] плеснул воду из болота в лицо потерявшему сознание». Пришлось влезть в оригинал, чтобы выяснить, зачем инспектор Леграсс так заботился о потерявшем сознание культисте. «Four of them reeled, one fainted, and two were shaken» — «Четверо покачнулись…», и речь, конечно, о полицейских. Похожую ситуацию, хоть и менее абсурдную, заметила и в паре других мест).

Такой же формальностью, как и сюжет, мне видится трансформация взглядов повествователя, который переходит от полного скептицизма к исследовательскому интересу, а затем к грозящему помешательством ужасу перед открывшейся ему картиной мира. Звучит неплохо, если бы на каждую из этих фаз приходилось чуть больше, чем пара предложений. Да и отдельные причины его эмоциональных потрясений, вроде, гм, шока от необычности породы камня, из которого вырезан идол Ктулху, заставляют поднять бровь. То же и с моряком, который протаранил яхтой хтоническое божество, после чего пошел готовить ужин – зато от посещения полиции поседел как лунь. И вроде бы психологические состояния действующих лиц в «Зове Ктулху» должно играть немалую роль, но Лавкрафт прямым текстом анонсирует состояния, а не дает читателю их почувствовать по каким-нибудь признакам.

И после трех абзацев ворчания, заключение – неплохая повесть, советую. Потому что кому не хочется посмотреть на истоки лавкрафтианской мифологии? Картина, складывающаяся из разрозненных сообщений со всех концов земли, завораживает. Масштаб происходящего и, главное, ощущение чего-то величественного и страшного в грядущем – можно почувствовать.

Не могу сказать, что мне все нравится в манере письма Лавкрафта – возможно, построй он другой баланс между лором, сюжетом и внутренним миром персонажей, и величие чудовищ, пришедших со звезд в незапамятные времена, не грозило бы потеряться за занудством. Но от рыбы не требуют лазить по деревьям, я это принимаю. Думаю, что тем, кто понимает, чего от автора ждать и чего от него ждать не стоит, и согласен на авторские условия, «Зов Ктулху» доставит удовольствие от прочтения.

Представьте себе, что у вас некогда был дедушка, под присмотром которого вы выросли. Когда-то он был для вас непререкаемым авторитетом, человеком который разбирается во всем, что только есть в жизни, имеющим ответ на любой вопрос.

Потом, когда вы стали постарше (а дедушка — подряхлее) вы стали замечать, что его мудрость в меняющемся мире устарела. Когда-то она, несомненно, была актуальна, но не сейчас. Время от времени дед еще мог дать ценный совет, но все реже. Вы начинаете сознавать, что он помогал вам решать задачки по математике (хотя сам — биолог) не потому, что он хорошо знает математику, а потому что такие задачки может решить любой взрослый с IQ больше 90. Вы замечаете, что теми навыками починки выключателей и замены порвавшихся уплотнителей в кранах, которым он вас обучал, более или менее владеет почти любой взрослый (и многие, кстати, получше, чем ваш дедушка). Когда вам впервые разбил нос дворовый хулиган, дед учил вас драться. Но позже, посетив пару серьезных спортзалов, вы поняли, что дедушкины наставления на уровне «левой отбиваешь, а правой — в нос паршивцу!» — не более чем профанация. Да и вообще, вы поняли, что дедушка сам не знал и не мог знать множество вещей, нередко ошибался сам, а бывало, что и служил для вас далеко не лучшим примером.

Но все же вы, даже повзрослев, не забывали его, приезжали раз в месяц-другой, с грустью замечая, как он стареет, а в «трогательной смеси мудрости и маразма» (с) баланс печально смещается от первого ко второму. Вы говорили с ним каждый раз на одни и те же темы, потому что он не помнил прошлых разговоров, а, может, потому что вам обоим было приятно говорить об этом. Вспоминали по много раз одни и те же случаи, потому что хотели еще раз пережить светлые моменты.

