Детский художник Александр Штеффенсмайер нарисовал очаровательную корову Лизелотту в 1998 году. С тех пор миллионы детей и взрослых ждут новых историй о проделках веселой и любознательной коровы, а ведущие немецкие издательства соревнуются за право издавать книги талантливого иллюстратора.
— Александр, скажите, работать для детей трудно? Как получилось, что вы стали именно детским иллюстратором?
— Я не думаю, что работать для детей как-то особенно трудно. Главная причина, по которой я работаю для детей, состоит в том, что в детской книге средствами живописи можно рассказать историю. Как художник я получаю огромное удовольствие от того, что могу передать не только основной сюжет, но и множество дополнительных деталей, добавить с помощью рисования какие-то смешные моменты. Когда я был ребенком, мне нравились комиксы. А в них развитие действия гораздо важнее отдельно взятой картинки. Позднее, во время учебы в Мюнстерской школе прикладных искусств, я узнал, насколько разными могут быть детские книги.
— Есть ли у вас какая-то сознательная установка на детский читательский адрес? Скажем: сегодня я работаю для ребенка такого-то возраста, ориентируясь на его способ мышления. Или творческий процесс протекает как-то иначе? — В процессе работы я редко думаю о своей целевой аудитории. Мне кажется то, что удивляет, забавляет и радует меня, нравится и детям. Такое отношение к процессу создания детской книги разделяют многие мои коллеги. К тому же, дети часто гораздо умнее и любознательнее, чем мы о них думаем. И если все время делать скидку на возраст, есть опасность ограничить или нарушить творческий процесс, который происходит во время общения ребенка с книгой. Если же во время работы приходится делать что-то принципиально новое, то я советуюсь со своим издателем и редактором.
— Были ли курьезы в понимании ваших книг, неожиданные для вас детские реакции? — Меня забавляет то, как быстро дети находят любые ошибки, неточности. Именно поэтому так важно прорабатывать сюжет подробно, в противном случае вас замучают вопросами типа: «А почему Лизелотта будет это делать? Почему бы ей просто не сделать то-то…»
— Лизелотта — не первая веселая корова в детской литературе. Почему вы выбрали в качестве героя своих книг именно корову? — А меня наоборот удивляет тот факт, что коров в детской литературе так мало. Из них же выходят такие прекрасные герои детских книг! Коровы большие, но добродушные животные, они немного медлительны, но в то же время очень любопытны. А рисовать огромную корову на тонких ножках — особая радость для художника, я уже не говорю о возможностях черно-белой гаммы. Другая причина моей любви к коровам состоит в том, что я вырос в деревне, где у моего дяди была ферма. Когда придумываешь корове имя, всегда хочется выбрать что-то связанное с землей, что-то, напоминающее о старых добрых временах. Мне сразу понравилось имя «Лизелотта» с двумя «л», оно прекрасно звучит. Некоторые зарубежные издатели «Лизелотты» попросили разрешения изменить имя коровы, но тоже подобрали для героини довольно милые имена: Жозефина (Испания), Флорентина (Каталония), Матильда (Польша), Лотта (Дания).
— Какие вопросы о любимой героине дети задают вам чаще всего? Был ли какой-то особенный, удививший вас вопрос? — Часто я сам читаю детям свою книгу, и моя задача состоит в том, чтобы вовлечь детей в историю о Лизелотте. Я спрашиваю, например, какой подарок можно подарить Лизелотте. Я очень люблю этот момент в общении с детьми, потому что очень часто у них возникают идеи, которые никогда бы не пришли мне в голову. Один мальчик, например, все время отвечает «молоко». Часто Лизелотте советуют подарить вкусный букет цветов или игрушечного почтальона.
— Идеальные условия работы для вас какие? — В настоящий момент я работаю в уютной студии вместе со своими коллегами, со многими их которых мы познакомились во время учебы. У меня есть возможность работать самостоятельно, но какие-то вопросы я с удовольствием обсуждаю с коллегами. Есть только одна вещь, которую я хотел бы изменить — наличие временных рамок. Времени всегда не хватает. С другой стороны, это очень мотивирует.
— Вы встречаетесь со своими читателями, используя наглядные материалы. Расскажите о формате этих встреч. Как вы к ним готовитесь? — Важное преимущество, которое есть у автора-иллюстратора, в отличие от просто писателя, например, состоит в том, что картинка может обогатить содержание книги. Во время встреч с читателями иллюстрация всегда оказывается в центре внимания. Чтобы показать иллюстрацию или ее часть детям, я использую видеопроектор. Часто я останавливаюсь на иллюстрации специально, чтобы найти конкретные детали. Это делает наши встречи особенно интересными и для меня самого, потому что детям часто приходят в голову удивительные решения. Другая важная составляющая этих встреч — рассказ о том, как делается книга: от первых набросков до выхода из печати. Это, как правило, интересно детям постарше. Кроме того, я, конечно, показываю, как создаются иллюстрации.
