20. Очередная «изчуланная» статья польских журналистов-исследователей Агнешки Хаски (Agnieszka Haska) и Ежи Стаховича (Jerzy Stachowicz), напечатанная на стр. 65—66, носит название:
Время от времени раздаются голоса, утверждающие, что искусство рецензирования книг устарело, и что рецензии на книги: а) слишком короткие, б) слишком длинные, в) слишком подробные, г) недостаточно подробные, д) слишком злобные, е) недостаточно злобные, ж) содержат фразу «книга хорошо читается» и т. д. (удалите ненужное).
Ну раз так, мы решили углубиться в прошлое именно для того, чтобы посмотреть, как рецензировались фантастические книги в довоенной периодике. Интересно, что эти рецензии появлялись не только в литературных журналах, но и в бульварной прессе, известной как «красная», и к рецензировавшемуся автору относились с уважением, обращаясь к нему строго как к «господину N» или "госпоже N". Из этого не следует, что в рецензиях не было ложек дегтя и всякого рода придирок и злопыханий.
Прежде всего, перед каждым рецензентом стояла задача не только оригинально описать ту или иную книгу, но и побудить читателя к её прочтению. Поэтому в рецензиях много пафоса и вычурных определений. Например, в статье «Романтика и роман» Евстафий Чекальский (Eustachy Czekalski “Romans i powieść”) высказал следующее мнение о рассказе Стефана Грабиньского «Демон движения» (Stefan Grabiński “Demon ruchu”, 13 сентября 1919 г.): «Его текст не полыхнул сгорающим метеором, а постепенно двигался по пути яркого воображения и упрямой, целенаправленной склонности создавать собственные сны о действительности. (...) Г-н Грабиньский хочет идти по путям неведомых предназначений человеческих. “Демон движения” — это почти препарирующее исследование людей, одержимых манией железнодорожного сообщения».
Рецензент также отметил, что г-н Грабиньский вызывает у читателя скорее нотки сочувственной меланхолии. Эта меланхолия витает над всеми произведениями г-на Грабиньского, поэтому возникает опасение, что новеллы г-на Грабиньского оттолкнут рядового читателя своей монотонностью. Но если принять его способ восприятия реальности, каждое произведение г-на Грабиньского доставляет наслаждение. Это жестокое наслаждение — следовать по опасному пути смелого наблюдения, но оно дает возможность заглянуть в душу человеческой трагедии.
Грабиньский нравился критикам -- в журнале «Głos Narodu» от 8 мая 1922 года о «Книге огня» (“Księga ognia”) они писали: «Мы видим живое, оригинальное воображение, непосредственность наивной веры, поэзию невероятностей. В целом в монотонности нашего художественного творчества Стефан Грабиньский — уникальное и чрезвычайно интересное явление».
Аналогичных похвал удостоился Бруно Винавер (Bruno Winawer). В рецензии Яна Лëрентовича, опубликованной в газете “Express Poranny” 18 января 1925 года (Jan Lorentowicz -- публицист, критик, президент польского PEN-клуба, директор варшавских театров и редактор произведений Яна Кохановского), мы читаем, что Винавер — один из самых оригинальных талантов нашей современности, и в глубине продуктов его творчества мы всегда находим восхитительную кроткость характера, открытого к восприятию человеческой боли, хотя подавляющего в себе эмоции, и даже сознательно подменяющего эти эмоции смехом или самоиронией.
Лëрентович также уделил значительное внимание галерее ловкачей и пройдох, населяющих произведения Винавера – они там мечутся туда-сюда с головокружительной скоростью, как марионетки, как маньяки с жалкими душами, как рабы мизерных амбиций, привычек, желаний или страстей. Это интриганы, стремящиеся к легкому успеху, безобидные или легкомысленные авантюристы, жонглеры концепциями, парадоксисты, передающие свое внутреннее состояние путем построения изысканных фраз, полу- и четвертьличности, застывшие в какой-то псевдонаркотической зависимости или ложном убеждении в собственной ценности.
Совершенно банально
Иногда, особенно в газете “Wiadomości Literackie”, над несчастными фантастическими произведениями попросту изощренно издевались. «Систему доктора Каро» Адольфа Новачиньского (Adolf Nowaczyński “System doktora Caro”) сравнивали с посадкой семейства миниатюрных стервятников на печень собственной совести (№ 23 от 1927 года), а роман Болеслава Жарновецкого «1974 год» (Bolesław Żarnowiecki “Rok 1974”) был описан следующим образом: «Этот слабо разработанный с точки зрения фантастики и изобретательности роман содержит ряд хороших описательных фрагментов в манере Жеромского. Я связываю это с чувством внутренней слабости у автора» (№ 34 от 1930 года).