И когда, наконец, его не стало, вы искренне печалились о нем, потому что вместе с ним ушла часть вашей жизни, которая не вернется уже никогда. Потому что кто-то должен научить человека решать простенькие задачки, чинить выключатели и давать сдачи хулигану. Какими бы простыми и примитивными эти вещи ни казались, именно они формируют основу личности, делают нас теми, кем мы являемся.

Естественно, со временем мы перерастаем все это. Мы учимся сложным вещам, находим свой путь в жизни. На смену задачкам приходят диссертации, выключателям — строительство дачи и ведение дел с собственностью, дворовым потасовкам — защита своего мнения в работе и, возможно, своих прав в инстанциях. Но все равно, в глубине личности решение всех этих задач уходит корнями в дедушкины уроки.

И разве человек, который заложил в нас основы всего этого, не заслуживает, чтобы его помянули добрым словом? Конечно заслуживает. Поэтому мы, хоть и редко, но навещаем могилу деда, чтобы посидеть полчасика в тишине и вспомнить.

«Помнишь, как мы ходили в поход в Карелию? Ты еще ужа испугался?»

«Да, деда, помню. Конечно помню...»

Сегодня, разумеется, романы Лавкрафта кажутся простоватыми, наивными и уже вряд ли кого-то испугают. Скорее вызовут ироническую улыбку. Но была бы современная фантастическая и фентези-литература такой, какая она есть без его вклада в ее основы? Очевидно, что нет. Ктулху не остался в своем Р'Льехе, проткнутый бушпритом корабля. Он растворился во всей литературе ужасов, фантастики и фентези. Он — в некроморфах Dead Space, в иллитидах D&D, в демонах Варпа из Warhammer и вообще почти в любом мрачном культе, из каждого второго фентези-романа.

Поистине, Лавкрафт — пусть не единственный, но полноправный дедушка современной фанастики.

Склоним же пред ним пыльные шлемы.

Как и многие читатели, я взлелеял и выпестовал свой литературный вкус, отталкиваясь от априорной, вроде как самой собой разумеющейся установки на то, что искусство должно нести разумное, доброе и вечное. Что книга, не содержащая размышлений о добре и зле, каких-то глубоких философских мыслей – это зря написанная книга, пустая трата бумаги. А потом в какой-то момент задался вопросом: правильно ли это? Ведь существуют целые виды искусства, изначально не подразумевающие осмысленности: инструментальная музыка, например, или абстрактная живопись. И если можно переживать катарсис от девятой симфонии, откуда же берется совершенно иной стандарт в отношении литературы? Почему мы так часто требуем от книг глубокомысленности, и не можем позволить им просто быть красивыми?

Говард Лавкрафт – один из тех людей, чьи произведения напоминают, почему авторов книг принято называть не мыслителями, а именно писателями. И в этом смысле “Зов Ктулху” является если не вершиной его творчества, то как минимум наиболее ярким и наглядным примером. Ведь сюжет рассказа абсолютно плоский и, на первый взгляд, достоин в лучшем случае низкобюджетного фильма-трешачка про нашествие инопланетян из тряпья и пластилина (кстати, одна такая стилизованная экранизация именно с тряпичной куклой Ктулху таки появилась). Психологического мира героев толком нет, один древний слепой ужас перед чем-то столь же античным и подслеповатым. Философии – лишь первый абзац о невежестве, как о защитном механизме. И что Лавкрафт хотел сказать? Ради чего все это написано?