— Сегодня все издатели жалуются, что дети не читают. И чем старше ребенок, тем сложнее усадить его за книгу. Как отвечает на этот вызов времени детский художник Александр Штеффенсмайер? — По своему опыту я знаю, что наиболее эффективный способ привлечь внимание ребенка к книге — это читать ему вслух. В детстве когда мне читала мама, я тоже хотел научиться читать. Я взял в руки книгу, несмотря на то, что еще плохо знал алфавит. Для чтения вслух лучше всего подходят иллюстрированные издания. Читая такие книги, можно сделать паузу и поговорить об иллюстрациях. Я стараюсь сделать чтение книг увлекательным и для самих взрослых, ведь часто они читают ребенку одну и ту же книгу снова и снова.
— Россия, к сожалению, пока не может похвастаться большим количеством интерактивных музеев для детей. Вы принимаете участие в таких проектах в Европе. Расскажите об этом опыте, пожалуйста. — Я нахожу иллюстрирование нехудожественной литературы очень интересным занятием. Найти оптимальный путь представления информации, понятный и нескучный одновременно — интересная задача для художника. В самих выставках я пока не участвовал, но работал над созданием анимации, которая использовалась в музеях. Наиболее значимым я считаю проект сайта, целью которого было познакомить детей с личностью Бетховена. Проект был осуществлен при поддержке музея Бетховена в Бонне и создавался с просветительской целью. Оказавшись на сайте, вы можете узнать много интересного о великом композиторе, выбрав один из нескольких языков описания: немецкий, английский, французский или испанский.
— В России наблюдается бум детской иллюстрированной книги. Появились и iPad-приложения. Для вас иллюстрированная книга и электронная детская книга — разные продукты? — Что касается меня, то я сторонник бумажных книг. Я люблю держать книгу в руках, перелистывать страницы, вдыхая их запах. Мне важно иметь книгу в качестве объекта, который можно поставить на полку. Я думаю, что для любой книги — как бумажной, так и электронной — главное это ее содержание. Отличная иллюстрированная книга останется отличной иллюстрированной книгой, даже если вы читаете ее в электронном виде. iPad — это вызов художнику, и серьезный, в первую очередь потому, что для него создаются интерактивные продукты, продукты на грани книги и игры. Мне очень интересно, как будет развиваться iPad-литература.
— Детская литература сегодня издается не только для детей. У Лизелотты есть поклонники среди взрослых, которые покупают книги в качестве арт-объекта? — Да, я знаю, что взрослые часто покупают детские книги для себя. Прежде всего, так поступают коллекционеры. Некоторые взрослые действительно находят мои книги забавными. Среди них есть и те, кто коллекционирует предметы с изображением коровы. Мне особенно приятно, когда родители рассказывают, что находят в моих книгах что-то для себя. Именно поэтому я так забочусь о том, чтобы в книге было побольше забавных деталей, чтобы взрослым читателям тоже не было нескучно. Эти детали могут отсылать, например, к контексту мировой художественной культуры: портрет перебинтованного Ван Гога в раме, на которую тоже намотан бинт, или знаменитый стог сена Моне, который я поместил в курятнике. Детей тоже интригуют подобные детали, но создаю я их специально для взрослых.
Может быть кому-то захочется почитать о текущих достижениях и планах прошлогоднего дебютанта — Роберта Хейса, автора «Ереси внутри». Если да, то предлагаю вашему вниманию небольшое интервью, взятое у него Михиром Ванчу из Fantasy Book Critic.
MW: С возвращением на Fantasy Book Critic. В то время как большинство писателей вполне комфортно себя чувствуют во вселенных своих дебютных произведений, ты всем вопреки написал самостоятельный роман о совершенно другом мире. Из каких соображений ты пошёл на этот шаг?
RJH: Спасибо, что пригласили меня ещё раз. Думаю, что я захотел сделать что-то другое; проведя последние пять лет в работе над миром трилогии «Связующие узы», я захотел передышки. Как наверное и у любого автора фэнтези, в моём воображении крутится несколько миров и целый сонм происходящих в них историй.
Во время написания «The Price of Faith» у меня появилась идея рассказа с участием двух основных персонажей «It Takes A Thief To Catch A Sunrise» («Чтобы поймать рассвет, нужен вор»), и после того как я перенёс её на бумагу, она меня настолько очаровала, что захотелось пойти дальше и переделать её в полновесный роман.
MW: «It Takes A Thief To Catch A Sunrise» будучи историей ограбления находится во многих милях от твоего гримдарк-дебюта в плане персонажей, мрачности сюжета и языка. Ты почувствовал необходимость написать столь отличающуюся вещь или этого потребовала сама история?
RJH: Понемногу и того и другого. Сама история не нуждается в большом количестве насилия, секса и брани, поэтому я сознательно постарался использовать их по минимуму. Мне кажется, что поведение персонажей — это отражение их мира. Мир созданный для «Связующих уз» — тёмный, суровый, жестокий и непрощающий, и населяющие его персонажи — его достойные чада. Мир «It Takes A Thief To Catch A Sunrise» полон интриг, обмана и надежды, и мне кажется, что герои отражают эти качества.
MW: Пожалуйста расскажи, как родился «It Takes A Thief To Catch A Sunrise»? Что вдохновило тебя и чего ты пытался добиться в этом романе?