Роман Ежи Брауна «Отель на плаже» (Jerzy Braun “Hotel na plaży”) рецензент счел романом с недостатками, «но с недостатками, надо сказать, особого вида -- в форме изложения, особенно в диалогах. Жуткого там более чем хватает, но жуткой атмосферы не создается» (№ 33 от 1927 года). В рецензии романа Яна Карчевского «Бацилла» (Jan Karczewski “Bakcył”) подчеркивается, что по сравнению с рассказами о технических изобретениях это произведение весьма оригинально. Конечно, как и подобает рецензенту газеты “Wiadomości Literackie”, не обходится без ложки дегтя в бочке меда: «Эту идею можно было бы развить в стиле литературных видений будущего Уэллса, чего, Карчевский конечно не сделал». Однако заключение для этого периодического издания звучит необычно: «Книга, достойна прочтения. Талантливость написания и литературная культура поднимают ее намного выше уровня среднестатистической романной продукции» (№ 34 от 1930 года).
Над переводами также всячески измывались. О романе Эдгара Райса Берроуза «Тарзан и золотой лев» (Edgar Rice Burroughs “Tarzan i złoty lew” было написано: «Трудно испытывать особую благодарность к переводчикам Берроуза за то, что они вводят его романы в круг нашего чтения, поскольку романы эти не дотягивают даже до уровня хотя бы хорошей приключенческой литературы. В его творчестве мы видим проявление самого что ни на есть неудачного литературного усвоения теории Дарвина» (№ 36 от 1927 года).
Переводчиков также безжалостно критиковали за их ошибки: «Добротный в целом перевод содержит ряд стилистических погрешностей. Например, переводчица, к сожалению, называет жителя Атлантиды “атлантидианином”». Подобным образом оценивали французский роман -- «Извечная песнь» Мириам Харри (Miriam Harry “Odwieczna pieśń”): «Единственным интересным аспектом этого безнадежного романа являются ошибки перевода. Короткая цитата: (...) “страна лотофажей, где Одиссей и его спутники” — переводчики не знали, что речь идет о лотофагах, и схалтурили, даже не потрудившись заглянуть в словарь Лярусса».
Очень веселая и оптимистическая книга!
Большинство рецензий фантастических произведений были, однако, положительными, хотя следует отметить, что восхищение фантастикой не всегда было полностью бескорыстным, особенно в тех случаях, когда рецензии писались коллегами-литераторами. Например, Мечислав Смолярский (Mieczysław Smolarski) часто хвалил творчество Марии Хелены Шпиркувны (Maria Helena Szpirkówna), и касаясь ее рассказов «Свет в раскопанной могиле» (“Światło w rozkopanej mogilie”) и «Протокол одного сеанса» (“Protokół jednego seancu”), написал следующее: «Изобретательные и в своей логике вполне ортодоксальные по отношению к предыдущим результатам оккультизма, они при чтении вызвали у меня холодный трепет, что является стремлением каждого автора фантастических произведений» (“Gazeta Warszawska”, 25 мая 1923 года).
В свою очередь, рецензируя рассказ «Человек, который сошёл с ума» (“Człowiek, który zwariował”), он отметил: «Активный талант панны Шпиркувны, жаждущий чего-то нового, должно быть, проделал долгий путь (...) Чрезвычайно романтические темы, окутанные кладбищенской атмосферой, модернизированы тем, что основаны не на народных верованиях, а на оккультных практиках (...) Книга оставляет впечатление кладбищенской часовни в полуночи». Однако следует быть справедливым к Смолярскому, который отметил также и недостатки: «Доставляют огорчение некоторые языковые погрешности, которые можно объяснить тем, что поэтесса провела последние несколько лет в стране призраков» (“Gazeta Warzawska”, 22 мая 1924 года).
Раз уж зашла речь о Смолярском, стоит в заключение вспомнить его ответ на вопрос «На что живут писатели в наши дни?», заданный в опросе ежемесячного журнала “Świat” в сентябре 1931 года. Смолярский горько сетовал на кризис и упадок читательства: «В целом писатели живут за счет оплачиваемой работы, слабо связанной с писательством или вовсе с ним не связанной: журналистики, должностных ставок в государственных или местных органах власти, распродажи библиотек, сдачи комнат внаем в собственных квартирах. Переводы не обеспечивают даже самого скромного существования, поскольку они еще хуже оплачиваются (...) Гонорар за перевод, включая авторизацию, составляет всего несколько сотен злотых, в то время как серьезные издательства обычно платили в десять раз больше уже за сами авторские права польского автора. Трудно ожидать от писателя, чтобы он работал бесплатно, иногда в течение до шести месяцев. Ситуация еще больше усугубляется кино и спортом, яростными врагами книг, особенно этим последним, который, пробуждая в молодежи нездоровую тягу к рекордам, полностью отвлекает ее от чтения. Тяжелая доля литераторов -- вина и позор общества, которое теперь явно считает литературу ненужной. Если так будет продолжаться, у нас не будет литературы вообще».
К счастью, он ошибся.