А написано ради самого процесса. Написано, простите за тавтологию, писателем, а вовсе не философом или психологом. Властителем душ, а не умов. Это рассказ ни о чем, и он, как и множество других лавкрафтовских рассказов, не сутулится, стесняясь собственной безыдейности, а напротив, стоит с гордо поднятой головой, утверждая, что литература, подобно музыке и живописи, имеет полное право быть бессмысленной — до тех пор, пока она по настоящему утонченна. И так же как многие ученые с чувством собственного превосходства над “ремесленниками” занимаются “чистой наукой”, не имеющей в обозримом будущем никакого прикладного применения, Лавкрафт, можно сказать, занимался “чистым искусством”. Прекрасным в своей пустоте, нарциссически упивающимся собственной вычурностью, кокетливо прячущим половину лица под маской сухой документальности. Чистым искусством, заставляющим мурашки бегать по спине не от того, как это глубоко, а от того, как это красиво.

Чистым искусством, рождающим не мысли – но чувства.

«Проявлением наибольшего милосердия в нашем мире является, на мой

взгляд, неспособность человеческого разума связать воедино все, что этот мир

в себя включает», — так начинает Лавкрафт эту дивную повесть. И, следуя убеждению своего героя, он оказывает это милосердие и нам, читателям, оказавшимся в его мире. Приятно быть милосердным, когда играешь Бога.

Лавкрафт, правда, не создал своего мира, но именно благодаря этому он создал один из самых увлекательных и таинственных мифов. Его мир невозможно представить в виде карты, и именно поэтому за всеми его историями проглядывает территория. Остается до конца непонятным, как соотносятся между собой Великая раса, Старая Раса, Старейшины, Ктулху и прочие циклопические порождения лавкрафтовской фантазии. Миф Лавкрафта — это паззл, мозаика, калейдоскоп, в которых какие-то кусочки явно отсутствуют, а какие-то не стыкуются друг с другом. Целостной картинки нет, есть осколки, следы, останки, обрывки и прочие фрагменты, хотя и несколько однообразные, похожие друг на друга.

И это хорошо, это милосердно. Вместо того чтобы создавать замкнутый, герметичный, детально проработанный мир со своей историей, географией, религией, геополитикой, языком, расами и всем прочим, Лавкрафт намекает на нечто неведомое. Если бы он создал свой целостный мир, это был бы только его мир, явно искуственный, явно фантастичный, явно литературный. Картину мира нельзя создать, потому что мир бесконечен, а любой его образ обрезан и ограничен. Нельзя связать все воедино. Иначе это уже не будет реальность, с которой сталкиваешься после пробуждения или в результате случайного стечения обстоятельств. Иначе не будет страшно. И это было бы в высшей степени немилосердно — оставить читателя ни с чем, объяснив все. Лавкрафт сверхреалистичен и сверхфантастичен, его проза сверхскупая, документальная, хроникальная, протокольная, и в тоже время сверхбогатая, наполненная до краев ужасом. Это противоречия. Но, как мы помним, всего воедино связать нельзя.

Ни ужаса, ни трепета, ни тягостного ожидания. Мне навязчиво говорят о страшном, отвратительном, чудовищном, — но практически ничего в подтверждение этого не описывается, кроме весьма нелепой уродливой фигурки. Не удалось создать амосферы напряженности, не вышло чувства надвигающегося кошмара. Ужас не создается, он навязчиво декларируется — и потому выглядит бледно.

Быть может, мне достался не лучший перевод (Серова, Лебедев и др.)? Иначе я не понимаю, почему эта слабая работа так высоко оценивается...

Решил тут я на днях приобщиться к творчеству Лавкрафта, а то стыд да позор — до сих пор ничего не читал. Но мне нравится, когда я сам прихожу к ознакомлению какой-то книги или творчества определённого автора в целом. Удачно так приобщился.

Что мы имеем? С самого начала автор задал определённый тон, теперь я понимаю, что такое «лавкрафтианская атмосфера», тягучая и апатичная, безнадёжная и устрашающая, которая отлично прослеживалась в том же «Монстрологе» Рика Янси. Возможно концепции этого рассказа присуща некая старомодность, но давайте не будем забывать, что написан он в далёком 1928 году.