RJH: Итак роман начался с рассказа, происходящего в мире, идею которого я уже приличное время разрабатывал: немного стимпанкообразной науки, немного магии стихий и немного религиозного фанатизма. Всё в кучу, я знаю, но надеюсь, что в конце концов мне удалось всё увязать. :D
Мне нравятся истории о мошенниках. От фильмов вроде «Одиннадцать друзей Оушена» до книг а ля «Обманы Локки Ламоры» Скотта Линча. Мне импонирует идея команды воров, которая против невозможных ставок похищает то, что нельзя украсть. В то же время мне хотелось добавить романтических отношений Бонни и Клайда (только без массовых убийств), написать о паре, средоточием всей жизни которой являются очевидная и глубокая любовь, испытываемая ими друг к другу, и трепетный восторг от кражи.
MW: Итак роман переиздаётся, причём под новым названием и обложкой. Расскажи нам о причинах.
RJH: Я решил перезапустить «The Northern Sunrise» из-за возможного продолжения и с желанием поменять обложку на более привлекательную. В моей голове был образ и я нашёл художника, который мог бы его достойно реализовать (и он это сделал). Потом я убил месяц на попытки придумать новый заголовок. Неожиданно моя сестра предложила вариант: «It Takes A Thief To Catch A Sunrise» и он мне мгновенно понравился. Он позволяет написать продолжение (или продолжения) начинающееся с «It Takes A Thief ...».
MW: Персонажи в «It Takes A Thief To Catch A Sunrise» являются одним из основных достоинств книги. В частности Изабель и Жак, с их тёплыми и трогательными любовными отношениями. Кроме того опасно восхитительны Амори и Францеза. В чём секрет создания образов таких интригующих и изощрённых людей?
RJH: Мне кажется, что в этом очень сильно помогает взросление в семье мамы-психолога. :D Я пытаюсь создавать реалистичных персонажей, давая им сильные стороны и недостатки, надежды и мечты, а также конфликты с другими героями и с собой.
MW: Так всё таки, это будет одиночный роман, и если да то, что ты будешь писать дальше? Вернешься ли ты в мир трилогии «Связующие узы»? Если же нет, то на чём ты сосредоточишь внимание в продолжении?
RJH: На данный момент я таки планирую продолжение, но пока до него ещё далеко. Его события будут происходить в другой части мира, где стихийная магия гораздо сильнее, а Жак и Изабель столкнутся с очень сильной конкуренцией. Тем не менее, следующий мой проект — это «Best Laid Plans», серия продолжающая «Связующие узы», в том же мире и с некоторыми старыми персонажами, но с гораздо большим количеством пиратов.
MW: Спасибо ещё раз за твоё время. Чего твоим поклонникам стоит ждать в 2015 году и в дальнейшем?
RJH: Ещё раз спасибо за приглашение. В мае этого года будет переиздание «The Price of Faith» (третьей книги трилогии «Связующие узы») от Ragnarok Publications, ну, и остаётся возможность, что первая книга «Best Laid Plans» появится до конца года.
https://fantlab.ru/art34">http://www.fandom.ru/inter/icons/ashmarin..."> Яна Ашмарина перед открытием своей выставки на "Страннике — 2001". Фото Владимира Ларионова.
Как случилось, что ты стала заниматься иллюстрированием фантастики и фэнтези?
Исторически сложилось, поэтому ответа типа: "Ах, да мне она всегда нравилась, фантастика, в смысле, с самой первой пеленки представляла, как буду ее иллюстрировать" — не дождёшься.
Иллюстрация уже создана в воображении, когда ты приступаешь к работе или неизвестно, чем закончится процесс? Как много времени уходит на "изготовление" одного рисунка?
Это, вообще-то два вопроса, а не один. Чем закончится процесс, абсолютно неизвестно. А время зависит от размера рисунка. От дня до месяца.
В основном ты используешь тушь и перо, а как насчет других техник живописи?
Перо и тушь и живопись — несколько разные вещи. Перо и тушь — это графика. Другими техниками живописи по мнению большинства я не владею.
Тебя обвиняют в чрезмерной любви к ориентализму. Прокомментируй, пожалуйста.
Ни разу не слышала подобных обвинений. Очевидно, яму копают где-то в других местах, а не там, где мне приходится бывать. Если серьезно, то я рада, что обвиняют. Значит, получилось.
Почему в собрании сочинений Толкина, выпущенном издательством "Terra Fantastica" совместно "АСТ", твои рисунки к "Властелину Колец" не вошли в соответствующие тома, а появились в книге "Толкин и его мир: Энциклопедия"?
Потому что Толкин — проект почти полностью "АСТ", а там не любят платить. Ни художникам, никому. А художник моего уровня стоит денег. В "АСТ" не всегда любят даже писать имя художника, чьи работы они используют. А энциклопедию делали уже мы.
Ты по-прежнему иллюстрируешь только любимые книги или соглашаешься работать по заказу, за соответствующую оплату? Поступают ли они (заказы)?
Я соглашаюсь работать по заказу за соответствующую оплату, если книга мне нравится. Все остальное идет лесом. Заказы поступают, хотя и не так изобильно, как раньше. Издатели опять вошли в полосу экономии бабок на чем только можно, а культура издания книги идет ситхам на рога.
Говорят, что Урсуле Ле Гуин, настолько понравились твои рисунки к ее роману "Левая рука тьмы", что она запретила другим художникам иллюстрировать эту книгу. Правда ли это?
Так говорят.
В брошюрке "Who is Who", традиционно выпускаемой к очередному Конгрессу фантастов России, тебя несколько неуклюже называют одним из "отцов-основателей" премии "Странник". Поведай, как все начиналось?
После одного из Интерпрессконов, на квартире у другого отца-основателя выпивало и закусывало несколько человек, известных (более-менее) в мире фантастики и книгоиздания. Разговор частично шел о премиях. Кто-то сказал, что всем хорош "Интерпресс" + "Улитка", но это премии не профессиональные. В том смысле, что первый — приз зрительских симпатий, а вторую дают тому, кому скажет АБС, благо это лично его премия. Слово за слово, и вот на дворе уже восьмой, по-моему, "Странник".*
Как ответственный редактор "Terra Fantastica", скажи пару слов о состоянии дел в издательстве. В частности, как обстоят дела с серией "Секретные материалы"?
В частности, если бы заказчик давал больше времени и денег, дела обстояли бы еще лучше, чем сейчас.
Яна, если можно, расскажи немного о своем детстве и родителях. Ты появилась на свет в Баку, училась и работала в Екатеринбурге (Свердловске), Санкт-Петербурге (Ленинграде), Степногорске, Свердловске-45. С чем связаны твои географические перемещения?
С работой родителей. Они оба врачи. Они ездили, я ездила.
Традиционный вопрос — над чем сейчас работаешь, каковы ближайшие творческие планы?
Закончить четвертую книгу о "Разбойном эскадроне" в серии "Звездные войны" и добиться от заказчика нового пула. Это — как редактор. А художнику очень хотелось бы дождаться от г-на Назарова В. обещанного заказа на Толкина. Время-то бежит.
[Интервью с автором биографий Лимонова и Филипа Дика, а также книги про альтернативную историю и романов с элементами фантастики. Чтоб привязка была. Но вообще он чуть ли не лучший писатель Франции.]
Известнейший французский писатель и режиссер, автор скандальной биографии Эдуарда Лимонова, стал в уходящем году одним из наиболее запоминающихся гостей Эстонии.
Кажется, в Эмманюэле Каррере нет ничего такого, что было бы непримечательно – будь то предки, среди которых участник заговора против Павла I, или писательская карьера, принесшая Карреру множество наград и звание одного из лучших французских сочинителей современности, или биографии Филипа Дика и Эдуарда Лимонова, или участие в жюри Каннского кинофестиваля, или снятые им фильмы, в том числе – о России... Обо всем этом мсье Каррер рассказал «ДД».
Запретный скелет в семейном шкафу
– Британская газета The Guardian назвала вас «самым важным французским писателем из тех, о которых читатель никогда не слышал». В англоговорящем мире вы сравнительно малоизвестны, но на родине вами гордятся. Как вы относитесь к славе?
– Я не столь знаменит, чтобы слава стала для меня проблемой. (Смеется.) Моя писательская репутация росла медленно и на протяжении многих лет. Я шел к успеху маленькими шагами. За последние 15 лет число людей, читающих мои книги, мало-помалу увеличивалось. Мне кажется, это просто замечательно, когда сообщество верных читателей становится все больше и больше. Меня это вдохновляет. С такой славой легче свыкнуться психологически – нет того шока, который сопровождает внезапный успех. С другой стороны, в меня как в писателя это вселяет уверенность. Я не могу сказать, что мой читатель – это мой поклонник. Нет, для меня он скорее партнер: время от времени мы с ним играем в шахматы...
– В вас течет русская кровь, вы неравнодушны к России, к ее истории, культуре, языку. Пишут, что среди ваших предков были как сановники, так и цареубийцы...
– Цареубийцы? Нет, не припомню. Мои предки были белыми, а не красными. Впрочем... Я думаю, речь идет о русском аристократе, который участвовал в заговоре против императора Павла, то есть, можно сказать, был цареубийцей. Но революционером он, само собой, не был. Мой дед со стороны матери был грузин, его супруга, моя бабушка, – русская, после революции они оба уехали из России и встретились в эмигрантских кругах в Париже. Моя мама, Элен Каррер д’Анкосс, урожденная Елена Зурабишвили, появилась на свет во Франции, но домашним языком в семье был русский.
– Насколько ваши корни влияют на вас как на писателя?
– В первую очередь мое происхождение повлияло на меня как на читателя: я полюбил русскую литературу. Однако ее любят и многие французы без русских корней. Русские классики, великие писатели XIX века, стали неотъемлемой частью французской культуры. Моя мама стала крупным специалистом по Советскому Союзу и России, в 1990 году ее избрали во Французскую академию, во Франции это самое высокое признание научных достижений. Из-за маминой профессии я долгое время считал, что для меня как для писателя безопаснее держаться от России подальше.