Очень понравился язык автора, живой, осязаемый. Описания тоже очень живые и красочные. Есть даже детективная линия. Хронометраж небольшой, но автор сумел наполнить свою историю динамикой, интригой. Правда где-то в середине рассказа эта интрига немного себя исчерпывает, появляется Великое Зло, пришедшее с далёких звёзд, неуничтожимое и всеобъемлющее. Перебор или нет? Если эта тематика красной нитью проходит через всё творчества автора, то в этом случае наверное проблема не автора, а моего восприятия.

А ещё здесь прорисовывается масштаб, планетарный, от которого захватывает дух. Некоторые факты преподносятся буднично, но каждый факт складывается в общий пазл. Ведь события происходят по всему миру. По всему миру люди в религиозном экстазе произносят заветные слова на мёртвом языке «В своем доме в Р'льехе мертвый Ктулху спит, ожидая своего часа».

Понравился главный герой. Человек, которому случайно в руки попало запретное знание, расследование, которым занимался умерший родственник. И первое устремление главного героя — не желание довести дело умершего до конца, а попытка извлечь из этого знания выгоду. Как он сама объективно характеризует свои действия — «То, что я смог получить из первых рук, подтвердило известное мне из рукописи моего деда и, тем не менее, вновь взволновало меня; теперь уже я не сомневался, что напал на след совершенно реальной, исключительно тайной и очень древней религии, научное открытие которой сделает меня известным антропологом. Моей тогдашней установкой по-прежнему оставался абсолютный материализм». Но, в конечном итоге он осознаёт, что запретные знания потому и запретны, что если их предать огласке, начнётся хаос. Это проявление не статичности, а перемены в суждениях и характере героя, ведь наблюдать за чем-то неизменным так скучно.

«Восставший может уйти в бездну, а опустившийся в бездну может вновь восстать. Воплощение вселенской мерзости спит в глубине, ожидая своего часа, а смрад гниения расползается над гибнущими городами людей. Настанет время – но я не должен и не могу думать об этом! Молю об одном – коль мне не суждено будет пережить эту рукопись, пусть мои душеприказчики не совершат безрассудства и не дадут другим людям ее прочесть».

Итог: прекрасный образчик мистического хоррор-рассказа, с полным погружением в историю: ты словно слышишь эти завывания в ночи и глухие удары тамтама, странные шорохи и чувство всеобъемлющего ужаса. А ещё автор сумел достойно завершить историю, поставить главную точку.

Спокон веков в пучине океана

Громада Кракен беспробудно спит.

Он слеп и глух, по туше великана

Лишь временами бледный луч скользит.

---

Рассказ являет собой ярчайший пример завышенных ожиданий. Поскольку образ Ктулху с некоторых пор стал визитной карточкой Лавкрафта, многие начинают знакомство с его творчеством именно с этого произведения. И быстро разочаровываются. Поскольку суровая правда состоит в том, что «Зов Ктулху» не только не является лучшим шедевром Лавкрафта, но даже не является таковым в собственно Ктулховском цикле. Чисто с литературной точки зрения рассказ — добротный ужастик на каждый день, не более. Я хорошо помню собственное разочарование, когда было прочитано последнее предложение. Как, подумал я, и это всё?

Между тем, рассказ обладает весьма очевидным достоинством — масштабностью поднятой темы. Заложенные в нем идеи верой и правдой будут служить Лавкрафту на протяжении многих лет, воплотившись в обширном цикле произведений, и породив в итоге то, что называется мифологией Ктулху. Именно с этой точки зрения я и предлагаю его оценивать.

Поэтому, желающим приобщиться к мифологии Ктулху — читать рассказ однозначно. Как необходимый элемент мозаики, без которого она не сложится в целую картину.

Тем же, кто хочет просто «попробовать» Лавкрафта, я бы посоветовал выбрать какое-нибудь другое «блюдо», пусть даже и из Ктулховского цикла. Те же «Хребты безумия».

Учитывая все вышесказанное, ставлю 8.