Мой первый большой контакт с Россией произошел в 2000 году, когда я поехал в Котельнич, город на русском Севере, чтобы снять документальный фильм о венгерском солдате, который содержался в тамошней психушке. После этого я стал ездить в Россию, принялся учить русский, на котором говорю неважно – вот почему мы беседуем на анг-лийском... (Переходит на русский.) У меня очень хорошее произношение, но... (Возвращается к английскому.) Но словарный запас небольшой, и с грамматикой беда. Русские думают, что я знаю русский, когда я говорю первое предложение, потом они разочаровываются... (Смеется.)
– В «Русском романе» вы пишете о вашем дедушке, белогвардейце, который во время нацистской оккупации Парижа был переводчиком у немцев, за что его потом казнили...
– Казнили – не совсем точное слово. Когда война закончилась, он просто исчез. Конечно же, его убили как коллаборациониста, но ни суда, ни приговора не было. К нему домой пришли люди, посадили его в машину – и больше никто ничего о моем дедушке не слышал.
– Как я понимаю, ваша мама была против того, чтобы вы писали об этом эпизоде.
– Когда человек исчезает, он превращается в призрак. В моей семье был призрак – скелет в шкафу, так сказать. Я понимаю, почему мама была против: когда дедушку увели, ей было всего 16 лет, для нее это был страшный удар, она боялась, ей было стыдно, потому что дедушка сотрудничал с немцами... Маме не нравилась сама идея рассказывать кому-либо об этом эпизоде. Но когда писателю говорят, что можно рассказать обо всем, кроме какой-то одной истории, именно о ней ты и хочешь написать. Когда книга вышла, мама на меня разозлилась, но потом мы помирились.
Эдуард Лимонов, парадоксов друг
– Герой вашей самой популярной в России и на Западе книги – русский писатель, скандальный радикал, инакомыслящий бунтарь, национал-большевик и так далее, и так далее. Я знаю, что вы отказываетесь называть книгу «Лимонов» биографией...
– Да, это была бы очень скверная биография: биограф обязан проверять факты, а я этого не делал.
– Почему именно Лимонов?
– Я хотел написать что-то о посткоммунистической России, о моральном климате, о хаотическом русском мире – и искал героя. Случилось так, что я вновь встретился с Лимоновым, которого знал еще в 1980-х в Париже. Я и представить не мог, что он станет однажды вождем русских скинхедов... Еще сильнее я удивился, когда вскоре после смерти Анны Политковской узнал, что в определенных демократических кругах в России к Лимонову относятся с большим уважением. Я захотел изучить это противоречие и отправился в Россию, чтобы написать о Лимонове статью для журнала. Мы не виделись 15 лет. Я попросил у него разрешения быть рядом с ним две недели, он согласился.
Шел 2008 год, впереди маячила президентская кампания, Лимонов хотел принять участие в выборах. Этого не случилось, но я был рядом с ним на пике его политической активности... После этих двух недель я в принципе перестал понимать, что ощущаю к Лимонову – то ли огромное уважение, то ли крайнее отвращение. Тут-то я и понял, что нашел что искал: возможность написать приключенческий роман – ведь жизнь Лимонова состоит сплошь из приключений, – который одновременно стал бы книгой об истории современной России. Лимонов парадоксален. Даже если вы не считаете его героем в реальной жизни, он вполне может стать героем романа.
– Как Эдуард Лимонов отреагировал на вашу книгу?
– Он решил ничего не говорить о ней публично, воздержаться от комментариев. Но я знаю, что он очень доволен моей книгой. Лимонов не согласен с моими оценками, но по большому счету ему все равно. Он достаточно умен, чтобы понимать: книга, которую написал тот, кто с тобой не согласен, лучше книги, написанной твоим обожателем. И еще: Лимонов, конечно, отличный писатель, но ему интересно не столько писать книги, сколько самому быть героем романа. Так что он мне благодарен. Он вычитывал перевод, публикует рецензии на книгу на своем сайте... Да, он сказал мне, что если бы он пришел к власти, такие, как я, были бы в ГУЛаге. Это была полушутка. Для него я – буржуазный интеллектуал, таких людей он презирает.
– Вы осуждали Лимонова, когда он воевал за сербов. Сейчас он поддерживает Путина в том, что касается Крыма и Донецка...
– Я думаю, Лимонов находится ныне в очень неудобном положении. Годами он был оппонентом Путина, и притом очень храбрым оппонентом, не боявшимся пойти в тюрьму за свои убеждения. Лимонов – вечный борец. Беда в том, что Путин тоскует по империи, по коммунизму, по сильной власти точно так же, как сам Лимонов. Путин воплощает в жизнь его мечты...
– Вы начинали как беллетрист и написали пять романов, после чего переключились на нон-фикшн – книги о своей жизни, или жизни других людей, или о том и о другом. Художественная литература вам наскучила?
– Это решение не было сознательным. В середине 1990-х я работал над книгой о кровавом преступлении, которое на самом деле произошло во Франции, в итоге получилась документальная книга «Изверг». Я писал ее целых семь лет. Потом попытался написать что-то придуманное, но не смог – и переключился на документальные книги. Забавно: в то же самое время я начал писать от первого лица. Для меня эти вещи связаны. Когда сочиняешь книгу о придуманном человеке, можно написать «он думает», «он чувствует», – герой ведь в твоей голове.