Сравнительно небольшая новелла «Зов Ктулху» в богатом творческом наследии Лавкрафта по прихоти судьбы стала его визитной карточкой. Вряд ли писатель предполагал, что так получится, тем более с этой вещью. Но история расставила все по своим местам и благодаря высшей справедливости мы можем наслаждаться фирменным языком и приемами автора в этой замечательной, пробирающей до дрожи в коленках истории.

По Земле прокатывается волна необъяснимых диких случаев умопомешательства: людям снятся страшные сны с гипнотическими образами, фанатики совершают жертвоприношения, телепаты и ясновидцы всех мастей сходят с ума от открывшихся им бездн грядущего зла. Параллельно упоминается о землетрясениях и волнениях в мировом океане. Что происходит? Ответ очевидный: пробудился великий Ктулху.

Повествование в новелле Лавкрафт строит своим фирменным приемом — он подает выдуманное как нечто реально существующее, для чего прибегает к документальному, нарочито бесстрастному изложению фактов и событий. Благодаря этому мы с затаенным дыханием следим за хронологией пробуждения великого древнего чудовища — так, словно это происходит в действительности. Словно мы читаем репортаж с места событий. В чем-то предвосхитив жанр романа-катастрофы, автор рисует перед нами образ древнего Зла — настолько древнего, что самая седая человеческая цивилизация покажется по сравнению с ним детским садом.

Здесь кроется еще один фирменный прием автора — отодвигать человека на периферию сцены, уступая место силам, в тысячи, миллионы раз более могущественным и прибывшим из такой бездны космического мрака, что наша планета и все человечество покажутся на этом фоне ничтожной песчинкой — одной из мириадов.

Образ Древних кочует из одного рассказа Лавкрафта в другой, из романа в повести, образуя единый цикл со своей причудливой мифологией под названием «Мифы Ктулху». Чем дольше читаешь текст, тем явственнее ощущается нагнетание жуткой атмосферы — по части создания такого эффекта Лавкрафт настоящий мастер. Атмосфера древнего ужаса постепенно набирает критическую массу, чтобы сдетонировать в нужный момент и обернуться сценой пробуждения древнего чудовища, поднявшегося из морских пучин. В произведениях Лавкрафта не случайно океан и вода — это источник опасности, хранилище древнего Зла.

Лавкрафт создал целый культ, основанный на тщательно продуманном мире — мрачном древнем мире, где правят иные боги и сущности, способные стереть всю нашу расу в порошок одним движением щупальца или что у них там есть в распоряжении. Ощущение собственной ничтожности и благоговейный трепет перед такими порождениями мрака наполняют все произведения писателя, а эта новелла является программной и центральной в его творчестве, являя пожалуй его лучший образчик.

Непередаваемо прекрасное творение, что окутывает читателя уже с первых страниц неким ореолом тайны и загадочности, окружает атмосферой ужаса и мистики, вводит в состояние стагнации умственного восприятия всего окружающего мира, ибо ничего более, кроме данного рассказа, мозг ощущать не желает.

Текст непостижимо красив, он изобилует необычайно мастерским описанием как окружающей среды, так и чувств персонажей, что говорит не только о мастерстве автора, но и о его неописуемо «живой» фантазии, ибо история, что описывается здесь — выдумана. Да, он преподносится в качестве реально произошедших событий, запечатлённых в хрониках, газетах, дневниках да журналах путешественников. И подобная стилистика лишь придаёт особой остроты, взвивая саспенс просто до необозримых высот: чувство, словно подобные события реальны, меня лично не покидали не на мгновение. Также на данный эффект действует и огромное множество отсылок да аллюзий, которыми опять же пестрит текст, чётко давая читателю осознать не только состоятельность да образованность Говарда Лавкрафта, но также и ощутить всю мощь этой псевдодокументалистики, что так качественно создаёт иллюзию правдивости действий, описанных в рассказе.

Антураж чего-то непознанного да необузданно ужасающего непрерывной нитью пронизывает всю повесть. Пленив нас с первых строк, произведение не желает отпускать до последних слов, в которых не раскрывается смысла всего произошедшего — нет. Они служат лишь предостерегающим предупреждением, ввиду которого лишь чётче слышится неясного происхождения звук за спиной, да паника подспудно овладевает сознанием, позволяя стынуть крови в жилах.

Это бесконечно отличное произведение, со времени своего написания не постаревшее не на день — контекст времени лишь создаёт дополнительные штрихи обстановке отчуждённости, вечной опасности и безысходной мрачности. Говард Лавкрафт по праву вошёл на страницы истории литературы, как писатель, что создал жанр ужаса именно таким, каким мы его видим сегодня. Публике же, далёкой от подобных текстов, его наследие уж явно известно по имени одного исполинского чудовища, что породила фантазия сего писателя: того самого Ктулху, заслуживающего также своё место на страницах энциклопедии жанра и внимания, которым я призываю Вас одарить Его — и создатель Его, и Он непосредственно сам этого заслуживают.

Безусловный эталон своего жанра, который хорош абсолютно во всем.

Подача истории через записи рассказов свидетелей страшит намного сильнее, чем если бы главный герой видел это сам (как в «Дагоне»).

Обстоятельное повествование на английский манер, в котором, наконец, нет фраз типа «это невозможно было описать словами» — автор находит слова, чтобы описать и Ктулху, и циклопические пейзажи, и неземной материал, из которого сделаны фигурки Ктулху.

Неожиданный тонкий юмор. Например, нервный скульптор Уилкокс, имеющий «склонность к позерству и аффектации», подозрительно напоминает самого «раннего» Лавкрафта. Или вот это великолепное предложение:

«Лишь двое из захваченных пленников оказались вменяемыми настолько, чтобы их можно было повесить, всех же прочих разместили по различным лечебницам»

Окончание рассказа также показалось мне блестяще остроумным.

Лавкрафт как никогда убедителен — в Ктулху по ходу повествования действительно начинаешь верить, с замиранием сердца вспоминая про одиннадцать километров Марианской впадины.

Недостатки при желании найти, конечно, можно. Например, фигурка из неземного камня не исследуется учеными в секретных лабораториях, а преспокойно стоит в музее. Йохансен явно написал свою рукопись на английском не для того, чтобы не прочла жена, а для удобства главного героя (ведь иначе он мог просто использовать шифр, написав все на родном языке). А схватка Йохансена с Ктулху довольно нелепа и свидетельствует о том, что Лавкрафт не считал человеческие силы и способности такими уж ничтожными, как про него говорят (особенно на фоне его нынешних последователей и подражателей). Но для меня все это мелочи, неспособные испортить общего впечатления.

В итоге, пугает — да, заставляет задуматься — да, атмосфера — полная.

Эмблематичный шедевр. Понятно почему народ так загорелся этой идеей — восстанием Ктулху из глубин моря. Даже в «Соус парке» эту идею использовали в серии про катастрофу «Дипвотер хорайзент». Читал среди бела дня в электричке, в дрянном пересказе (не тратьте на него время!) Е.Любимовой. И все равно пробрало по самое немогу. ГФЛ настоящий мастер описаний космических и временных бездн, очень проникаешься ощущением чуждости и вброшенности человека во Вселенной. Это какой-то триллер-экзистенциализм.

Лавкрафта все поругивают за излишнюю описательность и монологизм. А между тем в короткой повести у него совместились и научные изыскания, и масштабная полицейская спецоперация, и сражение с пиратами, и древний инопланетный город, буквально пожирающий незваных путников. И все ловко увязано и подогнано. Очень атмосферно и сплошной экшен.