Сочиняя книгу о реальном человеке, «он думает» уже не напишешь. Только «я думаю». Как ни странно, мне комфортнее писать документальные, полуавтобиографические вещи. Это не рациональный выбор. Мне кажется, это то, что я должен делать. Если я что и умею, то писать нон-фикшн. Тут нет какого-то идеологического презрения к роману как к жанру, «роман мертв» и все такое. Я читаю фикшн, и если мне в голову придет идея художественного романа, я его, конечно, напишу.
– Вас считают чрезвычайно откровенным писателем: в своих книгах вы не щадите ни вашу семью, ни ваших друзей, ни самого себя. Ради чего вы так поступаете?
– (Долгая пауза.) Я стараюсь рассказать что-то о мире через призму собственного опыта. Это все, что у меня есть. Да, опыт – штука интимная. Хотя говорить о себе можно что угодно, это легко, тут нет особого риска. Вопрос в том, что ты говоришь и пишешь о других. Но у меня есть только одна книга, в которой я изложил интимные вещи, касающиеся других людей, – «Русский роман». Я это сделал, я не раскаиваюсь, но впредь делать этого не буду. С другими моими книгами все по-другому – кажется, я не написал ничего такого, что могло бы кому-нибудь повредить. Даже в «Лимонове». Эдуард Лимонов – публичная фигура, и мне все равно, что он думает о моей книге, но он ею, как я уже сказал, вполне доволен.
О странных состояниях сознания
– Одна из ваших первых книг называлась «Берингов пролив» и была посвящена такому жанру, как «альтернативная история», то есть фантастическим текстам о том, что было бы, если бы...
– Я тогда учился на историческом факультете, но об истории знал очень мало – и решил выбрать для диплома тему, которую знал лучше, чем мои преподаватели. В результате появилась на свет эта книга. (Смеется.) Если серьезно, это очень интересно – размышлять о том, каким был бы наш мир, если бы что-то пошло по-другому. Моя книга «Царствие», опубликованная во Франции только что, рассказывает о раннем христианстве, о первых пятидесяти годах после смерти Иисуса Христа. Как крошечная еврейская секта, у которой не было никаких шансов завоевать мир, превратилась в мощную христианскую религию? Для меня это великая загадка. Но именно так все и случилось, хотя история в любой момент могла пойти другим путем. Альтернативная история помогает избавиться от иллюзии исторической необходимости – мол, все могло быть только так и никак иначе. Конечно, если вы верующий, если для вас это воля Божья – тогда вопросов нет...
– Надо думать, увлеченность альтернативной историей привела вас к мысли написать биографию фантаста Филипа Дика, автора романа «Человек в Высоком замке» о мире, в котором Третий рейх победил во Второй мировой?
– Я заинтересовался Диком по двум причинам. Во-первых, это большой писатель, великий писатель, и не только в фантастике, но и в литературе вообще. Я убежден, что Дик столь же важен для нашего столетия, как Достоевский – для девятнадцатого. Мы не можем сказать, что Дик – прекрасный стилист, но то же самое нельзя сказать о Достоевском. Во-вторых, если сопоставить книги Дика и его жизнь, становится видно, что его романы, которые считаются абсолютно фантастическими, на деле тесно связаны с его жизнью. Я работал над книгой «Филип Дик: я жив, это вы умерли» с огромным удовольствием. Я был поклонником Дика, когда начинал работать над книгой, – и через два года, поставив точку, стал любить его романы еще больше. Такое редко бывает, когда пишешь биографию писателя.
– Персонажи Дика часто обнаруживают, что живут в фальшивой реальности. То же можно сказать о вашем романе «Усы», герой которого то ли носил усы, то ли не носил, – и эти усы словно отделяют ложную память от истинной...
– Совершенно верно, этот роман был написан под прямым влиянием Дика. Когда «Усы» вышли, многие критики сказали, что это кафкианская вещь. Критики – как собаки Павлова: читая странную книгу, они рефлекторно вспоминают о Кафке. Но «Усы» не имеют в Кафке никакого отношения, это история а-ля Филип Дик, а-ля «Сумеречная зона», фантастический сериал 1960-х годов... Меня интересуют странные состояния сознания. В моей жизни были периоды, когда я принимал наркотики, кроме того, искаженное восприятие мира – очень интересная штука.
– Вы сами сняли по «Усам» фильм. Насколько трудно снимать кино по своему роману?
– Я не переживаю, когда кто-то другой снимает фильм по моей книге и что-то меняет. Это кино, делайте что хотите, я не вмешиваюсь. «Усы» первоначально хотели снимать другие режиссеры, к ним подступался даже один американец, но – не сложилось. А у меня уже был кинематографический опыт, и я подумал: почему бы и нет? Боюсь, попытка мне не удалась. Книга все-таки лучше фильма, в тексте есть что-то такое, что не работает на экране. Фильм получился неплохим, но в книжной форме эта история – сильнее.