Занятный рассказ. Опять же читал его в иллюстрациями Баранже, что позволяло видеть картинку происходящего. Читал этот рассказ, а в голове возникал ассоциации с другими произведениями — например разгром шабаша культистов, — это и «Секретный фарватер» Платова, с «грохотом индейских барабанов и светящейся дорожкой на воде», и игра Бладрейн, где действие тоже происходит в Луизиане, тоже культ вуду, только вызываемый монстр другой, «Апокалипсис сегодня» когда бойцы приплыли к вотчине сумасшедшего полковника... ну а приключения на море, — как тут не вспомнить Бермудский треугольник, Летучего голландца опять же, и капитана Дейви Джонса из фильма ПКМ с щупальцами на харе... Чтож ГЛ — был одним из первопроходцев в данном жанре, и поэтому стоит отдать ему должное.

Сам Ктулху, как божество, показался не сильно грозным, но его инопланетное происхождение описано хорошо, в том числе и приключения моряков в его обители. А учитывая продолжение в Хребтах Безумия, даже возникает вопрос легитимности данного статуса). Не понял правда, почему город ушёл обратно под воду, вроде повторного землятресения не было, так что наверное через годик перечитаю/полюбуюсь на иллюстрации, авось разберусь...

Охренеть!!!

Таких впечатлений я не получал со времён первой, прочтённой мною книги.

Взявшись читать произведение давно ушедших дней, я рассчитывал на ощущения, описанные многими коллегами, о «безужасном» ужасе. И, наверное, именно такое мнение о «Зове» сложилось у меня много лет назад в далёких 90-х прошлого века, поскольку, помню я лишь факт прочтения рассказа и ни чего более. Но вся соль данного произведения в том, что знакомиться с ним следует только набравшись определённого опыта прочтения более современного фэнтези. Нет, нет, вы не ослышались, именно фэнтези, а не хоррора. Только после этого оно способно произвести эффект разорвавшейся бомбы, а понимание истоков творчества современных авторов становится настолько явным, что душа начинает петь от собственной прозорливости. С той лишь разницей, что начинаешь видеть не будущее, а прошлое. В пару десятков страниц автору удалось поместить:

— тихоокеанскую «Атлантиду» с «тёмными» атлантами (знаете, как в современном фэнтези, тёмные эльфы);

— прообраз Терминатора, воссоединяющегося в свою первоначальную форму из разметавшихся клочьев;

— описание сущностей, способных изменять законы природы (помните как у Сандерсона — Сзет — Убийца в Белом);

— телепатическую связь с вмешательством в чужие сны;

— и, конечно же, воспетый временем феномен «Тёмного Властелина», ждущего своего часа...

Да, по началу, я тоже думал, что вряд ли дочитаю сей «сухой» текст до конца, но по мере продвижения, я понял, что именно такая, «хронологичная», манера повествования и стала здесь самой уместной.

Не могу оставить без внимания главных героев рассказа. Да психологии мало, может даже совсем нет. Но блин! Ведь большинство из нас именно такие, чем можем заслуженно гордиться, — с необузданной страстью к неведомому, тайному и т.д. А это, согласитесь, может затмить многие недостатки.

В завершение, отвечу на вопрос, терзающий некоторых читателей, «Почему никто из персонажей не уничтожил записи о происшедшем, дабы уберечь будущие поколения?» Всему виной — ЗОВ КТУЛХУ.

А сейчас нас вплотную подведут к маленькой дверце в дальнем тёмном углу заброшенного парка позади мрачного пустынного замка. Дверца криво висит на развалинах древнего склепа и покрыта непонятными пугающими знаками. А за ней непроглядный мрак, в котором завывает то ли ветер, то ли неведомое чудище и слышны далёкие вопли: «Пнглуи мглунафх Ктулху Р'лайх угахангл фтагн». И теперь уже неважно, рискнёте вы приоткрыть эту дверцу или нет — скоро она сама слетит со своих ржавых петель и то, что «не мертво и пребывало в вечности», как сказано в «Некрономиконе», яростно вырвется в наш мир. Ктулху фтагн!