– В 2010 году вы были членом жюри Каннского кинофестиваля. Это весьма почетная обязанность...
– Да, и я получил массу удовольствия. На деле в разное время я видел Канны под самыми разными углами: как журналист, как автор книги, экранизацию которой показывали на фестивале, как сценарист, режиссер, наконец, я вошел в состав жюри. Потрясающий опыт: две недели смотришь хорошие фильмы, обсуждаешь их с интересными людьми... Я не хотел бы так жить все время – ей-богу, я бы с ума сошел, если бы не мог даже дверь открыть сам! – но провести так две недели было любопытно.
– Как вы уже сказали, ваша новая книга – о христианстве. Вы верующий?
– Нет. Я был очень религиозным человеком на протяжении нескольких лет, но это было давно. В книге я рассказываю и об этом тоже. Другое дело, что до сих пор, уже не будучи верующим, я неравнодушен к месседжу, который несет Евангелие. В церковные догмы я не верю, но Новый Завет для меня очень важен. Это для меня главный вопрос: даже если мы – я и мой читатель – не являемся верующими, что оставили нам в наследство два тысячелетия христианской веры? «Царствие» – частично автобиография, частично книга об истории христианства. И еще – размышления о том, что осталось от веры в нашем сознании.
Эмманюэль Каррер
• Родился 9 декабря 1957 года в Париже, окончил Институт политических исследований. Опубликовал первую книгу – биографию Вернера Херцога – в 1982 году.
• Автор пяти романов и нескольких документальных книг, в том числе «Изверг» (2000), «Русский роман» (2007), «Лимонов» (2011), «Царствие» (2014). Книги «Зимний лагерь», «Изверг» и «Усы» экранизированы, последнюю картину снял сам Каррер. Он является также режиссером и автором сценария ряда теле- и документальных фильмов.
• Лауреат множества литературных наград, в том числе – престижнейшей награды «Ренодо» за книгу «Лимонов».
— Часто приходится слышать от коллег-критиков, особенно тех, кто специализируется на жанровой литературе: негде печататься, нет площадок для развернутых высказываний... Однако у вас, судя по библиографии, особых проблем с публикацией статей на самые разные темы не возникает. Как добиться такого результата? «Писать надо лучше»?
— То, что «писать надо лучше» — это не обсуждается, это универсальный совет для всех случаев жизни. Но я, пожалуй, соглашусь с жалобами, что каналов публикации становится все меньше. Вот в середине нулевых в моем распоряжении были с одной стороны специализированные журналы о фантастике — питерский «Полдень», киевская «Реальность фантастики», запорожский «Порог» — а с другой стороны, интеллектуальные журналы, находящиеся в нише между литературными и научными — для меня важнейшим был журнал «Свободная мысль», бывший «Коммунист». Так вот, все упомянутые издания прекратили свое существование. Теперь для меня остался почти единственный канал для публикации — это так называемые «толстые» литературные журналы. Пока этого хватает, но они не резиновые, и это, можно сказать, «последний бастион». Все эти журналы нерентабельные, живут за счет госдотаций, то есть система уязвима. А их аудитория является для меня загадкой, особенно аудитория любимой мною петербургской «Невы» — иногда мне кажется, что этот журнал не читает никто, кроме его авторов.
Что можно посоветовать критикам? Как показывает опыт, успех в сфере публикаций — равно как и в любой сфере — на две трети зависит от налаженных связей. Иногда хорошие связи могут оказать неожиданную услугу. Я много лет был знаком с одним провинциальным издателем, никогда не рассматривал его как канал публикации статей — и тут вдруг недавно получил от него предложение писать послесловия к издаваемым им фантастическим романом. Тоже и форма самовыражения, и небольшой заработок. Бумажная пресса вымирает, однако существует мир интернет-изданий. Беда в том, что большинство этих изданий не публикует критики и не интересуется фантастикой. Но эта проблема преодолима, и способ решения ее — налаживание связей. Нужно выходить на редакторов все новых изданий, нужно вести с ними диалог, нужно уговаривать их публиковать не совсем форматные для них вещи, пробовать новые рубрики. Нужно следить за появлением новых проектов, как в сети, так и на бумаге. Так постепенно можно завоевывать место под солнцем.
Но отдельная проблема — что вы, фантакритики, несете обществу. Просто знакомите с новыми публикациями? Это, на мой взгляд, слишком узкая задача. Литературная критика всегда в России была сильна тем, что она была наполовину публицистикой, что она вместе с писателями обсуждала важные вопросы жизни, поднимавшиеся в книгах. Вот в этом направлении, на мой взгляд, и должна развиваться критика — то есть вести экспансию на поляну публицистики, колумнистики, эссеистики, даже репортажного жанра — благо в фантастике всегда много мероприятий.
А вообще будущее нас, производителей текстов, видится мне туманным. Другое дело, что каналы, чтобы делиться своими мыслями будут всегда — хотя бы соцсети.
— Помимо прочего, вы занимаете должность координатора Ассоциации футурологов. Понятно, что общество меняется комплексно: экономические и социальные отношения, новые технологии, геополитика — все это увязано в один пучок, с кондачка тут не разберешься... И все же: на какие неочевидные аспекты вы посоветовали бы обратить внимание нашим фантастам?
— Я бы ответил на этот вопрос так: пусть обратят внимание хоть на какие-нибудь аспекты, но только всерьез. Фантастика не может не поднимать серьезных общественных проблем, и непростительным грехом большинства российских фантастов является то, что они считают позволительным относиться к ним по-дилетантски — и при этом фиксировать это свое дилетантское отношение в литературе. Если совсем просто: фантасты, читайте нон-фикшен. Нужно понять, что мы живем в очень сложной реальности. И особенно, конечно, удручает отсутствие интереса именно к социальным вопросам: при написании романов о будущем все считают нормальным, что умопомрачительная техника будет сочетаться с современными или даже архаичными политическими, экономическими и прочими отношениями.
— Англо-американская фантастика зародилась в начале XX века как разновидность палп-фикшн, бульварного чтива, откровенной дешевки — и постепенно усложнялась вплоть до «новой волны», киберпанка, «новых странных», Нила Стивенсона, Питера Уоттса, Грега Игана, Чайны Мьевиля... Отечественная фантастика за последнюю четверть века претерпела обратную эволюцию: от «четвертой волны» с ее сложными формальными экспериментами и морально-нравственными исканиями, от раннего Лазарчука, Рыбакова, Столярова, Лукиных, Покровского, Штерна, Успенского — к «сточкерам» и «попаданцам». Исключения, конечно, встречаются, но статистически малозначимые. На ваш взгляд, в чем причина такого тотального опрощения?
— Прежде всего, не соглашусь с вашей оценкой. Тут мы имеем дело как раз с той ситуацией, когда потомки стоят на плечах предков и от этого сами видят дальше. При всем уважении к поздним советским авторам, не надо все-таки забывать, что на их творчестве сказывались два фатальных обстоятельства советского времени: нехватка нужной информации, книг, литературных образцов — и цензура, не позволяющая не только говорить, но и думать о некоторых вещах. В XXI веке в русской фантастике проявилась целая плеяда совершенно уникальных по своим достоинствам и при этом высокоинтеллектуальных авторов — это и супруги Дяченко, и Андрей Валентинов, и Леонид Каганов, и Виктор Пелевин, и Алексей Иванов, и Ольга Славникова, и Владимир Сорокин. После выхода романа «Будущее» к этой плеяде совершенно неожиданно пришлось причислить и Дмитрия Глуховского. Шамиль Идиатуллин свои романом «СССР (тм)» дал уникальный пример продуманной и разработанной в мелочах социальной утопии. Андрей Мартьянов дает примеры редкой тщательности работы с историческим материалом. Да, еще должен девушек назвать: Ольгу Онойко и Анну Старобинец. Я берусь утверждать, что ни один писатель «четвертой волны» не дает такой насыщенности социальными смыслами, какие есть в лучших романах Пелевина, или такого литературного языка, какой мы видим в «Легкой голове» Славниковой. Да даже и Лукьяненко — хотя это и популярный писатель, но в своем жанре это настоящий мастер. Одним словом, если мерить лучших с лучшими — никакого падения не произошло. Но что произошло? Во-первых, увеличилась общее количество издаваемых книг — то есть статистически «лучшие» стали действительно меньшей долей в литературном потоке. Во-вторых, общество окончательно утратило тянущийся с советского времени заряд сциентизма, просветительства, если угодно, «культа разума».
Таким образом, интеллектуальные усилия отдельных писателей стали как бы рассеиваться: если вы хотите быть умным, хотите демонстрировать свой ум или свою эрудицию, вы можете это делать, но это будет вашей личной прихотью. Эта прихоть не будет поддерживаться ничем — ни мнением коллег, ни вкусами читателей, ни каким-то потенциальным попаданием в общекультурные тренды. Эта обстановка не делает интеллектуальных писателей менее интеллектуальными, но она накладывает отпечаток на их творчество: им становится не стыдно опускаться до халтуры, до участия в «конвейерных» межавторских проектах, они не стесняются высказывать дилетантские мнения по любым вопросам, они не стараются быть в контексте — это видно, и тут проявляется нынешнее состояние российского общества, которое, говоря условно, активно возвращает церковь на место науки. Отдельно стоит сказать о формальных стилистических экспериментах. По-видимому, тут мы имеем дело с общими закономерностями литературного процесса — в нем однажды наступают революционные эпохи, когда все принимаются экспериментировать, а потом все входит в колею. На рубеже 1980-1990-х годов была эпоха постмодерна, экспериментировали все, и фантасты тоже. Но та эпоха закончилась — причем закончилась в общепланетарных и общелитературных масштабах, оставив после себя некоторые приемы и, кроме того, размытые границы между фантастикой и «мэйнстримом» — причем размытые больше благодаря экспансии фантастики в мэйнстрим. Ну, об этом так же странно сожалеть, как и о том, что кончилась эпоха авангарда 1920-х.
Хочу особо отметить. Лучшая фантастика всегда размышляет о перспективах общества. Если эти перспективы не нащупываются, то мысль писателей рассеивается на пустяки.
облако тэгов
